Сновидения

      Ночь была не менее прекрасна и ужасна, чем день, но слышалась она лучше и пела ярче в своём откровении. В это время бесстыдно обнажались людские страсти, звеня в такт колоколам вместе со звёздами. Чем темнее и холоднее становилась ночь, тем острее будоражили желания человеческий ум. Оставалось только молиться, с чувством благоговения и ужаса возводя лик к небу, чтобы ясность человеческих сердец оказалась сильнее демонического искушения. Мир словно сокрушился и погрузился во тьму, начав отбивать свой ритм в унисон с таинственной ночью, усыпанной яркими огнями и красками уличных фонарей. Из своих укрытий повылазили местные торговцы и зазывалы, скованные жадностью. Обычные зеваки, опьянённые местными красотами, кутались в тяжёлые одеяния, лихорадочно похлопывая по карманам с вещами. Суетливая толпа, заполнившая рыночную тропу, жужжала разными голосами, как назойливые пчёлы у ложки мёда. Молодая девушка, лестно улыбаясь пожилому господину, убеждала его, что шёлк с золотым отливом отлично сядет на её худенькую фигурку. Поодаль, ласково переговариваясь, стояли супруги, выбирая детские пелёнки. Низко громыхая, пронеслась мимо тучная дама, придирчиво окинув беглым взглядом собравшуюся толпу. У каждого, кто заглядывал сюда, были свои цели и истории — конкретные и жадные, которые не терпели отлагательств, или, наоборот, случайные и спонтанные, чем-то умиляющие своей наивной простотой, как у неё и Кёджуро.       — Спасибо. — Мэй смущённо коснулась кончиками пальцев аккуратного гребня, напоминающего своим жёлто-алым окрасом ласковые язычки пламени. — Мне нравится.       Стоило ей тайно восхититься гребнем, окинув его беглым взглядом, как мечник тотчас подсуетился. Порывисто подлетев к громкой торговке, он приобрёл маленькую прелесть, суетливо вложив её в ладошку Мэй. После этого мужчина пытался скупить всё, на что падал её случайный взгляд, из-за чего ей вовремя пришлось охладить его пыл.       — Я рад! — бодро воскликнул Кёджуро. — Очень, — добавил он чуть тише и осторожно перехватил её свободную ладонь, нежно поглаживая пальцами.       Кёджуро был ослеплён собственными чувствами, испытав одновременно радость и страх, встретившись лицом к лицу со своим истинным счастьем. Все важные слова, которые он должен был давно сказать, застряли комом в горле и никак не вырывались из уст на волю. Он сторонился перемен, но догадывался, что они неизбежны. Внезапно произошло нечто непростое и удивительное, тревожащее представление об обычном — Мэй Кавасаки. За ней волоклась тень, таящая в себе жуткие тайны, в которые было боязно окунуться с головой. Но более пугало, что все эти мрачные загадки могли исчезнуть вместе с дорогой сердцу женщиной. А с её уходом вновь вернулось бы тяжёлое одиночество, от которого леденело сердце. Кёджуро был готов поверить в любое чудо, которое могло оправдать существование Мэй в его жизни. Будь на то магическое переплетение судеб или коварная уловка демона. Самое главное, чтобы прекрасная госпожа, завладевшая его сердцем, всегда оставалась рядом. Он отчаянно дрожал, сделав шаг навстречу неизвестности ради совместного будущего с той, от чьей доброй улыбки трепетала душа.       Ренгоку с трудом подавил в себе все самые жадные порывы, сохранив нерушимую стойкость. Ещё немного. Совсем чуть-чуть! Не было бы в поместье излишне любопытных глаз и ушей, он бы давно сжал её, его милую Мэй, в своих ласковых объятиях, да утонул бы в нежности долгих и откровенных разговоров — об их прошлом. Но Мэй всё молчала и ни разу не заговорила о грёзах, поэтому мечник держал себя в руках, не позволяя того, что могло бы спугнуть девушку с самой прелестной улыбкой на свете. Он ещё успеет нацеловать её румяные щёки, прижать к груди её хрупкое тело и поверить в любую историю, которую она расскажет — если захочет рассказать. Всё что угодно, только бы милая Мэй никуда не исчезла. Кёджуро Ренгоку был бесконечно слаб перед женщиной, в которую оказался безнадёжно влюблён.       