Сенсорная депривация

Сейчас микрофон казался особенно тяжёлым и словно то ли жёг ладонь, то ли действовал наподобие электрошокера, через руку прошивая током всё тело. Сфокусировать взгляд на чём-то одном было невозможно: перед взором пестрил целый мерцающий мир, сотканный из разноцветия флагов, света прожекторов и софитов, расшитых камнями и стразами ярких нарядов, из радостного предвкушения, возбуждения и азарта. Даже воздух вокруг был наэлектризован до предела, и, казалось, дрожал от напряжения. От обилия звуков кружилась голова, от бесчисленности красок рябило в глазах. Послав в зал обворожительную улыбку и помахав рукой, Фатима вцепилась в страховочный шест позади себя. Её фигурка, щедро освещённая со всех сторон, выделялась на фоне аквамаринового сияния. Ни за что больше не смотреть вниз: разноцветные огни только сгущали тьму и создавали ощущение пропасти. Посмотреть — заблудиться в страхе, мыслях и самой себе, и больше не найтись, а, значит, и не спеть. Дышать стало труднее. Только не сейчас... Огромные экраны погасли, завершив проигрыш французской видеооткрытки, и по залу побежала рябь сине-бело-красных огней. Можно остановиться и на секунду-другую прислушаться к возникшей тишине. Хафди показалось, что в тысячу лет, уместившихся в полторы секунды, пока взгляд сверху вниз искал нужную камеру, она зависла в воздухе. Она вздрогнула. Поднимающаяся платформа тревожно вибрировала, отзываясь в каждой клеточке тела. Зазвучала и устремилась вглубь сознания музыка, отмерив момент, когда отступила болезненная вспышка мандража. Вступив, Фатима представила себя в вакууме: только она, эфемерное существо, и её голос. Он немного дрожал, но, вспоминая ночи наедине с глухой болью в груди, обжигающими слезами и кровоточащими порезами, Хафди выжимала из себя уверенность. Из глубины памяти отозвался мягкий голос: "помни: что бы ни случилось, я не позволю тебе погаснуть". Elle ne s'ra plus jamais la même, cette fille d'avant. Несравненная богиня в расшитом переливающимися камнями платье, стоящая на вершине собственного Олимпа. Ласкающий слух вокал, эмоциональный отыгрыш, заставляющий поверить в истинность всех запечатлённых песней чувств, плавная жестикуляция изящных рук. Королева Ла Зарра во всей своей ослепительной красе. Близилась высокая нота, на которой голос Фатимы всегда давал слабину, и адреналин хватко объял её существо приступом огненного азарта. Страх ошибки до сих пор пульсировал во всём теле, но позволить голосу споткнуться в этот раз Хафди уже не имела права. Про неё говорили: дива, требующая внимания минимум целой вселенной, чтобы не купаться в нём, а идти на дно, как дьявольский галеон. Теперь они её получат. Ту, которая может всё и не боится никого и ничего. À chanter la Grande France, и её голос, волной облетевший весь громадный зал, прозвучал величественно, чисто и незнакомо для неё самой. Фатиме показалось, словно она зависла в невесомости, мерцание софитов и вспышки камер смешались в единую нечёткую материю, создавая эффект бешеной карусели, насылая на разум плотный туман. Музыка, собственный голос и зрительские овации заглушали для Хафди трепет её собственного сердца, но она всё равно чувствовала хаотичную пульсацию в груди, словно вовсе не было рёбер, и трепетный орган сходил с ума под самой кожей. Если бы главная нота не получилась, Фатима точно не удержалась бы ни на ногах, ни вообще в сознании, но в этот раз обошлось. Несмотря на множественные свои заявления о том, что в этом году Франция точно победит, она знала, что этому не бывать, максимум первая десятка, минимум — не хотелось и предполагать. Не такой опыт, как у Лорин, не такая фанбаза, как у Кяярьи, не такой зажигательный номер, как у Ноа, и ещё множество другого "не такого". Так или иначе, Хафди сделала всё, что могла, и, что ценней лично для неё самой, могла