Сенсорная депривация

— Ты сегодня блистала, — Фатима нежно сжала пальцы Моники и устало улыбнулась. — Я тобой горжусь. — Хах, спасибо, — та улыбнулась в ответ и придвинулась ближе (хотя куда ещё ближе?) и прижалась щекой к её плечу. — Конечно, это только полуфинал, но пролететь в нём и не пройти дальше было бы обидно. Я всё-таки стараюсь. Они обе тихо рассмеялись, нежась в объятиях друг друга. Была какая-то неожиданная прелесть в том, чтобы лежать так, в одной кровати, под одним одеялом, забыв обо всех заботах, и просто согреваться их общим теплом. Ничего в жизни не казалось таким прекрасным, как это мимолётное состояние близости. И уже не имело никакого значения то, что они знали друг друга совсем немного. С недавней ночной встречи они, очевидно, сблизились сильнее. Удивительно, как так вышло: они и сводили друг друга с ума, и были друг для друга спасением. Моника чувствовала, как чары француженки будили в ней самые потайные мысли и желания, однако та и не давала ей забыть о том, что ощущение любви ещё существовало. Фатима теряла рассудок и таяла под любыми прикосновениями литовки, но в то же время просто оставалась живой. — Пора спать, ma chérie, — промурлыкала Хафди и щёлкнула выключателем прикроватной лампы. Комната погрузилась в густой тёплый мрак. На потолке извивались скрюченые тени деревьев за окном, по углам паутиной свернулась мгла, из-за чего казалось, что в комнате присутствовало что-то потустороннее. Далеко, возможно несколькими этажами ниже, а может даже и на улице, играла ненавязчивая мелодия, что-то среднее между джазом и инди, одновременно убаюкивающая и почему-то ностальгическая. Как бы некий звуковой портвейн из воспоминаний о юности, разбавленный летними солнечными лучами. Моника опять зашевелилась, зашуршав одеялом, и Фатима, в этот момент почти забывшаяся сном, вздрогнула и поморщилась, потревоженная. Когда на груди появилась небольшая тёплая тяжесть, а лицо защекотали чужие волосы, она всё-таки подала голос. — Ты чего? — морщась от накатившей волны тепла, спросила Хафди, вжимаясь в подушку, как будто это могло создать дополнительную дистанцию между ней и Линките. — Тише, — шёпотом отозвалась Моника, и не думая отстраняться. — Не шевелись. Пожалуйста. Фатима издала какой-то измученно-согласный выдох, прозвучавший как "Что с тобой поделаешь?" наполовину по-английски, наполовину по-французски. Линките сама удивилась, как поняла смысл тихо произнесённой, перекрученной фразы. И, к слову ведь, поняла всё правильно. Моника прижалась щекой к груди Фатимы, как будто прячась от всех своих тревог в этой близости чужого сердца. Хафди почему-то казалось, что Линките улыбалась, и так и было: несмотря на утомлённый вид, она с удовольствием грелась в лучах спокойствия. Воцарилась такая тишина, в которой Фатима старалась даже дышать так, чтобы не нарушить почти звенящего безмолвия. Так прошло несколько минут – Хафди держала руку на спине Моники, убаюкивая её, а Линките нежилась у неё в объятиях, прислушиваясь к напряжённому дыханию. — Ты волнуешься? — чуть погодя решилась спросить Моника, зная, что и Фатима в тот момент не спала. — Честно? Да, есть немного, — призналась та, на короткое время перестав контролировать голос, давший драматичную трещину. Фраза прозвучала тоскливо. — За что-то конкретное, или так, просто, за всё сразу? Скорейшего ответа не было, Линките даже успела подумать, что и не будет: француженка могла и не захотеть отвечать, и банально уснуть. Но нет. Моника почувствовала, как ускорило ритм сердце Фатимы. Быстрее, быстрее, быстрее. Снова как у птички, пойманной врасплох цепкими кошачьими коготками — когда всего пара секунд отделяет от смерти. Линките сжала губы, чтобы не издать ни звука. Ей нравилось чувствовать, как замирало или учащало бег сердце Хафди, когда их тела сливались в жарком объятии: так, словно она чувствовала предвкушение Фатимы и знала, что с ней происходило в эти минуты. Это было непередаваемое, ни с чем не сравнимое чувство. Но только не этот панический трепет в её груди, мешающий ей нормально вдохнуть. — Меня всё измучило, — всё-таки нашлась Фатима, подобрав слова, и её взгляд устремился в потолок, но словно и всё же мимо. — Последнее время я в каком-то отчаянии, мне как будто не хватает доказательства собственного существования: как есть координатная прямая, а я на ней потерянная, выколотая точка. Я уже ни в чём не уверена. — Я тебя понимаю, — в процессе осмысления сказанного Фатимой ответила Моника, лишь бы не молчать: лишь бы наполненная тревогой тишина не заглушила её мыслей. — Это просто испытание, которое не стоит твоего беспокойства. Дальше не будет так напряжённо и тяжело. — Я не знаю, что будет дальше, — хрипло и губовато бросила Хафди и, наплевав на правила пожарной безопасности и возможность срабатывания