С ужасом для себя он осознал, что не представлял, как жил без девушки из грёз всё это время. Её появление оказалось настолько естественным и привычным в жизни мечника, словно так всегда было заведено в мире. Летом тепло светило солнце, зимой беспощадно щипал мороз щёки, а Мэй всегда находилась где-то рядом — в сердце и мыслях. Когда он начал к ней привязываться? В момент, когда она светло и звонко рассмеялась? Или, возможно, завидев её впервые в грёзах — очаровательную, нежную и такую прекрасную? В любом случае, его сердце, покрытое паутиной горечи и печали, наконец, затрепетало, ожило и вспыхнуло горячими чувствами.       — Так ярко! — Мэй восторженно обернулась по сторонам. — Как же хорошо, что мы решили потянуть время и насладиться прелестью ночного рынка.       — Да? — Он сменил задумчивое выражение лица на воодушевлённое. Склонившись к ней, он заботливо проговорил, едва ли не касаясь шершавыми губами её уха. — Ты никогда не была здесь?       — Ах, нет, только днём.       Её щёки обдало жаром. Она суетливо отвела взгляд в сторону, чувствуя, как начала задыхаться от волнения. Она не знала, как себя вести рядом с Кёджуро после того, что произошло между ними. Кто они теперь друг другу? Ренгоку об этом молчал, сохранив непоколебимое спокойствие — это сбивало с толку! Выпрямившись, Кёджуро казался безмятежным и счастливым, таким же бодрым и энергичным, как и всегда. Ей хотелось поговорить, как простым людям — легко и непринуждённо, раскрыть всё, что теплилось на дне сердца — здесь и там, в грёзах. Трепетно заглянуть в глаза и коснуться дрожащими пальцами грубой мужской щеки. Но нужный момент для самого важного разговора никак не наступал. То Сенджуро неожиданно врывался на задний двор поместья, нетерпеливо пища с портретом в руках, то неожиданно вся улица оживлялась толпой любопытных глаз, заигрывая хороводом огней.       — Меня Шинобу после захода солнца из поместья не выпускает, — добавила она, подавив тихий смешок, вспомнив ненароком знакомый силуэт молодой мечницы. Как же дорога и ценна была ей её внимательная строгость!       Иногда в мыслях ей хотелось назвать Шинобу старшей сестрой, возможно, даже любящей мамой — настолько тёплой и семейной её забота ей казалась. Ей хотелось отплатить той же монетой, быть внимательной и чуткой к терзаниям молодой женщины. К несчастью, Шинобу оказалась дверью, закрытой на тысячу замков. Иногда, беседуя по вечерам за чашечкой чая, она ловила себя на осознании, каким же пустым и одиноким был взгляд мечницы, стоило той на мгновение призадуматься. Она была храброй и волевой героиней, вызывающей восхищение и гордость. Но Шинобу всё ещё оставалась обычным человеком, который по вечерам снимал свои рыцарские доспехи, обнажая уязвимость. У милой бабочки тоже были свои боли, страхи и переживания, о которых она не решалась рассказать даже самому близкому человеку. Когда-нибудь лёд, сковывающий её сердце, окончательно растопится, и прекрасная Шинобу поведает свою историю, не тая истинные чувства. Ради этого момента она была готова терпеливо ждать, держа рядом её любимое печенье и старый добрый плед, которым могла укутать в тёплых объятиях.       Призадумавшись, она расслабилась, не заметив, как её походка стала неуклюжей и ленивой. Растеряв всю внимательность, она отвлеклась на уличные фонари и чуть не врезалась в случайного прохожего. Благо, внимательный спутник среагировал быстро и вовремя притянул её к себе.       — Прошу прощения! — Она смущённо вцепилась в Кёджуро, кивнув невысокому худощавому мужчине.       