наконец уйти со сцены. Снова и снова ослепительно улыбаться и посылать воздушные поцелуи в зал было намного легче, когда платформа опускалась. Конечно, от этого движения и механической вибрации под ногами опять закружилась голова, но это было уже не так важно. В чём-то даже менее важно, чем то, какие французской богине присудили бы баллы. Наконец-то можно было отдохнуть и забыться хотя бы до объявления результатов голосования. — Чёрт, нет, надо было слушать внутренний голос и, пока не поздно, бежать обратно в Канаду, — сказала она Монике потом, когда всё решилось и артисты были вольны веселиться и отдыхать в стиле "it's crazy, it's party". — Во Франции мне теперь точно жизни не дадут. — Ну перебирайся в Литву, — с долей иронии шепнула та Фатиме на ухо, подавляя желание лизнуть или прикусить за мочку. — Ты была неподражаема, Фати. Не понимаю, за что тебя занизили, но это точно не твоя проблема. Нет у людей ни вкуса, ни уважения. Хафди качнула головой в нежелании обсуждать, чего у кого нет и где чья проблема кончается. Её нервы были перегружены и перетянуты переживаниями и слишком противоположными по характеру эмоциями, а сама она немного нетрезва. Поздновато подумалось, что совмещать алкоголь и таблетки не лучшее решение. — Мне было страшно, — Фатима решила перевести тему с вопроса о том, кого как оценили. — Думала: возьму и в обморок упаду, спикирую вниз головой с платформы... Вот тебе и Évidemment. Но так, глядишь, даже больше баллов поставили бы. Она нервно захихикала, но Моника её эмоций не разделила. В частности из-за того, что буквально этим утром видела, что представляли собой обмороки француженки. Вот она почти без нервов говорила о чём-то, а вот уже сползла по стене на пол, стоило только отвлечься. Закатившиеся глаза, синюшные губы, холодная кожа, почти не прощупывающийся пульс, словом, тогда Хафди показалась Линките почти не живой, чем ужасно перепугала. — Знаю я твои обмороки, — невесело ответила Моника, но Фатима перебила. — Не знаешь. Точнее... — на мгновение замялась. — Не все, — Фатима призналась, что такое с ней случалось не в первый раз: на репетиции, одной из недавних, тоже было, и ничего, жива. — Нервничаю много, сплю плохо и питаюсь неправильно, вот и всё. "А ещё импульсивность, эйфория параллельно с мрачняком, панические атаки и самоповреждения — прибавь. Или забыла?" — естественно, Линките не сказала это вслух. — Лечить тебя надо, — заявила она вместо этого. — Выпишете ещё колёс, док? — Хафди изогнула подведённые алым губы в полуядовитой усмешке, жадно всматривалась в движения литовки. — Чего не сделаю, того не сделаю, — глаза Моники хищно блестели, блуждая по лицу Фатимы. — Но разрядка тебе бы точно не помешала. В ответ она услышала тихий холодный смех, но в глазах француженки виделось согласие. И желание. То, что предложила Линките... Это было именно то, в чём она нуждалась, чтобы сбросить с себя липкое и отягощающее чувство тревоги и общей подавленности. Эйфория, которую могла подарить та, кто как никто иной верила в неподдельность её чувств. Афтер-пати не то мероприятие, где обратили бы внимание на телодвижения конкретных персон. Слишком ярко, пёстро и весело. Это сыграло на руку, и Линките с Хафди ловко улизнули незамеченными. Они прошли мимо увлечённых разговором Теи и Селины с Люком Блэком и затерялись в толпе. Моника слишком сильно пылала возбуждением, а Фатима словно перегорела к жизни в принципе, так что им обеим было, в сущности, всё равно, где. Пусть даже в каком-нибудь тёмном углу, но подальше от случайных глаз. Подошло бы любое помещение, где можно было бы запереться изнутри и забыться наедине друг с другом. Таким местом стала какая-то несерьёзно маленькая кладовая, обнаруженная вдалеке по коридору. Здесь было прохладно и тихо, что придавало ситуации особую замкнутость. Тесно? Слабое