Сновидения

      — Пустите меня к дочери! — взревел Шинджуро, глаза его налились яростью, и он продолжил ломиться в помещение.       — Она не ваша дочь! — громко возразила Шинобу и грозно заслонила собой дверь, ведущую в больничную палату.       Мэй Кавасаки не приходила в себя десять дней. И ровно десять дней прошло с момента, как исчезла угроза, нависшая над поместьем бабочек грозовой тучей — кровожадный демон, орудующий кровавыми иллюзиями. Это невыносимое время, о котором с содроганием будет вспоминать каждый. Для Шинобу эти дни стали одними из самых страшных в жизни. Думала она о них с холодом на сердце. Всё было похоже на долгий, мучительный сон или болезнь. Ужасный недуг, которым заболели все обитатели дома, да настолько серьёзно, что не могли самостоятельно оправиться и прийти в чувства.       Как выяснилось позднее, чары чёрной чумой проникли в беспокойные умы и тех, кто был за тысячу вёрст от поместья. Как бы ни была сильна Шинобу, она не могла воспротивиться тяжёлой силе грёз. По чужим рассказам — все остальные тоже! С закаменевшими душами каждый из обитателей склонил голову, беспрекословно повинуясь приказам дьяволицы. Только сердечную Мэй недуг обошёл стороной, став её злым роком. Ужаснее всего для Шинобу было беспомощно сидеть и наблюдать за тем, как из раза в раз сваливались мучения на хрупкие плечи её сердечного, драгоценного друга — даже не охотника, обычного гражданского! Но несмотря на свою слабость, именно Кавасаки нанесла решающий удар и изгнала прочь нечисть. Или только Шинобу наивно полагала, что Мэй слаба? Как бы то ни было, мечница всё видела, бездумно поглядывая из-за угла: как сражалась с дьяволицей Мэй. Как сделала отважный рывок и взмыла вместе с той в небо, как замахнулась и нанесла решающий удар кинжалом. Впервые за долгое время она посмотрела на Мэй иначе — как на человека, которого не просто хотелось защитить, а подставить в бою ему свою спину. Мэй сияла, как первая звезда на небе, и порхала в бою подобно одинокой бабочке. Каждое её действие походило на танец розы — невесомое и лёгкое, элегантное в своей красоте, но всё ещё смертоносное с шипами. На один короткий миг мечница ощутила, как ярость, бурлящая внутри неё, поутихла, а на её место пришли восхищение и гордость.       — Как дочь! — не унимался он. — Мэй! Они тебя удерживают силой? Не кормят, да?       Старший Ренгоку отталкивал Шинобу с неистовым криком. Несмотря на их существенную разницу в росте, мужчина отчего-то проигрывал в битве низкорослой, худой женщине.       Шинджуро был в ярости: он злился на бабочек, на Мэй, на Кёджуро и, главное, на самого себя. Почему поместье, кишащее сильными охотниками, не могло противостоять одному демону? Что происходило с Кёджуро? Почему он не мог, как минимум, защитить Кавасаки? Кавасаки — что за ужасная фамилия! Ни разу Мэй не подходила, словно прилипла к ней инородной грязью и никак не хотела отклеиваться. А сама она, эта Мэй — почему ей не сиделось спокойно в поместье Ренгоку? Пила бы чай, нахлебничала, как раньше, не знала бед. Придумала отчего-то, что жить надо было у бабочек, когда в поместье Ренгоку всё обстояло намного лучше. По крайней мере, Шинджуро был яро в этом уверен. На себя же он злился больше всего: поддался демоническому наваждению. Дышал себе мирно, не думал ни о чём. Занимался повседневными делами. Словно всё, что было вне поместья, разом прекратило своё существование.       — Кто-нибудь! Унесите его отсюда! — Оттолкнула протянутые руки мужчины Шинобу и встала в грозную стойку.       — Отец, Мэй ещё не пришла в себя! Ей нужен отдых! — Возник из ниоткуда за спиной мужчины Кёджуро, бодро улыбнувшись. Он попытался положить руки на плечи отца, но тот лишь ощетинился и сердито дёрнулся в сторону. Сердито зафыркал что-то едва слышимое на языке кактусов:       «Не трогай меня, глупый и бестолковый, плут! Возвращайся, откуда пришёл, я сам со всем разберусь! Опять будешь меня домой гнать?»       На что молодой Ренгоку только шире улыбнулся. Кёджуро оказался одним из первых, кто пришёл в себя. И как только он очнулся, то разом кинулся искать свою возлюбленную.        «Только бы она была жива, только бы оказалась невредимой!» — думал он тогда и чувствовал, как всё стремительно внутри холодело.       Кёджуро был бледен и дрожал, и ему даже показалось, что на короткий миг он чуть не сошёл с ума, когда нашёл бессознательное тело Мэй, измазанное кровью. Тогда он не сразу понял, что громкий крик, похожий на вой израненного зверя, был его собственный. Впервые за долгие годы Кёджуро Ренгоку растерял своё хвалёное самообладание, сжав в объятиях хрупкое, холодное тело любимой женщины. Мечник кричал, искривлённый болью, срываясь на жалобный хрип. Рвано целовал иссохшие, запёкшиеся кровью губы Мэй, гладил её по волосам дрожащими руками и всё шептал: «Проснись, пожалуйста, проснись».       