Её проницательный взгляд с любопытством скользнул по одежде незнакомца. Внимание привлекло алое кимоно, ярким пятном выделявшееся в толпе спешащих прохожих. Внезапно её сердце забилось быстрее, охваченное тревогой и странным чувством дежавю. На мгновение её душу охватило предчувствие опасности.       — Всё в порядке, — спокойно ответил незнакомец, и на долю секунды его губы тронула загадочная улыбка. Он добавил шёпотом: — Вот мы и встретились снова… По ту сторону…       Но Мэй не услышала этих последних слов. Она подняла голову и встретилась с глубоким, пронзительным взглядом, от которого всё внутри неё словно застыло. Так на неё смотрели зловещие обитатели грёз…       Она с трудом удержалась, чтобы не отпрянуть. Незнакомец же, потеряв к ней интерес, расслабленно отвернулся и продолжил свой путь.       «Мы же никогда не виделись раньше? — подумала она, и странное чувство горько заскреблось на дне сознания. — Нет… показалось».       — Всё в порядке? — осторожно спросил Кёджуро, выведя её из клубка запутанных мыслей.       Она соврала.       — Да.       Остаток пути они шли молча, держась за руки. Каждый думал о своём, тихо наслаждаясь моментом.       Кёджуро заговорил, когда они уже дошли до поместья бабочек:       — Через несколько дней я отправлюсь на одну миссию, моя Мэй.       — Это опасно?       Она прикрыла глаза, когда его тёплая ладонь ласково скользнула по её щеке.       — Нет, — на этот раз соврал Кёджуро. Ведь любая миссия для мечника могла стать последней. — Всего-то прокачусь на поезде. Глазом не успеешь моргнуть, как вернусь!       — Возвращайся как можно скорее, — она с радостью приняла его ложь. — Пожалуйста.       Он смущённо огляделся вокруг, а затем, склонившись, нежно поцеловал её в лоб. В тот же миг её охватило яркое желание броситься ему на шею, ощутить тепло родного тела. Однако она с трудом сдержала порыв прильнуть к нему, и её сердце застучало сильнее, когда она предательски затрепетала от нахлынувших чувств.       Кёджуро, мгновенно уловив её настроение, посмотрел на Кавасаки с нежностью и заботой. Он хотел было заговорить, но его поспешно перебили:       — Ох! — прозвучал третий голос.       Они синхронно обернулись в сторону центральных ворот поместья, у которых, прикрыв рот ладонью, стояла Нана. Им пришлось неспешно отстраниться друг от друга — важный момент был упущен.       «Почему весь мир против нас именно сегодня!» — взвыла мысленно она, не скрыв раздражение.       — Поговорим, когда я вернусь после задания, — коротко шепнул Кёджуро, вмиг усмирив её недовольство.       Они обменялись мягкими взглядами, прежде чем спутник решился, наконец, развернуться и нехотя последовать обратно. Проводив взглядом его удаляющийся силуэт, она раздосадовано вздохнула, а затем резко обернулась. Нана, оцепенев на месте, продолжала таращиться на неё своими огромными рыбьими глазами, и она не понимала, почему вновь начинала нещадно злиться.       Яркая вспышка гнева на мгновение ослепила её разум, заставив окунуться в водоворот нелестных мыслей.       «Как же раздражают все вокруг, всё лезут отовсюду, мешаются, не дают покоя!» — Кавасаки скрипнула зубами, ей хотелось крепко обнять любимого мужчину, уткнувшись носом в его плечо, и ни о чём больше не думать! Пришлось пару раз выдохнуть, чтобы прийти в себя. Всё-таки было жестоко гневаться на бедную Нану. Она ни в чём не виновата.       — А вы…! — звонко пролепетала она, когда Мэй прошла мимо. — Вы… Вместе? — Нана неосознанно хотела ухватиться за рукав Мэй, но Кавасаки вовремя отошла в сторону, одёрнув руку.       Смелый и бестактный вопрос удивил, но Мэй всё равно ответила:       — Да. — По крайней мере, в это ей хотелось верить.       Отвернувшись, Мэй уверенно проследовала вглубь поместья. Молодая девушка огорчённо уставилась себе в ноги, но Кавасаки этого уже не видела.

