Назови меня по имени

      Казалось, я перестала видеть, потому как взрывающиеся искрами слёзы перекрыли обзор.        — Миа…       Не зови меня так.       — Като… я хочу быть Като.       Зваться тем именем, которое всегда отвергала. Вновь вернуться в мир шиноби, который презирала. Попробовать ещё раз — хотя бы один жалкий раз! — чтобы избежать ошибок, которых наделала, будучи в неведении.        — То, о чём ты говоришь, невозможно. Жизнь «Като» закончилась.       — Нет, нет… — я ведь отчётливо помню, словно оно случилось только что: проклятые чёрные копья Зецу, разодранные руки, которыми вцепилась в торчавшие острия, лужу крови, нещадно растекавшуюся всё дальше, и лазоревые нити чакры, угасшие прямо перед моим взором. — Так... оно не могло закончиться так... — помню юношу, что в бреду шептал прежде неизвестное имя, — не могло закончиться так глупо... — запечатлевшийся на его лице миг счастья, когда наконец-то вспомнил, и последний отблеск в погасших навсегда глазах.       — Ты сделала достаточно.       — НЕТ! Нет-нет-нет! — не достаточно, не достаточно! — Я... — я отвергала его до самого конца! — я... — сначала запрещала вмешиваться, а потом бессовестно пряталась за его спиной! Оскорбляла, юлила, обманывала! — Я даже не смогла сказать, что люблю его!       А он готов был пожертвовать всем — статусом, будущим, деревней, да даже целым миром шиноби!       — Зачем? — здесь грешно скорбеть, непростительно сожалеть о несбывшемся, я знаю. — Зачем, Шисуи?.. Зачем?.. Зачем?.. — но не могу ничего с собою поделать: как бы вечность ни пыталась стереть эти чувства, заглушить их не получается.       Словно они отпечатались на моей душе.       — Хах... — ухмыляюсь обречённо, наконец, осознавая. — Так вот, почему ты так настойчиво болтал эти глупости, Шисуи. «Полюбив Изуми, я люблю тебя», «появись другая любая девушка, я буду любить только тебя», «я узнаю тебя, где угодно». Думала, ты просто начитался этих фразочек в слащавых романах Джирайи или понабрался от старших, а ты… Даже если не помнил, всегда… ты, твоя душа всегда выбирала меня.       Прости, Шисуи, а я не смогла тебя узнать.       — Знаешь, — привлекает внимание Изуми: вероятно, пытается отвлечь от бессмысленных страданий. А я и рада повестись: только бы не корить себя больше, не презирать сильнее за то, что уже никогда не смогу исправить, — злые языки говорят, что клан Учиха живёт в бесконечном круговороте ненависти: сначала мы привязываемся, теряем, а затем желаем сжечь мир дотла, потому что тот забрал самое дорогое.       — Да... — даже будучи в теле Изуми, я неоднократно сталкивалась с подобными предрассудками. Хотя почему «предрассудками»? Так ведь, в сущности, и было. Один Учиха хотел уничтожить деревню, которую сам же создал. Другой не погнушался миллионами невинных жизней из-за загубленной одной. Третий же...       — А я так не считаю. Не существует никакого «проклятия ненависти»: это лишь выдумки. Что, удивлена, почему? — подмигивает подруга игриво, будто я уже должна знать ответ. — Думаю, живя бок о бок с Учихами, очутившись в теле Учихи, ты и сама прочувствовала.       — Прочувствовала что?       — Цепь, сплетённую из любви, — тянется к звёздному потоку, будто желая коснуться, пока тот продолжает растекаться в новые невиданные вселенные. — Этот балбес так любил тебя, что раз за разом открывал двери в новые — такие похожие, но всё же разные — миры. И сам не заметил, как из непримечательного кланового птенца постепенно превратился в легендарного Мерцающего. Ты ведь видела? Любовь к тебе сделала его таким.       — Лучше бы этой любви никогда не было.       Сила такой ценой — вздор. Я бы предпочла умереть и никогда не возрождаться, лишь бы Шисуи не жил иллюзорной надеждой о нашей встрече: бесполезными пустыми мечтами, которые не принесли ничего кроме нескончаемых страданий.       — Миа…       — Ему следовало просто забыть меня, — проступающие нотки злости: гневаюсь ли я на него за неумение остановиться? Или же вновь на себя за то, что дала надежду нелепыми словами о «встрече через тысячу перерождений»? Или негодую из-за того абсолютного, что люди именуют «судьбой» — подарившего столь ужасающий Мангёкё?       