Сновидения

      Шинобу нравилась Мэй.       До появления Кавасаки в поместье было скучно, а, если быть точнее, обычно. Ничего не происходило, исключая грандиозные торжества, которые случались раз в тысячелетие. Мысли о демонах, унылые, белые стены больничных комнатушек поместья, да тошнотворный запах бутыльков с лекарствами — всё это ежедневно преследовало молодую женщину. От заката до рассвета — долго, тоскливо и серо. Шинобу скучала, покрываясь ежедневно пылью и плесенью, теряя интерес к происходящему. Выводя красивые закорючки в самодельной рукописной книжке, она фиксировала каждый день, громко вздыхая, словно пыталась обратить внимание всех окружающих на беспредел происходящего.       Она знала семью Кавасаки заочно, но никогда не была знакома с ними лично. И, обуреваемая липкими слухами, сочла нужным и вовсе с ними никогда не общаться. Более того, избегать любых ситуаций, когда пришлось бы жать руки и иметь общее дело.       Очень даже зря.       Когда Кавасаки нагрянули в поместье бабочек, Шинобу удивилась. После — начала раздосадованно кряхтеть, как старуха, нервно кусая ногти, что было для неё несвойственно. Потом и вовсе не заметила, как стала искоса приглядываться к ним. Осторожно и на цыпочках. К ней. К Мэй Кавасаки. Шинобу была приверженцем старых традиций и ко всему новому относилась с неодобрительной опаской, но любопытство всё перевешивало.       Раз за разом, изо дня в день, в сердце Шинобу начали поселяться доверие, тепло и привязанность, давно позабытые ею. Мэй будоражила светлые чувства, и это вызывало искреннее непонимание. Осознание и ответ пришли намного позднее, когда девушка, которую Шинобу в душе уже называла приятной собеседницей, впервые рассмеялась. Смех этот, столь звонкий и счастливый, разбил сердце мечницы на миллион осколков, леденящей болью пройдясь по израненной душе. Ведь Мэй смеялась, как милая, прелестная сестра Шинобу — добрый человек из прошлого, давно покинувший этот мир. Понимание, столь колючее и невыносимое, вгоняло в отчаяние — жгучее и разрушительное, от которого срывало дыхание и кололо сердце. Молодая бабочка злилась на себя и свои мысли, кипела в душе, но так и не решилась отстраниться. Наоборот, позволила себе подступиться только ближе. Почему она так поступила, ответить Шинобу так и не смогла. И не прогадала в своём выборе. Ведь общество сердечной, милой Мэй оказалось спасительным дуновением холодного, освежающего ветра, отгоняющего все горести и печали. Сердце молодой мечницы начало оттаивать, а на душе, наконец, расцвели первые полевые цветы. Шинобу менялась и согревалась, отыскав в лице Кавасаки ближнего товарища. По крайней мере, в это ей хотелось верить.       «Я всего-то пару раз с ней пообщаюсь… — однажды подумала Шинобу. — Ничего не случится, — убеждала она саму себя и даже представить не могла, что отыскала человека, с которым будет дружить всю оставшуюся жизнь».

⋇⋆✦⋆⋇

      В небольшой, светлой комнате, стены которой сияли белизной, а окна были распахнуты, находились двое. Одна из них, Мэй, сидела на аккуратно заправленной больничной койке, держа в руках холст. Она прятала своё румяное лицо в длинных, густых косах и быстро дышала, как маленькая птичка, будто бы от волнения или каких-то других тревожных чувств. Рядом с ней, словно гора, сидел крепкий и широкоплечий Кёджуро. Он ласково склонил голову и наблюдал за ней с заботой и вниманием.       Поместье бабочек перестало обмениваться письмами с домом Ренгоку. Это произошло внезапно, как по щелчку пальцев, и Мэй перестала часто навещать семью солнечных мечников, что её огорчало. Однако в этой ситуации было и что-то приятное: Кёджуро, найдя множество возможностей и причин, почти каждый день навещал дом бабочек. Слухи и сплетни больше не занимали праздных обитателей, и к его частым визитам они относились с простотой и снисходительностью. Даже Шинобу, известная своими лукавыми взглядами, почти не проявляла их!       Ренгоку, сохраняя бодрый вид, яростно пытался доказать, что его странствия, как называла их Шинобу, имели особое значение: то он спешил вернуть холст с семейным портретом Ренгоку, оставленный Мэй, то Сенджуро, скучая и вздыхая, передавал через старшего брата гостинец с домашними сладостями. Все эти бесконечно забавные причины согревали сердце.       — Как красиво! — воскликнул Кёджуро, и это было уже шестое «красиво» за день. — Матушка выглядит точно так же, как и на фотографии!       — Спасибо, — смущённо ответила Мэй, и её голос слегка дрогнул.       «Щёки мои, только бы они не горели так сильно, — беспокойно думала она. — Как же сердце поёт! Как же сильно бьётся. Когда Кёджуро рядом, все здравые мысли разом покидают мою голову! Почему из всех бесчисленных душ, возможных лиц… именно Кёджуро? Почему сердце моё сладостно трепещет, стоит устам произнести его имя? Одно ясно — я была и буду счастлива с ним! Сегодня, завтра, сквозь годы, всегда. Сердце выбрало его, моё солнце! И с каждым днём чувства мои будут только крепнуть!»       — Мэй! Ты не голодна?       Койка заскрипела под тяжестью мужского тела, когда Кёджуро чуть склонился в её сторону. Теперь их плечи почти касались друг друга.       — Что? — Мэй удивлённо оторвалась от рисунка, заинтересованно взглянув на Кёджуро. — Нет. А ты голоден?       Она заулыбалась, склонив голову набок. Он светло улыбнулся в ответ, повторив её жест. Почему-то тема еды в их кругу была особенно острой и актуальной, требующей незамедлительного обсуждения.       — Нет! Пока что! — громко и бодро воскликнул он, не отводя от неё взгляд. — Но потом нам надо поесть! — деловито заключил он.       — Хорошо.       Мэй вновь повернулась к портрету семьи Ренгоку, который намеревалась закончить в ближайшее время. Но вернуться к своему делу так и не смогла.       — Мэй!       — Что такое, Кёджуро? — с тихим смешком отозвалась она. Эта ситуация её забавляла.       — А ты замёрзла?       Мэй опять оторвалась от портрета, на этот раз отложив его окончательно в сторону.       — Нет, — не без улыбки ответила она, хитро сощурившись.       Он вновь повторил её движение — хитро-хитро сощурился в ответ. Кёджуро пытался заботиться о ней, и Мэй это понимала, с нежностью принимая его заботу. Забота его казалась до дрожи неловкой, как и её — осторожной, неуверенной, тихой-тихой и такой бытовой: накормить, согреть, узнать о здоровье — важные пункты для Ренгоку, стоило ему завести разговор с Мэй.       — Мне кажется, что замёрзла! — Скинул он со своих плеч белоснежный плащ с яркими языками пламени. После, не теряя и минуты, обмотал её им. Мэй рассмеялась, но плащ не скинула.       Многое между ними стремительно менялось, и это понимал каждый из них. После тех желанных объятий прошло немного времени, но даже этого хватило, чтобы растопить лёд, сковывающий все порывы и желания. Мэй перестала убегать от самой себя, отрицая очевидное — яркие и жгучие чувства к Ренгоку. Кёджуро стал решительнее в своих действиях — не настолько, чтобы переступить на что-то большее, но достаточно, чтобы двигаться к нему. Он был мил в своих отчаянных попытках проявить тепло. Теперь он смотрел на неё совершенно по-новому — с особым интересом и сладким трепетом. Кёджуро хотел касаться её, как и она его, но делал это с особой опаской, словно любое неосторожное движение было смертельно опасно. Мэй замечала всё: неловкий вздох, взгляд, движение. Она видела и открывалась навстречу — ласково, заботливо и без спешки. Потому что она знала, хотя и частично, что могло терзать беспокойную душу Кёджуро — непонимание из-за непреодолимой тягости. Ведь только она одна на свете знала, что их знакомство имело более глубокий характер и питало корни из далёких, сказочных миров.       В её мыслях, столь сумбурных и беспокойных, мимолётно скользил ещё один образ, болью сдавливающий душу. Такой же важный, памятный и бесконечно колючий. Санеми… Он смотрел на неё с голодом, как дикий зверь на лакомый кусок мяса, и это пугало, сбивало с толку и доводило до ледяной дрожи во всём теле. Ей хотелось спрятаться, прикрыться, отвернуться. Лишь бы не чувствовать каждым сантиметром кожи его колючее, цепкое внимание. Холод с каждым вздохом только рос, перерастая в снежную бурю. Однажды её сознание осенила догадка, что эта колкость, столь резкая и необоснованная, навевала вкус обиды.       «Но из-за чего? Неужто он узнал во мне ту самую Мэй из мира грёз?» — думала она.       Однажды она пыталась поймать его в поместье. Схватила его за локоть, и он посмотрел на неё так странно, из-за чего вмиг стало неловко! Он блуждал своим взглядом по её лицу, останавливаясь на губах — аж в дрожь бросало. Она хотела поговорить, а он только зарычал и пригрозил держаться подальше.       — Спасибо за заботу, — мягко добавила Мэй.       — Может, матушке добавить букет цветов? — Наконец, Кёджуро отвёл от неё свой взгляд, вновь обратив внимание на семейный портрет.       — Да, я думала об этом. Фон тоже. Наверное, цветочное поле…       «Возможно, один из пейзажей, который нам довелось лицезреть в мире грёз?»       