Трещины

Несколько месяцев назад. Феликс знает, что получение собственной комнаты в новом общежитии должно быть потрясающим улучшением, но на какое-то время это опустошает. Хорошо, когда у тебя гораздо больше места (особенно в шкафу), но расстояние, которое оно создает между ним и остальными, ужасно. Особенно плохо по ночам, когда он цепляется за свою подушку с Чанбином и напоминает себе, что наличие собственной комнаты – это награда, а не наказание, и он должен быть счастлив. Он старается не выглядеть подавленным. Кажется, что все привыкли к новому распорядку, но этот распорядок нарушается, когда однажды во время обеда раздается стук в дверь общежития. Минхо появляется из ниоткуда, чтобы открыть ее, будто он ждал гостей. Входят четверо мемберов из другого общежития, держа сумки и снимая обувь. - Минхо пригласил нас на ужин! – радостно говорит Чан, ставя сумку на стол и начиная распаковывать различные контейнеры с едой. Феликс выглядит застигнутым врасплох. - Я знаю, что ты скучал по ним, - тихо говорит ему Минхо. Не то чтобы они куда-то делись, но Минхо прав. Феликс скучал по ним. Все накрывают ужин, ставя еду на середину стола. Почему-то сердце Феликса бьется спокойнее, когда присутствуют все. Хёнджин осторожно убирает волосы Феликса за ухо. Чанбин крепко обнимает его, и Феликс успокаивается, ощупывая чужие бицепсы. Джисон и Минхо дразнят друг друга, прежде чем Джисон начинает разминать плечи Феликса. К тому времени, когда они, наконец, садятся есть, Феликс обслуживает себя на автопилоте, кладя всего понемногу. Он знает, что с одной стороны сидит Чан, а с другой – Хёнджин. Он чувствует себя в безопасности и счастливым, что все вместе, по крайней мере, пока. Он ест лапшу и немного поражается тому, насколько она острая. - Ты вообще сможешь ее есть? – спрашивает он Чана по-английски. Чан преувеличенно надувает губы. - Перестань! Не смейся надо мной. - То есть, нет, - говорит Феликс, и Хёнджин смеется. Феликс поворачивается к своей тарелке. Вокруг него много пустой болтовни о новых общежитиях, песнях и съемках. В конце концов, последнее, что лежит на тарелке Феликса, это простая куриная грудка, и он просто смотрит на нее. Он не знает, почему делает паузу. Он ел ее миллион раз, когда сидел на диете – или, по крайней мере, ему казалось, что он делал это миллион раз. Каждое мгновение тогда было затянутым и утомительным. Иногда его хвалили за потерю веса, и он чувствовал себя чемпионом в течение целых тридцати секунд, прежде чем снова погрузиться в дрожащую летаргию. - Что-то не так? – тихо спрашивает Чан, прижимаясь к его уху. Остальные все еще болтают, хотя Феликс смутно осознает, что они, по крайней мере, немного поглядывают на него. - Я не хочу ее, - говорит Феликс немного отстраненным голосом. - Я думал, тебе нравилось. Раньше ты ел ее все время, - говорит Чан удивленно. - Да, когда я был… - начинает Феликс, а затем замолкает, надеясь, что Чан поймет. - О, - произносит Чан, и Феликс видит, как это щелкает в его голове, - О! Хорошо. Прости, это единственное мясное блюдо, - он звучит так сожалеюще и так искренне. - Я не хочу ее, - повторяет Феликс. В его голове всплывает случайное воспоминание: он огрызнулся на Джисона так резко, что Минхо пришлось отругать его. Стыд сворачивается в животе. - Ты не должен ее есть, - быстро говорит Чан, а затем обращается к столу, - Кто будет еще куриную грудку? Осталась лишняя. - Я разделю ее с кем-нибудь, - предлагает Чанбин. - Со мной, ты разделишь ее со мной, - щебечет Джисон. Чан осторожно берет тарелку Феликса и убирает грудку, после возвращая ее, но по-прежнему остается повернутым к нему лицом. - Мне очень