Если бы только этого глаза никогда не было.       — Оставь это, Миа. То был его выбор, — строго, но мягко: будто вновь стараясь развеять грешные мирские страсти, забурлившие внутри. — И ты не можешь быть за него в ответе.       В далёкой-далёкой, до позабытой дрожи в костях холодной деревне Дождя — в башне, где, будучи добровольными пленниками, только мы были друг у друга. В день, когда не стало песчаного кукольника, а подрывник лишился своего главного оружия. Он говорил то же самое.       — «Саске просто очень больно», — повторял Шисуи, пока я из-за страха, что вырастила монстра, желала попросту исчезнуть. — «Но как справляться с этой болью, решать только ему».       Саске...       Имя, напомнившее о себе словами Мерцающего, возрождает почти погасшее желание вернуться. Я бросала это одинокое дитя как «Миа», повинуясь жерновам судьбы, но даже став способной защитить себя «Като», по итогу повторила то же самое: нелепая встреча с поимкой Утакаты стала последней — я, перепачканная в грязи, умиравшая из-за приступов, и юный шиноби, что направил острие катаны на своих соратников.       — Саске... — произношу вслух, будто надеясь, что голос мой достигнет его в том мире и хоть немного смягчит причинённую боль.       Теперь всё встало на свои места: не только жажда справедливости тянула меня к этому ребёнку, а Шисуи неспроста ладил с ним лучше, чем родные брат и отец. И потому же Саске нуждался во мне так отчаянно, как и Мерцающий.       — «Есть вещи поважнее долга шиноби», — цитирует наблюдавшая за нами из вечности Изуми. Я перехватываю реплику быстрее, чем успеваю осознать:       — Семья.       Бесполезное, глупое воспоминание об оставленном позади прошлом: слепящие звёзды точно насмехаются над моим упорным нежеланием забывать столь короткое происшествие. Впрочем, неважно: для меня это — драгоценность, и я буду верить, что память о ней оставит след на душе. Ибо как можно отринуть эту тягучую нежность, разливающуюся внутри?       — Он правда справится? Не погрузится во тьму? Не уничтожит мир шиноби за то, что убил нас с Шисуи?       Кажется, я боюсь верить даже после конца.       — Это дитя стало гораздо сильнее, чем можно представить, — ласково улыбается Изуми: и почему-то в этот момент она впервые кажется мне столь похожей на повзрослевшего Учиху, — он не оступится, Миа. Потому что ваш свет всегда выведет его. Всегда. Хочешь взглянуть?       — А? — взглянуть на что?       — Должна же быть хоть какая-то польза от того, что мы здесь, — прищуривается подруга, как всегда, когда задумывала шалость.       Один из переливающихся светом потоков внезапно начинает дрожать: мелкой рябью в белизне его проступают смазанные тени. Линия — вторая, третья — едва различимый силуэт, за которым постепенно вырисовывается пейзаж: крохотные домики, глиняная черепица на крышах и редкие деревца вокруг. Среди жилых построек держит свой путь шиноби — походный плащ, рюкзак наперевес и клановый герб на форме. Уже не юнец, а вступивший в пору зрелости мужчина: ставший ещё больше похожим на старшего братца, но всё же выделявшийся большей плавностью отдельных внешних черт.       — Сас... — живой и невредимый, — Саске...       Мерзкие слёзы мешают рассмотреть заветную картинку, то застилая обзор, то срываясь чрезмерно яркими вспышками вниз. Но я отчаянно стараюсь, дабы не упустить ни единой детали: размеренный шаг и твёрдая походка, слегка потрёпанный протектор, складочки под глазами — обозначенные там же, где у Итачи.       — Я так рада, Саске...       Словно тяжеленный груз разом падает с плеч. Взрослый, со слегка отросшей бородкой, немного уставший из-за долгого пути мужчина.       — А? — и вдруг я замечаю ещё одного участника действа: малышку, увивающуюся за ним. Она прыгает, балаболит что-то, стараясь залезть на шиноби, точно обезьянка на ветку, а тот не сопротивляется: хоть и ворчит поначалу, всё же перехватывает девочку, когда та почти падает из-за очередного пируэта, и усаживает к себе на плечи.       