освещение? Всё может сыграть на руку, если правильно использовать. Никто не увидит и не услышит. Итак, они здесь... И ничего лишнего. Теряя сдержанность, Моника толкнула Фатиму спиной в стену, прижимая. Возвысившись над француженкой, она вцепилась ловкими пальцами в золотые кудри на её затылке, удерживая и заставляя смотреть в глаза. В тускло освещённом помещении глаза Хафди казались ещё более тёмными, и блики в них завораживали ещё сильнее. Свободной рукой сжав её бедро, Линките жадно впилась в её губы, смазывая маняще-сладкую алую помаду, отпечатывающуюся и на её собственном лице. Фатима, не готовая к такому резкому старту, сперва попыталась высвободиться, но спустя несколько невыносимо горячих долгих секунд начала отвечать на поцелуй, прерываясь на тихие хрипы и плохо сдерживаемые стоны. Моника чувствовала прилив адреналина, пронизывающий её тело, когда держала Хафди так грубо и целовала так агрессивно, почти не давая мыслить и дышать. Губы Фатимы ощущались такими податливо-нежными, а её язык — лихорадочно-напряжённым, переплетаясь с языком Линките, что она не контролировала момент, когда страстные посасывания сменились покусываниями. Они на мгновение прервались, и Моника дерзко посмотрела в глаза Фатимы с вожделением и нескрываемым сексуальным голодом. От одного вида блаженно бликующих глаз Фатимы и её приоткрытых губ со смазанной помадой Моника ощущала частые горячие спазмы внизу живота. Она чувствовала на лице горячее дыхание француженки, такое тяжёлое и дрожащее, и видела её просящий, всё ещё почти невинный взгляд. Они обе ждали, что случится дальше, но пока ничего не происходило. Всё, казалось, застыло, уже достигнув какой-то немыслимой скорости. Линките переполняло чувство горячего возбуждения и желания, ей хотелось быть ближе, как можно ближе к её французской богине, снова исследовать её тело руками и губами, открыть для себя каждый сантиметр её нежной кожи... Облизывая пересохшие губы, она с усилием взяла себя в руки. Так неосмотрительно брать всё и сразу, даже не дразня, тем более... Здесь. — Я могла бы трахнуть тебя как только пожелаю, но, увы, здесь нет такой возможности, — соблазнительно низким голосом сказала Моника, перемещая обе ладони на грудь француженки. — Поэтому тебе придётся быть готовой просить самой. Расшитая чёрно-красными камнями материя была необычной и приятной наощупь, и Линките чувствовала тепло тела Хафди даже через одежду. Наклонившись ближе к уху француженки и прикусив чувствительную мочку, заставляя мелко дрогнуть, Моника чуть сильнее надавила руками на упругую плоть. Фатима трепетно выдохнула и замерла, ожидая более чувственной ласки. — Начнём игру, — горячо дыша Фатиме в ухо, прошептала Моника, перемещая пальцы к наиболее чувствительным местам и совершая круговые, чуть пощипывающие движения. Прежде, чем Линките снова припала к губам Хафди, та успела издать тихий, на вдохе, всхлип. Их губы сомкнулись с влажным причмокиванием, и литовка уже во второй раз подмяла француженку под себя, дразня изматывающим поцелуем и нежно истязая бесстыдными прикосновениями к груди. В исступлении она чередовала грубый захват и сладкие ласки, которые заставляли Фатиму задыхаться и дрожать. — Моника, — слабо вымолвила Хафди, когда пленённые губы были свободны и вернулась возможность дышать. — Пожалуйста... Линките поняла её без слов и, приподняв лёгкий подол искрящегося платья и заведя под него руку, нежно пробежала подушечками пальцев по внутренней стороне бедра, минуя резинку чулок. В напряжённой, почти наэлектризованой тишине Моника отчётливо слышала частое дыхание Фатимы, которое слилось в громкое хриплое шипение, когда пальцы, скользнув под бельё, прижались к влажному клитору. Линките чувствовала, как француженка изо всех сил удерживала себя от движения навстречу, сжимая колени. — Проси, — игриво передразнила