Кёджуро на какое-то время задумался, а после выпалил:       — Незабудки! Давай везде добавим незабудки!       «Незабудки! Мамины любимые цветы, а ещё…»       Вздох со свистом слетел с её уст, и она не смогла скрыть удивление.       — Ведь мы впервые встретились в поле, где цвели незабудки! — бодро воскликнул он и вмиг стих, осознав сказанное. — А. Нет. Мы не там встретились! — На его лице яркими красками отразилось негодование, будто секундами ранее он свято верил в истину собственных слов, а сейчас сомневался в их подлинности. — Не там же?       «Ты вспоминаешь меня?»       Тонкий огонь скользнул по ней, она не удержалась от восторга во взгляде. Крохотная надежда поселилась в душе, и она доверилась своим ощущениям, накрыв мужскую ладонь своей. Он не мог воспротивиться её очарованию и смущённо улыбнулся, поджав губы.       — А вдруг… если там?       Лицо Кёджуро вмиг преобразилось после её слов, став более растерянным.       — К тебе вернулись воспоминания?       «Нет, мой родной!» — слёзно воскликнула она в мыслях и с трудом подавила свои эмоции.       — Может быть, — лукавила она, оставаясь не Мэй из мира грёз, а Кавасаки, которая утратила все свои воспоминания.       — Почему ты никому не рассказала? — задал он очевидный вопрос.       — Тогда мне бы пришлось вернуться, а я не хочу этого.       И это очередная грустная правда. Она всё ещё была временной гостьей поместья бабочек.       — Из-за чего?       — Из-за кого, — сказала она.       Потом протянула руку и коснулась щеки спутника — тот не воспротивился. Поддавшись неизвестным чувствам, он прильнул щекой к её ладони, сократив мизерное расстояние до такой степени, что можно было ощутить жар друг друга.       — Расскажи, как мы встретились.       Он потёрся лицом о мягкую ладонь, выдав свою беспомощность, столь яркую и трепетную, несвойственную ему ранее.       «Что со мной…» — думал Кёджуро, таял и терялся, как маленький зверь.       Он изнывал от собственных чувств. Его тянуло, он желал большего, душа его горела и пылала странным пламенем. Ему хотелось касаться её, ощущая каждый сантиметр кожи. Ласкать, прижимая к сердцу Мэй, вдыхая сладость её тела. Заключить в крепких, нерушимых объятиях, навсегда оставив рядом с собой. Кёджуро Ренгоку не понимал природу своих чувств, словно всё это принадлежало кому-то другому, но только не ему.       «Я не понимаю своё сердце».       Она неохотно произнесла:       — Ты должен вспомнить сам.       Внутри неё бушевал страх, доходящий до дрожи в коленях. Она боялась, что Кёджуро, узнав о сказках мира грёз, может отдалиться от неё. Мысль о его потере была невыносимой.       — Пожалуйста, вспомни, — тихо попросила она, прижимаясь головой к его груди.       Кёджуро глубоко вздохнул и с чувственным вниманием посмотрел на неё сверху вниз. Его рука нерешительно потянулась к её волосам, но нежный порыв был прерван приближающимся топотом и прерывистым дыханием.       Они мгновенно отстранились друг от друга, словно их застали на месте преступления.       — Вас ищет госпожа Шинобу! — выпалил вбежавший в комнату юноша. — Это срочно!       Он взволнованно посмотрел на Кёджуро. Это был Танджиро Камадо, маленький ураган, который перевернул всё поместье бабочек с ног на голову.       «Сколько же шума и хлопот он принёс с собой! — подумала она. — Не только спас свою сестру, обратившуюся в демона, но и взял её с собой на каждую миссию! Это было беспрецедентно, и все обитатели поместья были в шоке. Однако, несмотря на все обстоятельства, им сохранили жизнь и позволили проявить себя. Как именно — оставалось загадкой. Но случай был действительно необычным — демоница не питалась ни кровью, ни плотью. Человеческая кровь не вызывала у неё голода! Сам мальчик оказался приятным — искренним и добродушным. Сейчас он, как и я, стал временным гостем в поместье бабочек».       — Мне пора! — громко объявил Кёджуро, прервав её размышления. — Ещё увидимся! — добавил он с невозмутимой улыбкой.       Она слегка кивнула, и румянец на её щеках выдал истинные чувства. Кёджуро, подпрыгнув, быстро покинул комнату, бросив напоследок внимательный взгляд на Танджиро. Оставшись наедине, они с Танджиро обменялись неловкими улыбками, не зная, куда деть глаза. В такие моменты она не всегда понимала, стоит ли завязывать разговор или лучше промолчать. Это был как раз тот неловкий случай.       Танджиро оказался смелее и первым нарушил молчание:       — Очень красиво получается, — сказал он, подходя ближе и обращая внимание на её холст.       — Правда? Спасибо, — ответила она, сияя от радости. — Как твоя сестра?       Танджиро осторожно сел на кровать напротив неё.       — Ах, с ней всё в порядке! — воскликнул он, нервно проводя ладонью по лбу и волосам. — Спасибо.       — Значит, вы сможете отправиться на миссию? — спокойно продолжила она, аккуратно положив ладони на колени.       Тёплый ветер, ворвавшийся в комнату, слегка колыхнул её длинные волосы, и она довольно сощурилась.       — Да! — бодро ответил он, но затем добавил тише: — Наверное…       Она искренне удивилась, ведь казалось, что многое уже должно было разрешиться между юным охотником и его соратниками.       — Что-то случилось?       — Не знаю, то есть, не понимаю… Меня направили сюда для восстановления, мисс Мэй, — юноша, охваченный откровением, начал быстро говорить, нервно морща лоб. — Когда речь зашла о нашем будущем, все вокруг стали волноваться.       — Волноваться?       — У меня очень хороший нюх. — Улыбнулся охотник, вызвав у неё непреодолимый смешок. — Наверное, это звучит странно.       — Нет, нисколько, — она хохотнула. — Разве что чуть-чуть.       Танджиро тихо засмеялся в ответ. Некоторое время они помолчали, каждый погрузившись в свои мысли. Теперь она понимала, что чувствовали бабочки, когда она появилась на пороге — громкая, взъерошенная, такая же суетливая, как и Танджиро. С появлением этого мальчишки всё привычное отошло на второй план. Трудно было сказать, хорошо это или плохо. Такова судьба тех, кто связан с охотниками — вальсировать на грани между мирной жизнью и рядом непредсказуемых событий.       «Мне действительно нравится Танджиро, — подумала она, улыбаясь своим мыслям. — Хочется верить, что у него всё сложится наилучшим образом».       Она повернула голову в сторону окна.       — От вас необычно пахнет, — неожиданно тихо начал охотник.       Она оторвалась от созерцания вида за окном и с удивлением посмотрела на собеседника, не без улыбки.       — Правда? И как же я пахну?       — Не могу объяснить, — Танджиро был искренен в своих рассуждениях. — Необычно. Запах как будто похож и не похож на что-то.       — Тогда… сочту это за комплимент? Если запах необычный. Раз уж ты здесь задержишься, могу потом и тебя нарисовать. — Её взгляд скользнул по изображению семьи Ренгоку. — С твоей сестрой.       Юноша чуть не подскочил на месте и радостно воскликнул:       — Правда? Можно?       — Конечно.       Быстротечный разговор неожиданно увлёк их с Танджиро. Ноги несли их в неизвестном направлении, но они не обращали на это внимания — дружеская и весёлая беседа воодушевляла и дарила радостное тепло, поднимая их на сильных, белоснежных крыльях. Пели соловьи в лучах заката, а вместе с ними и их души. В такие моменты хотелось дышать полной грудью, широко улыбаясь, и жить всеми красками. Танджиро с чувством рассказывал о мирных днях прошлого, когда его близкие были ещё живы, а младшая сестра не обратилась демоном. Она же в основном слушала, лишь изредка делясь впечатлениями о жизни в поместье бабочек. Однако, любой идиллии рано или поздно приходит конец.       — Вы тоже чувствуете это? — неожиданно прошептал юноша.       — Что? — встревоженно спросила она, глядя на него.       Холодный ветер хлестнул по их щекам, и тревожные чувства мгновенно овладели их сердцами, словно случилось что-то неладное. Они встревоженно переглянулись. Не говоря ни слова, они ускорили шаг, направляясь к центральным воротам поместья бабочек, от которых исходили тёмные и тягучие эмоции. Надвигалась зловещая грозовая туча, от которой стучали зубы и всё нутро сжималось от ужаса. В воздухе трещало волнение. Птицы и ветер перестали шелестеть своей дивной песней. Всё вокруг замерло, притаилось, словно ожидая беды.       «Что-то надвигается! — кричала её интуиция. — Что-то очень плохое!»       Они с Танджиро резко остановились перед воротами, крепко стиснув зубы. Юноша заслонил её своим телом, неосознанно схватив за запястье. В двадцати шагах от них стояла старуха — совсем немощная и тощая, держащая в руках букет лаванды. Алые лучи заката окрасили её грязное кимоно яркими кровавыми красками. В мутных, сальных глазах-бусинках искрилось нечто зловещее. Она с трудом сглотнула и коснулась свободной рукой кинжала Шинобу, который всегда носила с собой. Знакомое чувство, которое она хотела навсегда забыть, снова заиграло в её сердце. До боли ненавистное, ужасом и льдом сковывающее душу. То самое, которое она испытывала, встречая недобрых обитателей в мире грёз.