Лохматая блондинистая копна, какой никогда не могло родиться в клане Учиха. Зелёные яркие огонёчки и совершенно одичалый вид: ребёнок хоть и одет прилично, в резких рывках и громких возгласах явно читается отсутствие воспитания вкупе с невероятно сильным стремлением жить.       — Так вот... оно что...       Девочка — один-в-один погибшая Като.       — Как бы ни менялась судьба, как бы ни переворачивались роли и не растягивалась прежде короткая жизнь, Итачи так и не смог принять его. Наверное, так и не привык: старался быть примерным старшим братом, но идеальностью своей только отдалял от себя. И дядюшка Фугаку тоже... И только вы с Шисуи всегда были честны. Журили, когда проказничал, защищали от других, даже если был не прав. И ещё — любили. Вы всегда показывали Саске ту любовь, какую и должны ощущать дети: независящую ни от чего. Ту, которую не смогла показать я…       — Изуми…       Не кори себя, не нужно. Ты ведь тоже старалась: на тех изматывающих миссиях, с которых каждый раз рисковала не вернуться. Я знаю, ты бы никогда не оставила драгоценное дитя, подаренное Итачи. У тебя просто не было выбора, как у всех нас.       — Миа, ты всегда жертвовала многим ради Саске.       — Нет, Изуми, я... я изуродовала твоё тело, убила тебя, я...       — Нет, ты спасла моего ребёнка, — хмурится, не согласная с моими доводами. — Ты отдала Шаринган, надеясь, что этим убережёшь Саске от плохих воспоминаний.       Да, но я...       — Готова была умереть, защищая его от Однохвостого.       Тогда просто не оставалось ничего другого...       — И даже заживо сожгла руку из-за него.       Нет, он просто не знал, в кого целился...       — Потому я и говорю, что это цепь любви, но никак не ненависти, — Изуми приближается, оказываясь прямо напротив: вновь так тепло. Мираж с отчитывающим за что-то маленькую шкодницу мужчиной растворяется в реке света. — Так и Шисуи: он всегда выбирал портал, даже если это означало спрыгнуть с того обрыва и оставить Котоамацуками Итачи. Он выбирал тебя, даже если это означало быть проклятым и кануть в небытие. Взгляни.       Девушка приложила ладони к груди — из неё выпорхнули крохотные золотистые сферы — точно светлячки.       — Что это? — нечто неописуемо прекрасное, но в то же время обжигающе-горячее.       — Рождаясь здесь, душа разделяется на бесконечное множество осколков, каждый из которых направляется в один из столь похожих, но разных миров. А затем, — Изуми изображает какую-то неизвестную фигуру в воздухе: сферы повинуются и собираются назад, сливаясь с её духом, — затем они возвращаются обратно. В конце концов, когда все фрагменты вновь собраны, мы получаем шанс освободиться от тяжести прошлого и слиться с вечностью, чтобы больше никогда не страдать. Но до тех пор терпеливо ждём здесь. Однако он...       Небьющееся сердце заполняет тревога: я не хочу, чтобы Учиха говорила дальше.       — Однако Шисуи своим Мангёкё нарушил это правило: фрагменты не возвращались, а, наоборот, наслаивались друг на друга, собираясь в один огромный, переполненный губительно-сильными чувствами ком. Именно поэтому его Шаринган с каждым разом пробуждался всё болезненнее. А потом этот балбес и вовсе проклял себя запретной техникой из Узушио, уничтожив все оставшиеся осколки души во всех последующих мирах.       — Т-то есть... он лишился...       — Да, тем самым Шисуи лишился этого шанса.       — Дурак... — и опять слёзы, но уже не сладостно-тёплые, как когда узнала о судьбе Саске, а горькие, едкие, от которых становится всё тяжелее и тяжелее, — ты такой дурак, Шисуи... — хочу вернуться. Даже если нельзя, даже если грешно. Не могу, я не могу оставить всё так. — Неужели... неужели нет никакого способа?       Если возможны немыслимые чудеса — залечивание самых глубоких ран, подчинение стихии и даже порталы в другие миры, неужто такая мелочь — табу? Разве невозможно возвратиться в прошлое или даже в самую первую жизнь? Переложить проклятие и отдать свой шанс ему? Неужели больше ничего не сделать?       — Тебе не нужно грустить, Миа.       Внутри клокочет, точно прерывистыми разрядами: как бы бесстрастная вечность ни пыталась погасить верность прошлому, непозволительные чувства лишь крепнут.       Вот он дразнит малышку-Мию «принцессой», а здесь — злится на пока-ещё-не-Като за то, что та в самоволку вступила в АНБУ. Наблюдает за опадающей вдали сакурой, совсем недавно потеряв глаз ради той, кого толком не знает. Признаётся Мие в любви, окружённый танцующими зимними снежинками, а затем делает то же самое — но уже агрессивно и страстно, потому что упрямая Като в очередной раз пытается обмануть и себя, и его. Сжимает так отчаянно, будто боится, что исчезну, а потом плачет, облачённый в одежды Хокагэ, когда даймё земли и вправду похищает меня. Сидит над свитком, выкранным у Орочимару, и предлагает Изуми рискнуть всем, а потом, ни секунды не сомневаясь, тянется к своим глазам, чтобы спасти меня от Данзо, в конце концов, падая вместе с чёрными копьями Зецу.       — Миа...       — Не забирай, — пережитые жизни бледнеют, поддаваясь тому абсолютному, что властвует надо всем, — не забирай...       Я по-прежнему помню каждую сцену, каждый маленький кусочек пережитого, но уже не испытываю ни счастья, ни грусти — ничего.       — Время почти пришло, Миа.       — Нет... нет... нет... — хотя бы немного, ещё на чуть-чуть: не хочу терять всё это.       — Но не для того, чтобы исчезнуть. Тебе ещё слишком рано исчезать.       — Так... для чего же?       Изуми загадочно улыбается, вновь безуспешно пытаясь, но — на едва осязаемый краткий миг — будто бы и вправду обнимая меня. Сотканный из полупрозрачной материи силуэт вдруг кажется таким настоящим и живым.       — Я расскажу последнее, что мне позволят, — шепчет она тихо-тихо.       — О чём же?..       — О невероятном стечении необъяснимых обстоятельств, сродни настоящему чуду. Ты знаешь, что чувства, которые человек испытывает во время пробуждения Мангёкё, напрямую влияют на то, какие способности дарует это самое пробуждение? Свирепое пламя Аматэрасу у Саске. «Я хочу уничтожить врагов, которые отняли у меня самое ценное». А Цукуёми? «Реальность невыносимо жестока, пусть всё это окажется просто сном». Шисуи… Знаешь ли ты, какие чувства бушевали в Шисуи, когда он узнал, что ты умерла?       — Верните её... — тебе же итак известно, так зачем спрашивать?       — Да: «Я отдал бы всё, чтобы не дать ей совершить этот выбор» и «я хочу переубедить Хокагэ, даже против его воли». Чувства эти были столь сильны, что даровали ему сначала Котоамацуками, а затем и Амэноминакануси. А что бушевало в сердце «Като», когда он погиб на её глазах?       — Я хочу увидеть его вновь, — ворошить почти погасшие эмоции неприятно.       — Верно. Вот только «Като» жила в теле Учихи.       — О чём ты?       И почему щуришься столь лукаво?       — О том, что любая Учиха имеет право получить Шаринган. Свой собственный.       — Свой? Собственный?       — Как ток чакры уникален для каждого человека, ей обладающего, так и узоры Мангёкё отличны друг от друга. Один — сформирован под одни тэнкэцу, другой — под другие, заложенные с самого рождения. А когда потоки чакры сначала адаптируются под чужой рисунок, а потом вспоминают о существовании своего... Это наслаивает техники Мангёкё.       — Погоди, что... что ты хочешь сказать этим?       — Что ты подарила проклявшему себя дитя шанс.       — Шанс?       — Ты вернёшься: в тот мир, которому теперь принадлежит твоя душа, — снова пытается взять за руку, но прежняя магия уже не работает: ладонь проходит сквозь мою, рассеиваясь. — Потому что… — глаза её краснеют, но Изуми держится, — потому что ты уже вернулась, Миа.       — Уже? Вернулась? О чём ты, я не понимаю…       — Всё, что случилось в Конохе, — нет, нет, только не говори, — в Кири и в Амэ… Даже наш разговор сейчас, — не называй мою борьбу напрасной. — Всё это — твои воспоминания. О том, что произошло до того, как ты родилась в своём мире в этот раз.       