⋇⋆✦⋆⋇

      Тусклый свет восковой свечи, горевшей на медном подсвечнике, едва достигал рук и подбородка Мэй, из-за чего её глаза в полумраке казались зловещими. Слабый ветерок шевелил её волосы, заставляя пламя дрожать. Раздражённая и тихо ворчащая, она осторожно приподняла ладонь, пытаясь защитить свечу от порывов ветра. На улице зашелестели ветви деревьев, словно исполняя зловещую песню, и тяжело ударялись о крышу дома. Наступила долгая, холодная ночь. Мэй плотнее закуталась в шерстяной платок, быстро пересекая тёмную часть внутреннего двора. В мрачном оцепенении она не могла заснуть, поэтому была вынуждена бродить по лабиринту поместья, несмотря на ночное время и унизительное беспокойство, которое поселилось в её сердце с момента ухода мечника. Тучи заволокли небо, скрывая звёзды, и лишь редкие проблески луны, выглядывающей из-за серых облаков, освещали её путь. Влажная трава шуршала под подошвами её туфелек, и этот звук в тишине дремлющего поместья казался оглушительным, как раскат грома в тихом майском небе.       Мэй осторожно скользнула взглядом по стройным деревьям глицинии и редким жёлтым пятнам, в которых с трудом можно было узнать цветы. Единственное, что выбивалось из привычной и простой композиции, — это маленькая чёрная тетрадь, одиноко лежавшая на энгаве. Она осталась бы незамеченной, если бы не серебристый свет луны, тоскливо скользнувший по поместью бабочек.       Неудержимое любопытство подтолкнуло Мэй неспешно направиться к загадочной вещице.       Внезапно загудел зловещий ветер. Мэй зажмурилась, закрывая собой одинокую свечу. В воздухе тут же появился знакомый запах лаванды, и она резко открыла глаза, щурясь и напряжённо всматриваясь в темноту. Она услышала, как что-то слабо шевельнулось вдалеке, но резко смолкло, и только сладкий лавандовый запах стал сильнее. Мэй ещё мгновение стояла, вслушиваясь в резкую тишину поместья, но никаких посторонних звуков более не последовало. Мягко сев на холодную поверхность энгавы, она осторожно взяла тетрадь в руки. Слабый свет свечи упал на старую обложку тетради, и Мэй удивлённо вздрогнула, крепко протерев красными пальцами глаза. В загадочном полумраке ей показалось, что эта тетрадь — дневник её матери, который когда-то читала добросердечная Микото. Потребовалось немало усилий, чтобы убедить себя в том, что это неправда.       Неизвестная сила подтолкнула Мэй открыть находку. На старых, пожелтевших страницах неровно плясал небрежный почерк, местами нечитаемый. Она осторожно ухватилась за обложку тетради, словно боясь, что та могла в любой момент рассыпаться, и начала внимательно читать.       «В этом мире всё должно было придерживаться баланса — начало и конец, жизнь и смерть, рассвет и закат. Без первого не могло существовать второе. Две сестры всегда были вместе, удерживая это равновесие, крепко сцепившись руками. Когда родилась первая сестра, мир окутало теплом и любовью, и даже самые мрачные, непроглядные чащи залило лучами солнца. Этому ребёнку даровали имя Фудзико. Когда родилась вторая, мир познал горечь и отчаяние. Земля содрогнулась от крови павших воинов. Долгая, мучительная мерзлота посеяла голод. Её прозвали Аяме».       Прочитав последнее имя, Мэй болезненно сглотнула, не понимая, почему тревожность внутри разрасталась с каждым вздохом. Липкий, необъяснимый страх пробежал по ней, как холод по мокрой коже.       «Волосы первой были нежными и послушными, напоминая первое весеннее тепло, они переливались золотом. Волосы второй были грубыми и спутанными, походя на чёрную паутину, сотканную из слёз ночи. Одна была любима и желанна, вторая — отвергнута и забыта. Несмотря на то, какими далёкими и разными они были, кровные узы всё ещё объединяли их. Две сестры всегда были близки и неразлучны. Но на пятнадцатом году жизни, когда запел первый соловей, отрывисто и решительно, оповещая всех о том, что затяжная мерзлота отступила, старшая сестра была готова стать настоящей женщиной, связав себя браком с любимым».       Мэй сосредоточенно склонила голову, всматриваясь в кривые записи, но так и не смогла разобрать, что было написано дальше. Возникло непреодолимое чувство дежавю, как когда-то с дневником родной матери       «Не все узы проходили проверку времени, — продолжила она читать. — Связь, объединяющая двух сестёр, начала гаснуть. Фудзико отдалилась от Аяме, посвятив себя новой семье. Последняя не смогла смириться с этим, видя смысл своей жизни в Фудзико. Одержимая собственными грёзами, она не заметила, как сестринская связь дала трещину».       