Он никогда не был настолько уязвимым, как тогда, в момент осознания, что жизнь дорогой женщины была шаткой, как карточный домик. Казалось, подуй ветерок, и всё могло рухнуть — или уже рухнуло? Тем днём землю оросили горькие слёзы, которые мужчина пытался подавить в себе со времён, когда ушла из жизни его тяжелобольная мать. Испуганный и беспомощный Кёджуро обливался непрерывными рыданиями, словно решил выплеснуть разом всю горечь, скопившуюся за годы в сердце. Он сидел на промёрзлой земле, слабо покачивая в объятиях возлюбленную. И пришёл в чувства, когда из груди Мэй вырвался слабый, страдальческий стон. Тогда Кёджуро хотелось ещё больше плакать, только уже детскими, почти радостными слезами.       «Она жива, жива…» — думал он про себя. Остальное могло образумиться, склеиться, построиться из руин по новой. Самое главное, что он не потерял её, женщину, которую любил больше всего на свете.       Кёджуро с трудом припоминал беспокойные дни, когда тело было словно чужим. И мужчина не мог контролировать его, ощущая внутри себя беспомощность и ярость, закипающие с каждым вздохом. Он хотел рыдать, но слёзы застыли где-то глубоко в его сердце. Хотел кричать, но единственное, что было ему подвластно — беспрекословное исполнение прихотей кровожадного демона, захватившего поместье, да молчаливое наблюдение, как существо беспощадно измывалось над Мэй — его храброй, бойкой, непоколебимой ласточкой. Тогда он в полной мере осознал всю отцовскую горечь, когда тот на глазах терял любимую женщину и ничего не мог сделать, чтобы спасти её — родную мать Кёджуро. Она скончалась, когда мечник был совсем юным, оставив после себя ноющую боль в сердцах тех, кто продолжил жить дальше. Шинджуро часто говорил, что мог бы подарить ей, госпоже Ренгоку, больше любви и заботы. Быть лучшим супругом. Мог бы, мог бы, но не смог. Теперь он всю жизнь будет думать, что был недостаточно хорош для своей единственной, изнывая в горьких сожалениях.       В какой-то момент Кёджуро начал думать, что полюбил Мэй ещё сильнее и больше. Хотя, куда уже больше? Она была такой яркой и храброй, отчаянно смелой — той, ради которой хотелось быть достойным. Неужели его отец, Шинджуро, испытывал точно такие же чувства, когда госпожа Ренгоку была ещё жива?       — Возмутительно! — раздался снизу писклявый голос. Кёджуро едва заметно сморщил нос, не перестав улыбаться. — Мне доложили о случившемся! — Наконец, мечник опустил свой взгляд на худосочного, низкорослого мужчину средних лет с блестящей залысиной на макушке. — Это ужасно! — понизил он свой голос. — Я приехал, чтобы забрать свою племянницу домой! — воскликнул старший Кавасаки, нынешний глава дома и родной дядя Мэй, о котором уже все давно успели забыть. Разобравшись со всеми семейными делами, он решил приехать именно сейчас, в самый неподходящий момент, когда в жизни охотников творилась полнейшая разруха.       — Не стоит! — бодро воскликнул Кёджуро, пытаясь не обращать внимание на отца и Шинобу, которые продолжали неистово спорить друг с другом. — Мы сами приведём её домой. — Улыбнулся он и подумал, насколько разными были Мэй и её дядя. Если первая казалась благородной птицей, сотканной из мрамора, то последний — грязным, измазанным птенцом, возомнивший себя соколом.       — Зачем вам это делать? — искренне удивился Кавасаки и деловито поправил свои очки.       Кёджуро чуть склонился, чтобы его лучше было слышно.       — Потому что вы не знаете, где находится поместье Ренгоку! — счастливо закончил он. Дядя Мэй, чьё имя Кёджуро не помнил, неловко запнулся на месте. Потом резко встрепенулся, весь заершился, как воробей, начав часто дышать и интенсивно сжимать кулаки.       Неожиданно Шинджуро, протестующий громче всех, смолк, заинтересовавшись неожиданным гостем, чьё присутствие до этого не замечал. Все люди, кроме Мэй и Сенджуро, находящиеся ниже его плеч, теряли своё существование из-за того, что Шинджуро Ренгоку редко опускал голову в силу необъяснимой лени.       — Какие-то проблемы? — басисто заговорил он, и Кавасаки всколыхнулся, словно тростинка от порыва ветра. — Это ещё кто? — Грозно посмотрел Шинджуро на мужчину, и тот затрясся, спрятав руки в карманах.       — Не понимаю, что вы задумали, но я приехал за своей племянницей, чтобы вернуть её домой! — Протестовал он, вновь потянулся к своим очкам, поправив их указательным пальцем, и снова спрятал ладони в широких карманах.       Шинджуро внезапно улыбнулся, смутив своим странным поведением всех, кроме Кёджуро.       — Согласен, Мэй должна поскорее вернуться домой, — заговорил он мягче. — Её уже все заждались.       — Именно! — оживился дядя. Он попытался казаться грозным, но мягкая природная натура просачивалась сквозь его слова. — Надеюсь, вы мне посодействуете и не будете препятствовать. Я должен забрать её.       Кёджуро и Шинджуро ярко улыбнулись в унисон, обнажив белоснежные зубы. Шинобу, высунув голову из-за широкой спины главы дома Ренгоку, лукаво сощурилась.       — Зачем? — хохотнул Шинджуро, и Кавасаки часто заморгал, поджав губы. — Мы сами её заберём. Вы же не знаете, где находится поместье Ренгоку. — И отвернулся, продолжив перебранку с Шинобу.       Озадаченный неожиданной выходкой главы дома Ренгоку, Кавасаки растерянно поглядывал на всех присутствующих и не знал, что сказать. Воспользовавшись ошеломлённым состоянием мужчины, Кёджуро коротко хлопнул его по плечу и ободряюще заговорил:       — Мы обязательно пригласим вас на свадьбу!       — Какую свадьбу… — Мужчина громко выдохнул и достал из кармана носовой платок, промокнув им блестящие лоб и щёки. — Что за чушь, что за чушь вы несёте. Полнейший абсурд! Мне нужна Мэй.       Кёджуро понимающе кивнул.       «А кому не нужна?» — подумал мечник и неожиданно расправил плечи.       — Танджиро! — Бегло глянул он за спину Кавасаки, коротко махнув рукой. К нему быстро подбежал юноша. — Мальчик мой, позаботься о госте! — И отвернулся, попытавшись оттащить отца от дверей. Тот, словно обезумевший, впился зубами в его руку, из-за чего Кёджуро больше удивился, чем ужаснулся.       — Не трогай меня, паршивец! — Шинджуро зловеще вскрикнул.       Танджиро ощущал, как его щёки наливались румянцем стыда, стоило ему вспомнить лицо Мэй Кавасаки. И он даже не представлял, как посмотрел бы той в глаза. Несмотря на то, что юноша был охотником, а его сестра — демоном, толку от их дуэта оказалось совсем немного. Если быть точнее, вообще нисколько. Каждый день Танджиро находился в отупелом состоянии. Как бы он ни пытался пробить стену забвения, у него это не выходило. Ничему, что происходило в поместье бабочек, он не мог дать здравого отчёта. Всё протекало мыльно и сумбурно, словно в мучительной лихорадке. Временами ему казалось, что спал не только он, но и его дьяволица сестра, поддавшись чарам злодея. Тяжёлая дремота искусственно сковала их по рукам и ногам, томила и с болью давила в груди. Всё происходящее было похоже на видения, полные грусти и отчаяния, которые никак не заканчивались. Ни Танджиро, ни его сестра не могли им воспротивиться. Едва только его сознание прояснилось, мягкая пелена забвения отступила, Танджиро тотчас бросился к своей сестре. Она смотрела на него с широко открытыми глазами в диком ужасе, громко мычала и обливалась совсем не демоническими слезами, совершенно запуганная и сбитая поступками другого тёмного существа. Именно в тот момент Танджиро осознал, насколько были страшны злодеяния неизвестного чудища, захватившего поместье бабочек. Если даже демон сокрушился и забился в самый дальний, тёмный угол.       — Конечно! — Улыбнулся Танджиро и подхватил несчастного Кавасаки под руку. Тот уже не сопротивлялся, окончательно добитый происходящим. — Пойдёмте, мы угостим вас чаем, вы поговорите с Наной и Йоко.       «Кто такие Нана и Йоко?» — хватило сил у Кавасаки на короткую мысль, и тот поковылял в требуемом направлении вместе с Танджиро. Который успел рассказать, что в поместье бабочек обычно едят на завтрак и, главное, как важно сохранять правильное дыхание во время тренировок.       — Опять шум, сколько можно языками трепать! — насмешливо встрял в перепалку Санеми, с важным видом вздёрнув подбородок. — Эта проснулась?       Санеми отчаянно пытался делать вид, что Мэй Кавасаки его ни разу не волновала, но получалось плохо. Как бы он ни пытался перескочить на другие мысли, всё возвращало его к ней, к женщине, которую тот отчаянно пытался забыть. Когда Санеми вернулся с другими выжившими охотниками обратно и услышал о происходящем, кровь в его жилах застыла. А когда узнал, что Мэй пострадала, ему показалось, что он на мгновение умер. Он даже не заметил, как осел на землю. Как дёргали за руки с испуганными визгами его другие охотники, пытаясь привести в чувства. И как ноги сами повели его к больничной палате, где была Кавасаки. В тот момент он был готов вспороть брюхо каждому, кто попался бы на пути, и когда встретил Ренгоку, то едва сдержал себя от смертельного кровопролития.       «Почему ты не защитил её? — рычал он ему в лицо. — Если она выбрала тебя, то ты был обязан сделать всё, чтобы уберечь её! Ничтожный слабак! — плевался Санеми ядом, потом замахнулся и ударил мечника по лицу. Кровь хлынула из разбитого носа Ренгоку, и он посмотрел на Санеми глазами, от взгляда которых у мужчины подступила тошнота к горлу и разом отпало всё желание размахивать кулаками».       «Ты должен был ответить мне, а не терпеть! — думал Санеми и злостно кривился. — Если бы на его месте был я, то всё сложилось совершенно иначе».       «А что, если», — часто гадал он и ненавидел себя за это.       А было бы всё иначе? На какой-то ничтожно короткий миг Санеми осознал, что просто искал повод быть лучше в глазах Мэй, пытаясь доказать что-то самому себе. Но самое главное сейчас — это Мэй, которая не просыпалась. И это сводило Санеми с ума. Шинобу часто говорила, что Кавасаки быстро восстанавливалась — даже слишком для обычной женщины, но она оставалась живой и человеком, что было важнее всего.       «Она ослепла одним глазом, а ещё этот шрам на её щеке…» — однажды лихорадочно заговорила Шинобу. И Санеми не понял, в чём проблема, если Мэй всё ещё была прекрасна. Чтобы бы с ней ни произошло, она оставалась Мэй Кавасаки, женщиной с самой очаровательной улыбкой на свете и ярким сердцем. Будь её лицо хоть всё искромсано кривыми шрамами, она всегда будет в глазах Санеми невероятной.       «Хочу вновь услышать тебя, вновь ощутить на себе твой взгляд, — отчаянно и жадно мыслил Санеми. — Неужели я так много прошу? — задавался он этим вопросом изо дня в день».       — Не «эта», а Мэй, — неожиданно встряла Шинобу, и Санеми скривился. — Нет, не проснулась! — неутешительно заключила она, и все присутствующие глубоко вздохнули.       Когда Мэй успела стать настолько значимой для всех? Санеми ощутил удушающий приступ ревности и шумно хлопнул ладонью по карману, чтобы успокоиться, где всегда лежал бумажный самолётик. Персональный талисман, который Кавасаки сделала специально для него.       — Кажется, ты ещё не ел лапшу с грибами. — Лицо Шинобу осветила недобрая улыбка.       Санеми тотчас позабыл все горести и невзгоды, страдальчески зажав рот ладонью.       — Грибы… Мерзкая Шинобу, — сдавленно зашептал Санеми, стремительно бледнея.       Не сказать, что он их не любил раньше, но после нежеланной экспедиции, где основным источником пропитания были грибы, последние резко перестали нравиться мечнику. Наоборот, любое их упоминание вызывало у него неконтролируемые рвотные позывы. Тогда, выживая в лесу, выбирать не приходилось. Сейчас же вся придирчивость разом брезгливо ударила Санеми в голову, и он был в любой момент испустить дух, когда кто-то в его присутствии упоминал грибы.       — Приятного аппетита! — едва ли не пропела Шинобу, наблюдая за тем, как Санеми развернулся на прямых ногах и стремительно удалился в неизвестном направлении.       Бурная перебранка, смешки и крики — всё это не утихало вплоть до самого вечера, пока действующим лицам не надоело и они не разошлись по своим делам в разные стороны.

⋇⋆✦⋆⋇

      Четырнадцать дней спустя.       По небу, окрашенному в розовато-красные тона, лениво плыли стаями пушистые, белоснежные облака, напоминающие овец, испуганных воем собак. Прохожие, замедляя шаг, с восхищением поднимали головы, прислушивались к редкому пению птиц и блаженно вздыхали. Мирное и таинственное чувство обволакивало теплом их сердца. Хотелось думать о простых, незамысловатых вещах. Мужчины, шагавшие медленной, тесной группой, на мгновение остановились и коротко обернулись, едва не запнувшись на месте. Улыбались дряблыми, сухими ртами старики и старухи. Тихо перешёптывались и кривили лица молодые женщины. Любопытно поглядывали маленькие дети. И все их взгляды, такие разные и яркие, острыми иглами впивались Мэй в спину.       — Уходите, — холодно прошептала она, улыбнувшись красными губами, из-под которых блеснули ровные зубы.       — Как пожелаете, госпожа, — скрипуче отозвались тени, притаившиеся во мраке жилых домов, поклонились и юркнули вглубь, куда не проникали лучи заходящего солнца. Хватило секунды, чтобы их след простыл. Мрачные приспешники исчезли и пропали в шуме толпы, но Мэй знала, стоило ей подать голос, они тотчас вернулись бы обратно. Куда бы она ни подалась, тени всегда бесшумно следовали за ней, готовые в любой момент напасть на недругов.       «Прошло четырнадцать дней с момента моего пробуждения, и многое успело перемениться за это время…» — подумала она, а потом аккуратно поднесла тонкую руку к румяным щекам.       Невесомо провела когтями по мягкой, нежной коже под правым глазом, очертив неглубокий, свежий шрам, тянущийся до уха. Прикрыла левый глаз и попыталась что-то рассмотреть другим, но не смогла. Последнее было ожидаемо, ведь она безнадёжно ослепла правой стороной и видела всё сквозь мыльную, непроглядную пелену.       «Такое чувство, словно я вернулась к тому, с чего начинала. Только отношение кардинально изменилось. Раньше я бы горевала, скрывшись от всего мира, а сейчас… Сейчас всё иначе…»       Когда она очнулась и взглянула в зеркало, то увидела перед собой тонкую, красивую женщину, приятно сложенную, с красивыми чертами матового лица. С густыми бровями, нежным румянцем, выразительными глазами и аккуратными, маленькими губками. В зеркале на неё смотрела опрятная, приятная особа, цветущая молодостью и красотой. А шрам и слепота, обрамляющие её лицо, ничуть не уменьшали природную притягательность. Она долго всматривалась в черты лица, словно видела себя впервые, ярко улыбалась и звонко смеялась. В тот момент она неожиданно ощутила себя самой желанной и прекрасной.       «И петь хотелось, и танцевать, и любить, и дышать совершенно иначе. Словно вся радость, сидевшая во мне, приумножилась в несколько раз и излилась наружу. Такие чужие, совершенно не мои чувства, но одновременно родные, словно я много лет кипела только ими!»       Незнакомые ощущения, закравшиеся в её душу, толкнули взять давно забытую коробку с дорогими подарками, принадлежащими предыдущей Мэй Кавасаки. Облачиться в богатейшее алое кимоно, да окрасить губы красной краской из лепестков роз и сафлора — бэни.       «Я такая красавица! Такая лёгкая, воздушная, готовая в любой момент вспорхнуть и показать себя миру!»       Её поведение не было пошлым, но притягивало взгляд своей изящной элегантностью, которая неожиданно заиграла в ней после пробуждения. Многие охотники, когда заметили её стремительные преображения, отнеслись к переменам с настороженностью. Но она всё ещё была их верным товарищем, и никто не мог сказать что-либо против.       «Правда, не совсем простым!» — думала она, вспомнив, как её окружили мистические тени, принадлежащие Матери. Тогда она не ужаснулась, наоборот, вскинула голову и спокойным голосом раздала приказы, словно делала это всю жизнь. Приспешники не воспротивились — только радостно заулюлюкали и закружились в воздухе. Будто перед ними стояла не Мэй Кавасаки, а её величество Мать, самая настоящая королева грёз. А, может, она и стала ею? Новой повелительницей сновидений? Успокаивало только сердце, горячо бьющееся в груди, с каждым стуком напоминающее, что в ней оставалось нечто человеческое.       «Одним только небесам было ведомо, какая сила сокрыта во мне, — подумала она тогда и неожиданно для себя решила, что никому не расскажет, кем стала на самом деле. — Я не знаю, что со мной случится, если правда всплывёт наружу… Будут ли ко мне относиться, как к прежней Мэй?»       Вместе с детской игривостью в её ум начало проникать более тёмное, зловещее чувство, толкающее её сторониться человеческого рода, ослабляющее веру в близких и внушающее непривычную осторожность. Словно нечто невидимое, стоя позади неё, жадно нашёптывало на ухо новую истину:       «Посмотри, сейчас ты им расскажешь всю правду, а завтра они привяжут тебя к столбу, как ведьму, и сожгут в адском пламени!»       Откуда в ней были эти мысли? Раньше бы она о таком и думать не посмела, а сейчас не просто верила, но и стала придерживаться таинственного замысла — держать всё в строжайшем секрете.       Тяжёлый вздох сорвался с её уст.       Она скучала по Кёджуро — прошло четырнадцать дней, но он так и не проведал её, словно избегал встречи. Зато дядя и глава дома Ренгоку, Шинджуро, ежедневно пытались выломать дверь в больничную комнату. Но душевная Шинобу, опасаясь за её здоровье, из заботы и вредности не подпускала гостей к ней. Ещё она говорила, что до того, как Мэй проснулась, Кёджуро и Санеми были частыми гостями в её комнате. Стоило ей прийти в себя — след их простыл. Если Санеми сторонился её, и холод его был понятен, то Кёджуро вызывал бурю негодования. Кто-то завистливо шептался за спиной, что тот нашёл себе другую женщину. Другие говорили, что он серьёзно ранен и проходил длительное восстановление. Она решила не гадать и узреть всё лично, слёзно вымолив у Шинобу возможность покинуть поместье. Ответственная мечница внутри молодой женщины бушевала, когда любящая подруга — сердечно понимала. Этим вечером одержала победу вторая сторона Шинобу. Поэтому Мэй тихонько выпорхнула из поместья бабочек и понеслась через оживлённую полосу рынка, хитро пообещав, что вернётся до рассвета.       Когда она дошла до поместья Ренгоку, ночь пришла к власти, захватив каждую улочку и одинокий уголок дома. У центральных ворот она встретила знакомую фигуру, в которой узнала своего возлюбленного. Сердце её радостно затрепетало от счастливой удачи и долгожданной встречи с желанным мужчиной.       Кёджуро не сразу её заметил, заслышав шаги, он скучающе обернулся. Но стоило ему встретиться с её глазами, он тотчас встрепенулся, порывисто подлетел к ней.       — Здравствуй, любовь моя, — спокойно заговорила она и ласково улыбнулась, словно не было никакой разлуки.       Он посмотрел на неё неверующими глазами.       — Мэй! — испуганно воскликнул Кёджуро, и его лицо исказилось гримасой нечитаемых чувств. — Что ты здесь делаешь?       — Захотела увидеть тебя, — решительно ответила она.       — Почему? — рвано зашептал он и запнулся. — Как ты себя чувствуешь? Остальные знают, что ты здесь? Почему ты без сопровождающих?       — У меня всё хорошо, поэтому Шинобу разрешила навестить тебя.       — Послушай, Мэй. Ты должна вернуться обратно, — строго заговорил он, но тотчас смягчился. — Я тебя провожу…       — Почему ты избегал меня? — перебила его она.       Кёджуро моргнул и смущённо замялся       — Я не избегал.       — Ты ни разу не навестил меня, когда я проснулась. Я тебе противна?       И не успела задать новый вопрос, как Кёджуро вновь посмотрел на неё, порывисто обнял и невесомо коснулся устами виска.       — Я боялся, — честно признался он и шумно выдохнул. — Боялся, что ты меня ненавидишь.       — Почему?       — Я не смог защитить тебя, моя Мэй, как я могу стоять рядом и смотреть тебе в глаза после этого?       — Кёджуро! Как ты мог подумать об этом? Я так ждала тебя, что уже не выдержала и пришла лично!       «Поверить не могу, что ты мог вообразить себе такую чушь! Ты такой дурак!»       — Знаешь, кто любит, тот часто совершает глупости.       Он неловко улыбнулся и слился с ней устами в осторожном поцелуе. Они тихо и тепло засмеялись, быстро забыв всё плохое. Кёджуро счастливо подхватил её за талию и закружил в воздухе, согревая в нежных объятиях. Они ещё какое-то время стояли на месте и шептались, а после ласково улыбнулись друг другу и скрылись во мраке спящего поместья Ренгоку.

⋇⋆✦⋆⋇

      Мэй шагнула по узкой дорожке лунного света, ведущей к Кёджуро. В ночной тишине все звуки обрели интимную таинственность, доносясь мягкими отголосками, подобно одинокому шелесту ветра, скользящему по зеркальной глади реки. Он, затаив дыхание, неотрывно следил за её хрупким силуэтом, скользящим во мраке комнаты. Его обветренные щёки вспыхнули от недетских чувств, и лицо мечника заалело. Что-то в глубине его души тяжело рухнуло, а затем всколыхнулось крошечным огоньком, к которому он сразу же захотел трепетно прильнуть, обнять дрожащими руками и прижать к себе, оберегая. Несмотря на открытые сёдзи, в спальне было душно, и даже ночной воздух, насыщенный ароматами цветов и трав, не приносил с ласковым ветерком желанной прохлады. Грудь Ренгоку тяжело вздымалась, и он потянулся одной рукой к воротнику нагаги, оттянув его, чтобы обнажить крепкую грудь, на которой отчётливо виднелись старые продолговатые шрамы. Самый яркий из них, выделяющийся в сумраке рваной полосой, тянулся от левого плеча до самого сердца, напоминая глубокий след от чьих-то массивных когтей.       — Я его получил во время миссии.       Кёджуро накрыл шрам ладонью, изрубленной многолетними ранами. А затем посмотрел на Мэй совершенно очарованными глазами, будто увидел её впервые и тотчас потерял голову.       — Каждый шрам на твоём теле прекрасен.       Глаза Кёджуро заблестели, и он отозвался с дрожью в голосе:       — Я не заслужил тебя, любовь моя.       Мэй улыбнулась с нескрываемой лаской.       — Это мои слова.       Дивная ночь, прекрасная луна и нежная любовь вскружили душу. Никогда ещё прежде она не ощущала себя настолько радостной, и даже в самых самонадеянных мечтах не смела воображать столь волнующее своим очарованием счастье. На короткий миг она засомневалась — было ли всё, что происходило между ними, реальным. Казалось, протяни она руку, прикоснись дрожащими пальцами, упоительный мир рухнет, оказавшись обманчивым сном, оставив после себя только горький вкус разочарования.       — Я помню всё, что происходило там, Мэй, — добавил Кёджуро ещё тише, и его лицо неожиданно озарилось печальной улыбкой. — Каждое твоё слово.       Мэй вмиг ощутила себя холодной и потерянной, прикоснувшись к глубокой тоске, всколыхнувшейся в глазах Ренгоку.       — Каждое-каждое? — внезапно пробормотала она.       — Каждое, — слабо шевельнул он губами.       — Тогда ты помнишь, что я сказала тебе на прощание.       Ещё минута — и она бесшумно приблизилась к нему на дрожащих ногах.       — Не помню, — неожиданно ответил он, взглянув на неё снизу вверх. — Напомни мне свои слова.       Его руки обвились вокруг её ног, она задрожала от прикосновений его пальцев, пылающих словно в лихорадке, ощутив их сквозь блестящие шелка кимоно.       — Моя Мэй…       Он обжёг её руку долгим, пылким касанием губ. Кровь прильнула к её щекам, жар ударил в голову, и она зашаталась, но сильные мужские руки удержали её, горячо поглаживая.       — Я сказала… — Кёджуро посмотрел на неё глубоким, как загадочная бездна, взглядом. — Что ты мой первый и единственный, — безнадёжно прошептала она, мучительно засмотревшись на его влажные губы. — Что люблю тебя, — слетали слова с порывистым, горячим дыханием.       — Я тоже…       — Что «тоже»?       Она старалась всеми силами казаться спокойной, но сердце ворковало, изредка замирая в груди, вынуждая её сладко подрагивать всем телом.       Кёджуро тяжело вздохнул и уткнулся носом в её колени.       — Люблю тебя, — порывисто заговорил он и весь вспыхнул, всё сильнее, всё нервнее прижимаясь к ней. — Ты моя первая и единственная. Госпожа моего сердца.       В воздухе разлился нежный, убаюкивающий аромат мёда и лаванды, навевая медленное, умиротворяющее спокойствие. Через открытые сёдзи с порывом ветра ворвались шуршащие, пожелтевшие листья, и она коротко оглянулась на одинокий двор, укрытый редким покрывалом опавшей листвы. В зелёных ветвях деревьев уже пробивались первые отголоски осени: розовые, рыжевато-алые, пурпурные и коричневатые краски оживляли пейзаж, лаская взгляд своей приятной пестротой. Безоблачное небо было усыпано звёздами, сияющими золотом на бескрайней синеве, и она устремила взгляд в бесконечность, от которой сердце трепетало в томительном восторге.       Тихо выдохнув, она снова перевела взгляд на Кёджуро и мягким прикосновением рук приподняла его голову. Наклонившись, она нежно поцеловала его в лоб. На лице Ренгоку отразилось мимолётное блаженство, он прикрыл глаза и нашёл в себе силы привлечь её в свои объятия. Тихо, но настойчиво он положил руки на её талию, и её хрупкий стан чуть вздрогнул от его ласки. Она обняла его за шею и прикоснулась горячими устами к его шее в чистом, любящем поцелуе, способном растопить любые холода и подарить долгожданное тепло, вдохнув весну в душу Кёджуро.       — Моя прекрасная, — заговорил он неутолимо. — Самая-самая. — И прижал её к себе так, словно мог потерять в любую минуту.       — Кёджуро, — она коротко отстранилась и заглянула ему в глаза. — Сегодня… Я хочу быть к тебе намного ближе.       — Ты правда хочешь этого? — Он ласково погладил её по спине.       — Да, — бесшумно зашевелила она губами.       Одно мгновение, шорох одежды и тихий вздох — и она лежала снизу, зачарованно смотря на лицо любимого, тающее во мраке: он поглядывал на неё с нескрываемой лаской и томной пылкостью, как на самую желанную женщину на свете, и ей в какой-то момент даже не поверилось, что она заслужила столь верный и чувственный взгляд.       — Не смотри на меня так, — прошептала она, коснувшись холодными пальцами белокурых завитков на его висках.       — Буду, — он тепло улыбнулся, и она задрожала. — И только на тебя, — осторожно погладил её по голове и щекам своей горячей, как летнее солнце, рукой, а затем любовно припал к ней устами.       Ненасытные поцелуи жадно скользили по пульсирующей шее, а горячие мужские руки блуждали, лаская изысканные шелка кимоно. Шершавые пальцы мечника, не знавшего страха ни перед ночью, ни перед демонами, вдруг задрожали, когда он робко обнажил её тонкую ножку, невесомо скользнув по бархату белоснежной кожи. Она с трудом сглотнула, охваченная жаждой, когда его пальцы нежно исследовали изгибы её бедра, дразняще сжимая и поглаживая. В ночном безмолвии их горячие вздохи прозвучали неистово громко. Она смотрела на Кёджуро, охваченная трепетом и восхищением, когда он отстранился. Его взгляд был тёмным, настолько глубоким, что в нём можно было увидеть что-то мистическое и сказочное, но сколько бы она ни всматривалась в его глаза, поймать это чудо так и не удавалось.       Синеватый свет луны маняще скользил по выдающимся скулам, прямому острому носу и бесчисленным золотым кудрям, ниспадающим на лицо и рассыпающимся по широким плечам и могучей спине. Она опасливо опустила глаза и заискрилась чувственной краской. В уголках её губ затрепетала таинственная улыбка. Густое, незнакомое чувство всколыхнулось в её сердце, а затем сладкой, томительной дрожью пронеслось по коже её тела.       — Поцелуй меня, — её глаза заволокло блаженным туманом, и она светло улыбнулась, положив ладонь на мужскую грудь, ощутив бурное громыхание чужого сердца.       Веки Кёджуро дрогнули от мучительного желания, которое он никогда прежде не испытывал. Он томно прикрыл глаза, погружаясь в страстный поцелуй. Её губы обожгло чужим жаром, и она зажмурилась, вкушая сладость его рта, когда приятная влажность языка скользнула по её губам и зубам. Она обвила руками его шею в пылких объятиях, отдаваясь блаженству нежных ласк. Лежала под ним, разгорячённая и румяная, наслаждаясь касаниями и тяжело дыша.       