Так значит с самого начала — всё было бессмысленно? Как бы я ни сопротивлялась, что бы ни предпринимала, мы всё равно обречены были умереть вот так?       — Нет, Миа, — а я вот, кажется, не сдержалась и высказала кипевшие мысли вслух, — он вернул тебя, только чтобы ты жила. Но призвал душу в тело Учихи, а затем, не помня ни о чём, отдал этому телу ещё и свой Шаринган. Невероятное стечение необъяснимых обстоятельств: это и есть настоящее чудо — чудо, спасшее его.       Покуда речь Изуми продолжается, образ её постепенно теряет прежние краски — уже не видно ни каштанового оттенка в волосах, ни сирени на ткани формы.       — Что... — я не понимаю, что происходит, но не могу уйти, не спросив главного: того, что так боялась узнать, — что будет с тобой, Изуми?       Заключив сделку, Шисуи не обещал ничего: лишь честно сказал, что сам не ведает, какая и кого именно постигнет кара. Просто сыграл на давних привязанностях.       — Миа... — я уже с трудом могу различить её лицо, а голос кажется таким слабым, — со мной всё будет хорошо: осколок души лишь отправился сюда раньше, чем было положено, а сейчас останется дожидаться недостающие.       — Я рада, — потому что не вынесла бы, если бы из-за меня пострадала ещё и ты, — я... я рада, так рада... рада... — конец неотвратимо близок, а потому стараюсь высказать всё, чтобы потом не жалеть, — прости... твоё тело, клан, я не хотела... — то, о чём не осмелилась заговорить раньше, — прости... я... и спасибо, спасибо, что ты сделала это...       Ничего не вижу: звёздный свет заливает пространство вокруг. Лишь слышу голос, полнящийся щемящей нежностью.       — Мы любим тебя, Миа, но, пожалуйста, научись жить без нас… в мире, где ты обязательно будешь счастлива…       В мире, в котором он переродился вместе с тобой… — доносится последним отрывистым эхом.       Старый полигон: иссушенная трава и сосны, прячущие столь укромное место от непрошеных гостей. Если пробраться сквозь густые заросли, откроется невероятной красоты вид: на деревню, скрытую в листве.       — Ты... хотел бы родиться в другом мире? — спрашиваю, наблюдая за тем, как первые ранние пташки покидают свои дома, направляясь кто куда.       — Как ты? — отвечает вопросом на вопрос юноша, чьи кучерявые волосы в золотисто-огненных лучах рассветного солнца кажутся тёмным янтарём.       — Как я.       — Думаю, — он закидывает руки за голову, точно за привычными расслабленными движениями стараясь скрыть внезапно проступившую уязвимость, — звучит заманчиво, — и глядит далеко-далеко: будто за самый горизонт.       Бежево-серый потолок: со странным рисунком, покрашенный в неравномерную крапинку. Монотонный шум кондиционера, поддерживающего в помещении прохладу в знойный день. Слепящие с трудом открывшиеся глаза лампочки. Неудобная жёсткая кровать. Я была здесь раньше — университетский медпункт, куда провожала сюда девочку, когда год назад выполняла роль старосты.       «Постойте, медпункт?» — проносится пугающее осознание. Не госпиталь Конохи, не аптечная комнатка в башне Пейна, нет: университетский медпункт.       — Н-не... кха-кха! — однако попытка заговорить отзывается лишь судорожным кашлем, а самонадеянный резкий подъём приводит к тому, что мир перед глазами на несколько долгих секунд полностью белеет.       — В-вы очнулись? — подбегает перепуганная медсестра. Никаких веснушек, рыжего небрежного пучка, а глаза и вовсе карие вместо зелёных: это не Тэруко. — П-подождите, Вам нельзя так резко вставать!       Но я не слушаю, отталкивая бесполезную попытку остановить, и срываюсь в поисках... зеркала, что висит у входа!       — Н-не может быть... — из него на меня смотрит девушка: её блондинистые кудри не обесцвечены, а пышут здоровым блеском, голубизна радужки переливается сероватыми бликами. — Я... — дотрагиваюсь до невредимой глазницы, трогаю подрагивающие ресницы, провожу от века по щеке. Никаких тату на лице и ни единого шрама на теле, — я вернулась...       Слёзы щекочут кожу.       Плачу ли я от счастья, потому как избавилась наконец от уродливых шрамов, или же потому, что шрамы эти стали частью меня?