Мэй нахмурилась и перелистнула несколько смазанных страниц.       «Больше всего на свете Аяме хотела сделать Фудзико счастливой. А потом и ребёнка, которого та вынашивала под сердцем».       Нарастающий стук сердца эхом гудел в ушах Мэй. Зловеще молчала и окружала её неподвижная тьма, словно ожидая нужного момента, когда потухнет свеча, чтобы выпустить своих бесшумных призраков на волю. Она боязливо обернулась по сторонам и придвинула маленькую свечу к себе чуть ближе.       «Новая семья Фудзико запретила ей поддерживать связь с Аяме… — Мэй снова перескочила с одного эпизода на другой. — Кричала во время родов так, что было слышно всей округе. Все любопытные рты говорили про одержимую демонами».       Мэй пару раз обернулась по сторонам и вновь продолжила читать. «Великодушие семьи сменилось на немилость…»       Её лицо помрачнело.       «Только храмовые жрицы были добры в минуты отчаяния, усмиряя бесов внутри родящей».       «В итоге родила мёртвую девочку, не дожив до рассвета».       Мэй поёжилась.       «Чьи это записи?» — задумалась она, вспомнив аккуратный почерк молодой мечницы.       «Неужто странная тетрадь принадлежит кому-то из случайных охотников? Но почему её оставили здесь, словно специально заманивая любопытных обитателей поместья?»       Недобрые мысли начали медленно разрастаться в её сердце, но Мэй не подорвалась на месте и не двинулась прочь. Отчего-то все силы вдруг покинули её, и воля сопротивляться таинственной истории иссякла.       Мэй с дрожью продолжила читать:       «Её душа вознеслась к небу, переродившись новым божеством. Отныне покровительствуя над всеми храмовыми жрицами и одаривая благами за заслуги предшественниц. Дары эти, храня в себе частицу богини, поселились в душе каждой из жриц, передаваясь способностями по праву крови. От матери к дочери, каждая из которых была в разной мере приближена к миру по ту сторону. Кто-то слышал голоса умерших, кто-то умел читать мистические знаки и предсказывать будущее. У каждой жрицы проявлялась своя сила вне зависимости от навыков и умений».       От холодного напряжения всё внутри Мэй болезненно сжалось и завязалось тугим узлом. Неожиданная догадка всколыхнула её душу, когда в голове начали проноситься ужасные параллели из прошлого.       «Аяме умерла от горя, зачахнув вместе с верным алым псом, который тенью следовал за нею. Тоска и печаль были настолько велики в её душе, что после смерти та не смогла обрести покой. Злоба и гнев, направленные на весь мир, обратились в тёмную, ужасающую сущность, от которой мало что осталось человеческого. Так и появилась Мать, жаждущая осчастливить сестру свою, да дочь её. Всё блуждает по миру, выискивая в лицах незнакомцев родные черты погибшей кровинки».       Последние строки окончательно рассеяли всю дремоту. Пламя свечи погасло, погрузив Мэй во тьму. Она ощутила, как знакомый страх вновь овладел ею. Все прочитанные строки вспыхнули перед её глазами, как языки пламени, разрушив надежду на спокойный сон. Мучительная тревога иглами вонзилась в её сердце, и она ощутила всем телом, как из тьмы надвигалось нечто недоброе и враждебное, инородное существо, готовое в любой момент настигнуть её, вцепившись острыми когтями в шею.       Мэй испуганно подняла голову и чуть не вскрикнула от ужаса.       Скрючив спину колесом, перед ней стояла знакомая старуха. Она почти растворилась в холоде ночи, и только мертвецки белые, костлявые руки выдавали её присутствие. Окружённая молчаливым мраком, она напоминала беспокойного призрака, скитающегося по земле в поисках успокоения.       — Ну как, ну как тебе? — Её тонкие брови вдруг сдвинулись. — Чего глаза таращишь, сиди на месте, — добавила она, заметив, как Мэй дёрнула плечом. — У нас не так много времени. — И села рядом с Мэй, хлопнув по древесине.       — Кто вы такая?       Тело тряслось в ожидании. Хотелось зажать уши ладонями, не слышать горькие, отвратные слова. Но истина обязана была просочиться на волю. Как бы она ни пыталась убежать от своих страхов, они всегда находили Мэй. Оставалось только принять неизбежное, столкнувшись лицом к лицу со злом, которое волоклось всё это время за Кавасаки безмолвной тенью.       — Чего удумала, я и так слишком много тебе показала! — Она жадно вырвала из рук Кавасаки тетрадь. — Теперь твой черёд рассказывать о себе, хитрая девчонка!       Скрестив длинные пальцы, Йоко скривила морщинистое лицо. Из её глотки вырвался смешок, больше похожий на рыдание. Хватило минуты, чтобы веер противоречивых эмоций вихрем отразился на её лице — от безумной, игривой радости до ядовитой горечи.       — Как ты угодила в лапы Матери?       На мгновение застыв, Мэй вновь низко склонила голову, пряча свои истинные эмоции. Теребя руками подол тоненького платья, она сжимала и разжимала белеющие пальцы, мяла несчастную ткань в кулаке.       «Почему я вообще обязана рассказывать этой старухе что-либо!»       Возможно, Йоко — старая женщина, потерявшая свой рассудок. Или и вовсе демонический посланец, искушающий её на откровения. Её мотивы не были Мэй понятны — зачем она это всё затеяла? То, что таилось за лукавой улыбкой Йоко, было ведомо только ей самой, и слепо надеяться на её добросердечность Мэй не намеревалась. Однако, была вероятность, что именно эта старуха могла быть последним ключевым элементом, который бы пролил истину на всю её мрачную историю.       Потребовалось немного времени, чтобы принять решение и набраться смелости. Сделав несколько глубоких выдохов, Мэй вздёрнула подбородок и рассказала правильную историю. Ту, которую могла услышать Йоко. О бедолаге Кавасаки, жадных мыслях и чудесном стечении обстоятельств — возможную, но так и не состоявшуюся сделку. Правду старухе знать не следовало — хотя, казалось, сама Йоко с трудом верила в рассказанное Мэй, но предпочла воздержаться от комментариев. Хотелось и вовсе умолчать обо всём на свете. Однако, кажется, Йоко была не так проста. Ведь она уже поняла, что Мэй как-то была связана с Матерью.       Йоко не перебивала. Наоборот, затихнув, она изредка вздыхала и качала головой. Мэй цепко наблюдала за её реакцией, убеждаясь в правильности своего решения. Стоило ей закончить, старуха снова переменилась в настроении, вмиг оживившись. Натянув яркую, искусственную улыбку, она показалась человеком, потерявшим контроль над своими эмоциями.       — Интересно, ой, как интересно! Просто лепота! — от громкого хохота задрожал воздух. Мэй растерянно обернулась по сторонам, боясь, что их кто-нибудь мог услышать. — Дьяволица наверняка в ярости, упустив такой лакомый кусочек!       Мэй ещё какое-то время наблюдала за радостными визгами нежеланной спутницы. После, не выдержав, тихо заговорила:       — Теперь ваш черёд рассказывать.       — Ой-й-й. Хватит, — её тон переменился, похолодев, и улыбка спала с лица. — Отбрось формальности… Не смотри на это уродливое, дряблое тело! Душа у меня всё ещё молоденькая! — И принялась гладить шершавыми пальцами длинные, седые волосы. Поведение старой женщины брезгливо настораживало, нежели пугало. — Слушай меня внимательно!       Мэй решила сделать вид, что играла по правилам Йоко. Стоило ей молчаливо состроить самое покорное выражение лица, на которое была способна, старуха горделиво вздёрнула голову, наслаждаясь собственной значимостью. Закончив с самовосхищением, она неспешно начала свой рассказ.       — Моя история почти такая же, как и твоя, девчонка. Только я не была способна удовлетворить главное желание Матери.       Резкий холодный ветер беспощадно хлестнул по спине и ногам Мэй, из-за чего нос и щёки загорелись румянцем. Она поёжилась, обняв себя обеими руками, пытаясь согреться, когда старуху такие перемены в погоде ни разу не тронули.       — Не могла родить детинку, — пояснила она. — Поэтому дьяволица забрала мои молодость и румяную красоту. — Эмоции на лице Йоко круто менялись с каждой секундой. — Но до конца всё забрать не успела. Вмешались эти… как их там!       — Охотники, — закончила Мэй. — Почему вы… ты не рассказала им?       Этот вопрос крутился на кончике языка с самого начала.       — Ой, дурная девка! Неужто ты правда думаешь, что мы не пробовали? — старая женщина нарочно выдержала паузу, смерив Мэй прищуренным взором. — Её сила в грёзах, она дурманит головы-ы-ы! Ей не составит труда обезобразить чужие мысли до неузнаваемости!       — Почему она не подчинила себе всех жриц при помощи сил? Так бы было намного проще.       — Потому что в нас теплится дар Фудзико. — Старуха лениво посмотрела на Мэй. — Её благословение. Которое течёт в крови каждой из храмовых жриц. Оно немного-о-о защищает нас от влияния грёз в людском мире. Но по ту сторону, в сновидениях, благословение постепенно меркнет. Путешествуя по грёзам, мы покидаем своё тело, становясь уязвимыми! Дары богини — наша защита. И проклятие. Ведь этим мы и приближены к Матери, привлекаем своей связью с Фудзико. Тьфу! Аж башка разболелась от этих мыслей!       — Немного?       — Да. — Кивнула старуха. — Как видишь, защита не всесильна. — Она окинула себя красноречивым взглядом. — Питаясь нами, дьяволица становится сильнее. И ей нужно, чтобы жриц было только больше. Даже после смерти она никогда нас не оставит, чёрт её! Мы — людишки, обделённые удачей, которых после гибели ожидает вечное заточение в грёзах.       Мэй рвано выдохнула, ощутив непреодолимую безысходность. Многое встало на свои места. Каждая девочка, рождённая у жрицы, получала дары и была обречена на незавидную судьбу. Либо она становилась жертвой демона, либо была вынуждена вечно скитаться по миру, опасаясь грёз Матери.       — Не боишься за свою сестру? — задала Мэй случайный вопрос, погружённая в свои мысли.       На дне сердца разбивалась надежда, что всё, что было сказано ранее — лукавая игра безумия, пылающего в сознании старухи. Давно заученные строки, подобные старой страшилке, которые взрослые рассказывали непослушным детям.       — Нет. Мы ж не кровные! — гоготнула на последних словах Йоко, широко улыбаясь своими жёлтыми, кривыми зубами. — Она подкидыш, у которого нет какой-либо связи со жрицами. Пускай бросит всё это нечистое дело, найдёт себе мужика и свалит куда-нибудь подальше!       — Неужели ничего нельзя сделать?       — Авось, если обхитришь её! — сказала старуха. В голову Мэй неожиданно пронёсся образ мальчика из сновидений, который дал точно такое же наставление. — Несмотря на силу грёз, физически Мать не так сильна. Воспользуйся её гордыней, быть может, у тебя получится остановить её, — заключила Йоко. Судя по её интонации, она слабо верила в успех. — Девчонка. Хочешь, дам полезные советы?       — Говори. — Мэй устало закрыла лицо ладонями.       Вся эта ситуация сводила её с ума. Как же хотелось мирной, тихой жизни, не думать о коварстве Матери и недобрых обитателей.       — Опасайся алого пса. — Старуха загнула свой указательный палец. — Он всюду следует за Матерью, принимая всевозможные обличия. Не пытайся понять, что у него на уме, иначе угодишь в ловушку. Ещё… Не зови Мать человеческим именем, тогда она тотчас явится к тебе. — Она загнула второй палец. — Так-так… — Йоко, наконец, встала, смерив Мэй оценивающим взглядом. — Постарайся больше не связываться с ней, если хочешь прожить в этом теле как можно дольше.       На секунду Мэй забыла, как дышать, ошарашено посмотрев на старуху. Её лицо побледнело, на лбу выступил холодный пот. Все слова вмиг иссякли и погасли, как несчастная свеча от порыва ветра. Как Йоко догадалась?       — Моя мать была жрицей, я родилась жрицей, мои глаза поцелованы богиней! Я могу видеть то, что сокрыто от обычных людей, — пояснила она и заулыбалась так, что всё внутри Мэй похолодело. — Сначала я не могла понять, что передо мной два разных человека. Твоя душонка так похожа на это тело… Какая досада! Какие способности пропали! — Она молитвенно вознесла глаза к ночному небу, притворно имитируя досаду. — В любом случае, это маловажно. Мать всё равно скоро придёт за мной, — смиренно закончила Йоко.       Получив всё, что хотела, старуха удовлетворённо кивнула и развернулась к Кавасаки спиной, направляясь вглубь поместья. Хотя оставалось неясным, чего она действительно желала — то ли получить информацию от Мэй, то ли передать ей нечто важное…       Оставшись наедине со своими страхами, Кавасаки ещё какое-то время молчала, дрожа всем телом. Всё началось с её способностей как жрицы. Даже сюда она угодила, возможно, из-за своих даров или матушкиных! Охваченная тоской и отчаянием, она ещё долго не могла заснуть, прячась в своей комнате. Усталость взяла над ней верх только к рассвету.