жаль, - повторяет Чан, - Надо было принести еще одно мясное блюдо. - Согласен, - внезапно говорит Хёнджин, фыркая, и Феликс поднимает глаза, - От ее запаха меня уже тошнит. Это все, что они едят. Они сидят потные, без рубашек и едят куриную грудку. Феликс застигнут врасплох тем, как быстро исчезает его меланхолия. Он хихикает, а затем поворачивается к Чану. - На самом деле мне сейчас не нужно мясо, все в порядке, - говорит ему Феликс, - Но, если есть дополнительный жареный рис кимчи…? Чан смотрит на Феликса, а затем быстро говорит: - Да. Да, да, конечно, - прежде чем чуть не упасть, неся Феликсу еще одну порцию жареного риса кимчи. Феликс начинает есть, довольный. Он знает, что другие наблюдают; он привлек внимание из-за куриной грудки. Но ничего страшного. Предплечье Чана частично лежит на столе, а браслет, подаренный ему Феликсом, блестит на свету. Во время еды Феликс смотрит на него, представляя, что маленькие мерцания в каждом звене – это волны океана под солнечными лучами. Несколько месяцев назад. Феликс прощается со STAY в конце концерта, и Чан начинает речь после него. Чан становится немного многословным, и Феликс привык к этому. Чан начинает явно сдерживать слезы, и Феликс думает: просто плачь, все в порядке. Чан говорит о том, что он был стажером, которого жалел персонал, человеком, на которого люди смотрят с грустью в глазах. Чан резко раскачивается из стороны в сторону, говоря о том, как пытался подавить свои эмоции, чтобы они не смогли найти его и причинить ему боль. Феликс знает об этом, но слышать это снова больно. Слышать агонию в голосе Чана больно. Феликс протягивает руку и дотрагивается до Чана. Тот не смотрит на него, не подходит ближе. Хорошо. Феликс, как обычно, последует за Чаном. Феликс и Хёнджин держат Чана между собой. В конце концов к ним присоединяются остальные, хотя Чан, похоже, на самом деле не хочет комфорта. Вскоре он встряхивает их с себя и снова начинает говорить, тяжелые слова, от которых слезы возвращаются. Хёнджин говорит следующим, и он признается, что не знает, почему он вообще нравится людям, и Феликсу также больно это слышать. Еще хуже, когда Хёнджин начинает сдерживать слезы. Горло Феликса начинает сжиматься. Сынмин плачет, пока говорит. Когда Чанбин говорит вслед за Сынмином, в груди Феликса что-то трясется, и он начинает плакать, без возможности остановиться. Океан STAY в зале только усугубляет ситуацию. Они смотрят на него с сочувствием, и он не знает, что с этим делать, не знает, что делать с пониманием, которое они ему дают. Он знает, что, если он раскроется во всем, большинство из них все равно поддержат его. Они останутся. Феликс не может перестать плакать. У него начинает болеть грудь, а потом… Дом, океан, безопасность. Тело Чана обволакивает его. Феликс хватается за него, утыкаясь лицом в чужую ключицу, задыхаясь. Слезы всепоглощающие. Феликс не может перестать рыдать, но чувствует себя хорошо. Чан держит его и успокаивает обеими руками. Феликс смутно задается вопросом, что случилось с ручным микрофоном Чана, потому что тот его не держит. Мысль о том, что все внимание Чана сосредоточено на Феликсе, заставляет того ошеломленно икать. Через некоторое время к ним присоединяются остальные. Происходит небольшая потасовка, затем слышится звук, как кого-то приносят, и Феликс слышит, как плачет Сынмин. Чан и Феликс раскрывают свои руки, чтобы притянуть остальных, а затем медленно групповые объятия распадаются. Чан снова обращается к зрителям. Феликс все еще не может перестать плакать, и он некоторое время цепляется за Чонина, затем за Джисона, а потом за Минхо. Они гладят его по спине, успокаивают