сигнализации, потянулась к пачке сигарет. — Но это не так страшно, как то, что я не уверена, будет ли это "дальше" в принципе. Линките не знала, что сказать, и молчала в то время, пока француженка доставала сигарету, шарила в темноте в поисках зажигалки, делала первую затяжку. В моменте ощущалась странная душевная тяжесть, растерянность и что-то близкое к подавленности. — Они говорят: дива, — продолжала Фатима, выдохнув дым. Для Моники, лежащей у неё на груди, её голос звучал одновременно и приглушённо, и очень близко; немного вибрирующе, под аккомпанемент подрёберного метронома. — Как будто я требую внимания минимум целой вселенной, и столько, чтобы не просто купаться в нём, а пойти на дно, как какой-то дьявольский галеон. Но куда мне вселенная? Один бы только маленький уютный мирок в лице определённого человечка. Линките прекрасно понимала, кого имела ввиду Хафди. Одновременно и слишком много, и слишком мало. Она наощупь сцапала свободную руку Фатимы и аккуратно провела пальцами от запястья к середине предплечья. На нежной коже тут и там прощупывались старые и новые шрамы. У каждого своя история, почему-то решила Моника. "И все, даже несмотря на то, что по сути они шрамы, всё равно словно даже изящны. — А мне как-то сказали, что вдобавок к медикаментам есть такая терапия — складывать из этой тяжести и тупой боли в груди стихи... И музыку на их класть, — затянувшись повторно и выдохнув ещё один клочок дыма, добавила француженка. — Я поверила... Дура я, Мони́к, конченная просто. Мне это помогло, я стала более живой, но теперь я здесь и опять не знаю, кто я. Возможно, и действительно то чудовище, которым меня рисуют из-за моего неумения контролировать эмоции. Слыша эти слова и чувствуя подушечками пальцев тоненькие полосы шрамов, Линките незаметно дрогнула. Тьма в сознании Хафди была пропитана той же кровью, которой несколько дней назад сочились свежие раны. Её собственной. Что касалось самой Моники, она была из тех людей, кому больше всего на свете нужна была свобода. Шанс забыть о прошлом, прожить счастливую жизнь, несмотря на все перенесённые когда-то беды. И не просто существовать, а по возможности идти по жизни, наполненной смыслом и энтузиазмом. Вопреки чьим угодно предрассудкам, Линките, если бы такое потребовалось, была готова бороться за необходимую свободу до последнего вздоха. Сейчас она как никогда ясно чувствовала, что должна была поделиться этой свободой с человеком, который, в основном даже неосознанно и вообще не думая о том, нуждался в ней уже очень давно. С другой стороны, представляя мутный взгляд Фатимы, взгляд, не следящий ни за поднимающимся от погасшей сигареты дымом, ни за пляшущими в ритуальном танце тенями на потолке, ни за движениями самой Моники, Линките сравнивала её с собой и думала, что, возможно, в небесной конторе оказались сплошь одни шутники, и их с нежной французской богиней обеих похоронили в одной могиле. Странно, что никто не подумал, что они, в теории мёртвые, тоже могли согреть друг друга. Хафди замолчала совсем, опустошённая настолько, насколько позволяло и без того битое сердце, через трещины в котором водами утекли все живые чувства. Сдавленно вздохнув, Линките приподнялась, уперевшись руками в подушку по обеим сторонам от головы француженки. Почему-то не удивило то, что она, как в трансе, почти не дышала. — Я понимаю, что ничего не уйдёт просто так, — Моника почти уверенно улыбнулась, надеясь, что её улыбка вселила бы в Фатиму хотя бы немного уверенности. — Но помни: что бы ни случилось, я не позволю тебе погаснуть. Даже темнота не скрыла того, как в глазах Хафди блеснули слёзы. Эту фразу... Из чьих только уст она её ни слышала. Всегда ложь, и есть ли гарантия, что и сейчас это не иллюзорно? И есть ли они настоящие в преломлениях иллюзорных амальгам, где отражаются живые души? — Я буду помнить, — Фатима улыбнулась, почти не находя в себе ресурса на слова, более осмысленные, чем эти. — Спасибо, Моника. Солгала: она давно помнила эту фразу, и та всегда звучала чужими, некогда родными, голосами в её голове во все моменты без покоя. Когда Хафди почти спотыкалась на сцене, когда у неё от волнения кружилась голова перед взглядами со всех сторон, когда она фальшиво блистала улыбкой перед вспышками камер и смеялась с очередным интервьюером, когда бессильно цеплялась трясущимися ватными руками за любую опору, читая критические статьи о своей музыке. И когда собственные прикосновения оставляли на коже кровавые ленточки ранок. "Помни, Фати: что бы ни случилось, я не позволю тебе погаснуть". Она всегда гасла. Фатима кивнула Монике, погладив ладонью её щёку, и потянула к себе, вовлекая в поцелуй. Если в этот раз доверие станет самоубийством при посильной помощи Линките,  Хафди потратит последние силы на то, чтобы искренне простить её.