⋇⋆✦⋆⋇

      Мэй видела неспокойный сон.       Всё вокруг было белым-бело, как в снегу, настолько, что приходилось сильно щуриться и жмуриться, чтобы хоть что-то разглядеть. Мэй быстро начала озираться по сторонам: ни единого угла, ничего, только бескрайняя пустота. Внезапно она почувствовала на себе чей-то взгляд и обернулась, изумлённо распахнув глаза, чтобы увидеть своё зеркальное отражение. Оно было таким же, как и она, и в то же время другим. Одинаковые лицо, одежда, поза, но взгляд совершенно иной — стальной, глубокий, волевой.       Неожиданно отражение ожило и со стоическим спокойствием тихо заговорило:       — Наконец-то мы встретились, Мэй.       Сердце Мэй болезненно дрогнуло, и она тяжело сглотнула. В голове мелькнула страшная мысль, и она тут же озвучила её дрожащим голосом:       — Мэй Кавасаки?       Девушка сдержанно улыбнулась, не спуская с Мэй глаз. Мэй ощутила примесь стыда и досады. Её никогда раньше не трогало, что могло произойти с истинной владелицей тела. Если быть честной, она лишь пару раз легкомысленно задумывалась об этом, после чего переключала всё внимание на более важные вещи в своей жизни. Но теперь, когда они столкнулись лицом к лицу, Мэй поняла, как не хотела возвращать то, что по праву принадлежало другому. Она не хотела, но всё равно жадно держалась за это, отчего ощущала себя виноватой.       — Теперь ты полноправная хозяйка этого тела, — наконец, заговорила Кавасаки, словно прочитав мысли Мэй. — Оно больше не принадлежит мне. Мои часы остановились в нужное время и в нужный час, скоро я вздохну под другим ликом и именем, — сказала она без капли сожалений, качая головой.       Мэй захотелось поблагодарить её, но она вовремя сдержала себя. Спасибо за то, что освободила своё место? Собственные мысли взбудоражили в ней замешательство, чувство стыда и угрызение совести. Она закусила губу и на короткий миг зажмурилась.       — Проживи свой век достойно, Мэй, — тихо произнесла Кавасаки, а затем изумлённо побледнела, словно что-то осознав. Её голос тревожно задрожал. — А теперь проснись, — торопливо добавила она.       Из ниоткуда подул ледяной ветер, с воем растрепав волосы Мэй. Она вмиг вся сжалась. Затем удивлённо вскинула брови, пошатнувшись в сторону, но девушка крепко ухватилась за её плечи обеими руками.       — Проснись, Мэй! — громко воскликнула она. — Ты должна проснуться!       Неожиданно грёзы заиграли более пугающими красками, отчего всё нутро Мэй вмиг застыло, а сердце закаменело. Ей хотелось что-то сказать, но образ Кавасаки уже начал блекнуть, и Мэй ощутила, как её выталкивало в реальность из мира грёз.

⋇⋆✦⋆⋇

      Мэй задыхалась.       Широко открыв глаза, она с ужасом осознала, что не может пошевелиться. Ни руками, ни ногами, ни даже головой. Вихрь ужаса охватил её, поселяя в душе холодное отчаяние. Неведомая сила яростно сдавливала её грудь и шею. Мэй не могла дышать. Жалостливо хрипя и с замирающим криком в глазах, она отчаянно пыталась вернуть контроль над своим телом. Солнце уже давно поднялось над горизонтом, пробиваясь сквозь плотные шторы. Мороз ночи сменился невыносимой духотой. Воздуха не хватало. У Мэй закружилась голова, а отчаянные попытки побороть недуг не увенчались успехом. Лицо и губы начали бледнеть и синеть. Мысль о том, что она может умереть здесь и сейчас, вызвала у неё беззвучный, жалобный плач. По стенам комнаты поползли человеческие тени, громко, приторно смеясь в унисон. Они ещё мгновение наблюдали за тем, как всё её тело содрогалось, а затем, удовлетворившись, отступили, как и удушье. Мэй закашлялась, испуганно обхватив шею руками. Не дожидаясь очередной напасти, она босиком вылетела из комнаты. Мэй бежала и кричала, теряясь в лабиринте поместья, видя перед собой только расплывчатые очертания из-за горьких слёз, которые горячо катились по ледяным щекам. Она пару раз спотыкалась и падала, поднималась и продолжала бежать, пока не заметила знакомые силуэты двух охотников — Шинобу и Кёджуро.       «Какое счастье, что они здесь!»       Мэй с трудом остановилась, уже кожей ощущая их присутствие. Громкий вскрик застрял в её горле, когда она подняла голову и уставилась в упор на молоденькую женщину рядом с охотниками, которую до этого не замечала.       — Что такое, Нана? — спросила черноволосая девушка, в чертах лица которой Мэй узнала Мать.       Она вернулась.