Сенсорная депривация

После всех личных маленьких трагедий Хафди привыкла считать себя почти бесстрашной. И очень гордилась своим бесстрашием, каким бы абсурдным оно ни казалось. Храбрясь, она повторяла себе, что не боялась уже ни скабрёзных взглядов, ни презрительных голосов в спину, ни чужих резких движений, ни самой себя. Это была сама неприступность, насмешка над страхом и немножко больная, но искренняя гордость. Иногда по ночам ей снилось, как она пыталась сражаться со всем тем, в чём она больше всего сомневалась. После пробуждения всегда болела голова... Теперь, когда Фатима, сидя, обняв колени, на холодном полу слабо освещённой ванной комнаты, утопала в бездонной темноте собственного сознания, ей снова было страшно. Она привыкла к своей боли, к наэлектризованному воздуху, голосу искажённой себя, исходившему из мрака и ломавшему идеальные дни, и примирилась с бесконечным сгущением этого мрака. Сейчас это было в основном от тревоги, прилично от саморазочарования, немного от стыда, почти незаметно от ощущения зудящих и чуть кровоточащих царапин на коже. Конечно, она оставила их себе сама. Всё шло из рук вон плохо. Хафди снова боялась, ничего не хотела, оставалась на месте и почти не могла петь так, чтобы и самой не злиться на себя. Новое одиночество несло какое-то иллюзорное забвение, уход от реальности. Дурацкий конкурс превратился в слишком сложный бег с препятствиями, главным из которых было эмоциональное давление снаружи и изнутри вкупе с невозможностью видеть путь впереди. Голос превратился в хрип. Хафди не была уверена точно, но думала, что её хрупкий мирок остановился и пошатнулся в один момент с тем, как замерло и отозвалось жалобной болью её сердце, стоило только взять в руки микрофон и ступить на треклятую платформу. Кончились слова. Теперь она мало что могла бы объяснить сама себе. Сильнее прижавшись затылком к стене, Хафди открыла глаза, но всё перед ними до сих пор кружилось и сливалось в непонятные, причудливые кляксы. В помещении было тихо, и Фатиме казалось, что нарушить эту тишину не могло, в сущности, ничего. Гудело в ней самой: нервы натянулись, звеня как перегруженные линии электропередач, в ушах гремел ритм сбитого в хаос пульса. И кровоточили свежие раны. Стащенный откуда-то канцелярский нож валялся рядом. Фатима носила одежду с длинными рукавами и не любила платья или брюки выше колен; никто бы не заметил. Когда резко стало невозможно дышать, а внутренняя темнота полила через край, Хафди попыталась представить свет, от которого до слёз начало бы резать глаза. Перед мысленным взором очутился огненный солнечный диск, вставший в зените; солнце сверкало, переливая многоцветье красок, но она не могла ему довериться. Это не подходило. Фатима прикусила изнутри щёку, прижимая к груди холодную ладонь. Линките вызывала у Хафди смешанные чувства. Она могла быть мягкой, весёлой, немного скромной, как подобало бы клишированным "лучшим подружкам" в этих приевшихся сериальчиках. А могла стать гордой, резкой, страстной, словом, королевой, при желании затмившей бы саму Ла Зарру. Нежная Моника-почти-ребёнок очаровывала Фатиму. Моника-демоница и Моника-суккуб её душили и плавили. Фатима любила улыбку Моники, любила с ней смеяться и делиться сокровенным и теряла голову от прикосновений, но испытывала чувство неправильности от плача в её плечо и вину за свои поражения рядом с её победами, а каждую их близость ощущала как собственную маленькую смерть. Фатиму мучила вина за каждую лишнюю эмоцию в присутствии этой девушки "не из её мира". Ей было бы легко простить себя, если бы не было того, что она считала своей жалкой, неправильной, некрасивой и скособоченной любовью к Монике. Хафди накрыло тёмной волной, словно накрывает цунами, и в её мире осталась одна пустота. Представляя свет, Фатима подумала, что, какой бы ни была Линките в разные моменты, она всегда оставалась бесстрашной и похожей на солнечный луч, тёплой, искренней, излучающей свободу. Чем ярче было солнце внутри неё, тем больше жила в этом лучике любовь и прелесть. Вот, где был свет, ослеплявший Хафди в минуты сомнений. Задыхаясь слезами и страхом, она поняла: она нуждалась в свете, который ослеплял её, сильнее, чем в воздухе. Хафди медленно встала, пошатываясь и припадая к стене. Было тяжело дышать, и она почти ничего перед собой не видела. Ей приходилось держаться за стену, чтобы не потерять равновесие. Её шатало. Изнутри на ментальную клавишу чувства вины давила мысль: ты не можешь этого делать, ты сдалась и потерялась, если временами она убивает тебя, значит, ты слабее и будешь лишней. Шлёпнув себя ладонью по лицу, Фатима заставила себя натянуть маску "богини", у которой не было совести, которой было всё можно, которая кружила головы и невинным ангелам, и невосприимчивым демоницам. Чтобы спастись, нужно было дотянуться до света. Успеть, пока не стало поздно. Её глаза отвыкли видеть солнце, но теперь времени на моральную подготовку не было. Хафди всей оставшейся силой заставила себя пытаться дышать, а потом долго умывалась, стирая с лица слёзы, смазавшуюся тушь, оставшуюся со дня, и запёкшуюся кровь, прочертившую тёмную полосу от носа до ключиц, по губам, подбородку и шее. Вот чёрт... Она совершенно не хотела быть такой несчастной. Никогда. Так не должно было случиться. Фатима потрудилась обработать все до единого порезы, попутно окончательно измочив холодной водой спальную футболку и шорты. Приведя себя в минимально человеческое состояние, она добралась до телефона, и, поколебавшись, до сих пор дрожащими пальцами быстро набрала знакомый номер.