Кёджуро издал горячий, низкий стон, пылая неистовым жаром, и стремительно скинул с себя одежду, позволив ей соскользнуть к бёдрам.       Кёджуро молчал, охваченный вожделением и неловкостью, и смотрел на неё затуманенным взглядом. На его лице играла блаженная улыбка. Он медленно и осторожно раздел её, обнажив до пояса. Внезапно её охватило странное чувство, и горло сдавило, словно от удушья. Она металась, едва сдерживая стоны, и смотрела на возлюбленного в предвкушении. Длинные волосы рассыпались густыми волнами по её плечам и аккуратной, небольшой груди. Кёджуро невольно потянулся и отвёл мешающиеся пряди, всматриваясь в неё жаждущими глазами, покорённый неотразимостью её невинной наготы, вскипая новой страстью и яркой любовью.       Она инстинктивно захотела прикрыться, словно в отчаянии. Но он лишь улыбнулся, перехватил её ладони и одарил их долгими, нежными поцелуями. Ей нравилось, когда он целовал её руки. Возлюбленный снова прильнул к ней, покрывая влажными устами её разгорячённые губы, щёки, тонкую шейку, спускаясь к упругим грудям с окаменевшими, розовыми сосками. Ей вдруг показалось, что время остановилось, а потолок и пол поплыли в разные стороны, закручиваясь в водовороте. Чувства внутри неё темнели и тяжелели, сердце громко застучало, и она напряжённо сжала кулаки.       — Не бойся меня, не пытайся прикрыться. Я буду нежен, любовь моя.       Страстный шёпот сорвался с его уст, околдовывая её своей властной магией. Она подчинилась, слегка расслабившись, и приподнялась, чтобы положить голову на согнутую руку. Он осыпал её мягкими, нежными ласками, и под их теплотой она доверчиво открыла своё сердце. Постепенно невесомые прикосновения родных рук развеяли остатки застенчивого испуга, пробудив в ней безграничные сладость и радость. Она начала ластиться в ответ, тихо поглаживая его по голове свободной рукой.       Он на мгновение приподнялся, чтобы окончательно раздеть и себя, и её. В слабом полусвете она молча любовалась его стройным, слегка загорелым телом. Лицо Кёджуро было строгим и сосредоточенным, но вместе с тем ласковым, с теплотой, сияющей в глазах. Она тихо кусала губы, изнывая от нетерпения, охваченная жгучим желанием вскрикнуть:       «Ну же! Обними меня, властно прижми к себе и зацелуй жаркими устами!       Взбудоражив в ней пламень, Кёджуро не спешил отдаваться чувственным порывам, специально тянул время, изводя и доводя до предела. Несмотря на невинную простоту во взгляде, в действиях он был умелым любовником, из-за чего её ум ревниво скрежетал:       «А не было ли у него до меня другой женщины?»       Она искоса поглядывала на Кёджуро. Видеть его таким было стыдно, но закрывать глаза или отводить взгляд не хотелось. На её устах застыла странная улыбка, уголки которой защекотала неконтролируемая дрожь.       — Скажи, если будет больно, — тихо заговорил он, подхватив её бедро.       — Конечно, — забормотала она молящим голосом.       Знакомая волна волнительного чувства горячо закипела в груди, спускаясь вниз по стройному животу, наполняя сладким блаженством. Горькое жжение на короткий миг кольнуло её, словно вспыхнувшая искра, но тотчас сменилось искомым пламенем. Которое облегчило и очистило душу своим светом, пустив сердце в непрерывный вальс.       — Мне приятно, — она поднесла руку к влажной щеке возлюбленного, и его глаза сверкнули дрожащим блеском. Уста слегка изогнулись в тёплой улыбке, соприкоснувшись с её в лёгкой нежности.       Их сердца бились в унисон, истомное желание переливалось в их рваных речах, и с уст слетали искренние признания. Они слились в блаженстве, как два человека, которые не могли жить друг без друга. Искали спасение и, о чудо, нашли его друг в друге! Она обвила руками его шею, без слов моля быть ещё ближе, хотя казалось, куда уж ближе. Кёджуро прижимался к ней горячим телом, издавая стоны страсти, а она в ответ ещё яростнее и отчаяннее вжималась в него, умоляя, умоляя не останавливаться. Сколько жара пылало в них, как будоражил он изнутри, вырываясь приглушёнными, томными вздохами.       «Как же я люблю его! — подумала она и с трудом подавила вскрик наслаждения. — Хочу всегда, всегда быть с ним рядом».       «Как же я люблю её! — думал про себя Кёджуро, больно кусая свои губы. — Хочу всегда, всегда быть с ней рядом».       Они тихо смеялись, счастливо улыбались и соединялись в жарких поцелуях, нежно шепча друг другу слова любви и жадно наслаждаясь близостью. Долгожданная близость окрыляла их, вознося над мирскими заботами, и всё, что раньше могло беспокоить, теперь казалось незначительным.       Они предавались любви с жаром и страстью до самого рассвета, пока не заснули в крепких объятиях друг друга.