Моника, больше не двигая рукой. — Что? — красные щёки Фатимы запылали ещё ярче. — Я не продолжу, пока ты не... — Пожалуйста, — не дала договорить Хафди, почти плача. — Пожалуйста, Моника. Не останавливайся. Улыбнувшись и другой рукой поддев голову француженки под подбородком, Линките заглянула в слезящиеся карие глаза и резко начала ритмичные движения, от которых Хафди тот час зажмурилась, запрокинув голову. Замедляя и ускоряя темп, останавливаясь и продолжая, заставляя изгибать спину, подставляться и всхлипывать, Моника наслаждалась каждым судорожным вздохом, несдержанным стоном и трепетом пульса под пальцами, всё ещё лежащими на шее Фатимы. — Мони́к... — на выдохе простонала Хафди, ощущая, как колени подкосились настолько, что она едва не потеряла равновесие. — Язык, пожалуйста. — Ты смелая, ma chérie, — Линките присела на одно колено, удерживая подол платья француженки. Ниже спустив бельё, Моника почти невесомым движением умелых пальцев раздвинула половые губы и в дразнящей ласке провела кончиком языка по клитору, вызывая у Фатимы дрожь. Литовка с самого начала подметила, что Хафди была не в меру чувствительна к любой близости, и каждый раз эта чувствительность только усиливала и её собственное возбуждение. Моника целовала её клитор, проходилась по нежной коже языком, чередуя грубость и ласку, покусывала, отчего Фатима всё больше обмякала под её прикосновениями. Хафди сдерживалась как только могла, стараясь не шуметь: всё-таки она ещё немного переживала о том, что их могли услышать. Но с каждым движением Линките она всё более распалялась, и её старательно приглушаемые стоны становились всё отрывистее и громче. Фатима чувствовала, как пожар внизу становился всё яростнее, а волны наслаждения всё невыносимее, разбивая её рассудок на миллион осколков и обращая в одну сумасшедшую секунду всё её существо в пепел. Сердце билось так быстро, будто готово было разорваться от такой нагрузки, дыхание со свистом вырывалось из груди, под веками горело. Француженка была почти на пределе, когда Моника вдруг остановилась, убрав язык и отстранившись. — Ч... Чёрт, Мони́к, почему... Почему ты... — Фатима задыхалась собственным дыханием, и ослабевший голос не мог осилить фразу. Хафди отчаянно зашипела сквозь зубы и сжала бёдра, при этом почти закатывая глаза. С холодной усмешкой, Линките, прикрыв глаза, прислушивалась к метаниям Фатимы, к её тщетным попытками что-то сказать, рваному дыханию. Она готова была поклясться: если бы сейчас француженку поставили перед выбором между воздухом и разрядкой, та без раздумий выбрала бы задохнуться. Когда Фатима снова через силу попыталась что-то сказать, Моника, до боли сжав пальцами упругие бёдра и снова прильнув лицом к их внутренней стороне, с силой провела языком в самом чувствительном месте. Хафди вскрикнула, содрогаясь в конвульсиях, и, стоило Линките отодвинуться, чуть не завалилась на бок. Литовка, подскочивши на ноги, не дала ей упасть, подхватив и прижав к себе. — Если бы я была первооткрывателем психологической одержимости, это явление носило бы твоё имя, — тихо смеясь в шею француженки, сказала Моника, гладя её по спине. Фатима молчала, чувствуя, как отступали тяжесть в теле и туман в голове, всё ещё часто дышала немного подрагивала. Выждав ещё несколько минут, Моника осторожно отодвинулась, не разрывая, впрочем, зрительного контакта. — Всё хорошо, Фати, — Линките улыбнулась и ласково поцеловала Хафди в уголок губ, параллельно запрявляя ей за ухо выбившуюся золотую прядь. — Но лечить твою головушку действительно надо. Теперь всё закончилось, теперь у нас времени много. — У нас? — в вопросе Фатимы просквозила и нерешительность, и лёгкое недоверие, и надежда. — Ты имеешь ввиду... Только у нас? — Да, Фати, да, — Моника сжала дрожащие ладони Фатимы, переплетая свои пальцы с её. — Теперь есть только мы.