***

Как только всё стало настолько серьёзно, что репетициям не было видно конца и края, режим сбился так, что Моника уже не отдавала себе отчёта, когда там что за время суток. Проснулась — утро, легла спать — ночь. И всё равно, если на самом деле оно наоборот. Круговорот бессмысленного и беспощадного с поправкой на Čiūto tūto. Главное, Линките поставила себе условие: как кончится Евровидение — она сразу восстановит режим. Хоть бы поскорее миновала только вся нервотрёпка. Но пока, за два дня до полуфинала, во втором часу ночи она даже не думала спать. Вообще ни о чём не хотела думать, даже о конкурсе. И не от тревоги, как можно было бы предположить, а просто из-за нехватки концентрации, чтобы просто охватить душой и мыслями всеобщий весёлый хаос. Помимо не желающего прийти сна, дел в такое время у Моники, естественно, не было, и она, не боясь этого слова, настолько тупо, насколько могла, скроллила соцсети. Ей было хорошо, но одновременно, кажется, скучно и даже как-то отстранённо. Входящий звонок сбил с толку. За короткий временной промежуток Линките успела увидеть и услышать Хафди всякой, но несколько коротких фраз (скомканное приветствие, неуклюжее извинение, просьба встретиться и сухая благодарность в ответ на согласие) прозвучали как-то непривычно. Обычно, даже в самых ненадёжных состояниях, Фатима была раскованной и хоть немного жизнерадостной. А сейчас в её голосе мелькали нотки крайней усталости, тоски и чего-то ещё, очень похожего на скрытую истерику. Догадаться, что случилось, было нетрудно. Раз уж спать не получалось, Моника совсем не испытывала негатива к просьбе встретиться. Если для Хафди, легко догадаться, их встреча была, в первую очередь, своеобразной терапией, то сама Линките могла выполнить другую, ничуть не менее важную задачу: окончательно разобраться в своих чувствах, которые никогда, даже с самого начала, не были дружескими. Что-то слишком сильное и яркое. Фатима влекла Монику во всех отношениях; в одно время и охотница, и беззащитная лань. И это мучительное чувство подчиняло себе, заставляя забыть обо всём на свете. Дружелюбие, мягкость и естественность в сочетании с привлекательной внешностью оказали эффект приворотного зелья. Смешливая богиня с очаровательным французским акцентом и печальными тёмными глазами, сама о том не догадываясь, завела игру, в которую Линките оказалась поймана, будто бабочка в сачок. Лёгкая, словно подростковая, но искренняя влюблённость Фатимы в чужой образ и её чистая готовность покорно открыться самой не смогли не вызвать у Моники желания забрать её себе без остатка. Начатое почти понарошку закончилось чем-то более серьёзным.

***

Города вроде Ливерпуля спать не умеют, и теперь, торопливо собираясь, Моника видела за окном тысячи разноцветных неоновых огней, смешивающихся в единое пёстрое сияние. Скорее, пока Фати не передумала; позавчера ведь сорвалась бы, приди Линките чуть позже. Футболка, худи без размера и без границ по степени удержания тепла внутри, джинсы, смешные носки с мопсами и чёрные кеды. Она готова, можно идти. "И откуда, спрашивается, у неё эта манера встречаться нигде больше, кроме как на улице?", — проскочила мысль, когда под фонарём у ворот отеля замаячил знакомый силует, но Моника оставила её при себе. — Тебя будто из могилы вытащили, — особо не думая, брякнула Линките, подойдя ближе. Слишком поздно осознала, что сказала плохо. — Почему будто? — выдохнув дым, опередила её попытку исправиться Хафди и выверенным движением отправила окурок в полёт до мусорника. — Извини, — выдала Моника, несколько секунд помолчав в попытке придумать, как сгладить углы и сделать разговор хотя бы на десяток-другой процентов менее неловким. — Это ты меня, — мгновенно ответила Фатима; быстро, но... Искренне как-то, но словно в этом месте диалога ставила не точку, а точку с запятой. — Всё хорошо. Я... Не дав Линките договорить, Хафди резко подалась вперёд и обхватила её руками, заключив в неожиданно крепкое объятие. Отчаянно кидаясь на решётку своей ментальной темницы, Фатима искала спасения в Монике, желая если не высвободиться, то хотя бы перестать тонуть и снова почувствовать себя собой, а не "ничем" с глупыми мыслями и уродливымм порезами краденым канцелярским ножом. — Потом. Мы всё скажем друг другу потом. За себя ручаюсь, но ты пообещай. Моника рефлекторно обняла Фатиму в ответ ещё в первую секунду, но, осознав смысл этих слов, крепче прижала к себе, чувствуя её дрожь и сиплое учащённое дыхание. Волшебницей Линките никогда не была, но вдруг подумала, что готова попытаться совершить любое чудо, чтобы это кровоточащее разбитое сердце исцелилось. — Обещаю, Фати. Нескольких секунд должно было хватить, чтобы усмирить желание заплакать.