и дают воды, и Феликс любит их. Он любит их всех. Его сердце переполнено. Феликс хочет, чтобы Чан снова обнял его. К тому времени, когда он снова настраивается, голос Чана становится теплым. Он говорит по-английски. Лучи солнца пробиваются сквозь кристально голубые волны. Чан счастлив. Вода теплая. Он ждет, пока Чан закончит говорить, а затем касается его плеча, протягивает руку и притягивает его к себе. Феликс целует обнаженное плечо Чана, прежде чем зарыться лицом достаточно низко, чтобы зрители не могли его видеть. Он оказывается в объятиях Чана и плачет еще немного. На какой-то момент Чан отстраняется и поворачивает их обоих, и Феликс в конце концов понимает, что Чан повернул их так, чтобы он стоял лицом к задней части сцены, подальше от чужих глаз. Руки Феликса слегка сжимаются, тронутые взглядом Чана. Он смутно осознает, что остальные пытаются закончить концерт, пытаясь довести до конца то, что нужно сделать всем. Где-то вдалеке Феликс слышит разговор Чанбина, а затем и Сынмина. Их тона светлые. Феликс не может сосредоточиться на том, что они говорят. Чан что-то бормочет ему, но Феликс также не может следить и за тем, что говорит он, слова накатывают на него, как волны. Когда все возвращаются и обнимают его, Феликсу кажется, что он парит в воздухе. Все довольны. Вода теплая. Пару месяцев назад. Когда Хёнджин говорит о желании пойти в музей в Токио, Феликс вызывается добровольцем первый, поэтому они едут туда на поезде. Они легко разговаривают, Хёнджин рассказывает Феликсу о том, что он надеется увидеть. - Сейчас там выставка, посвященная кинцуги. Я читал, что это когда керамика ломается, и трещины заполняются золотом, серебром или чем-то еще, что подчеркивает разрыв, а не скрывает его, - говорит Хёнджин. Феликс хмыкает. - Кажется, я уже видел такие чаши. Я на самом деле не… понимаю, если честно. - Это кажется более красивым, когда трещины видимо заполнены, потому что это признак того, что у посуды есть история, она не бесполезна из-за того, что треснула, - говорит Хёнджин, а затем на мгновение сверяется со своим телефоном, прежде чем добавить, - Это форма визуального искусства, но также она связана с философскими концепциями, такими как мусин, который является принятием изменений. В поезде тепло. Феликс до сих пор не уверен, насколько он взволнован походом в музей в свой единственный свободный день в Токио, но Хёнджин здесь, и Хёнджин счастлив, так что Феликс тоже в основном счастлив. Хёнджин сразу же чувствует себя в музее как дома, оглядываясь по сторонам, впитывая все глазами. Он летит в определенном направлении, а Феликс следует за ним, как утенок. Там есть большой зал, полный глиняной посуды, которая выглядит так, словно ее разбили и собрали обратно. За защитным стеклом стоят ряды керамики, на которых указан год изготовления и другая информация. Феликс считает, что это красиво, но у него нет такого же очарования, как у Хёнджина. Тем не менее, он все равно ходит кругами, поглядывая на миски, чашки и тарелки. Он пытается представить, как выглядела вся керамика до того, как ее разбили. Новее, точно. Может быть, менее интересно? Вряд ли такая попадет в музей. Феликсу кажется, что он может сказать, как была повреждена каждая посуда, например, ударилась она о край стола или упала с высоты. Он вспоминает, как Чанбин случайно разбил тарелку во время мытья посуды. Это воспоминание заставило Феликса улыбнуться, потому что все столпились вокруг Чанбина и кричали о том, что его новые огромные мышцы были слишком мощными. Чанбин был счастлив, хотя и смущен. - Ты улыбаешься, - говорит Хёнджин почти вопросительно, выглядя удивленным. - Чанбин-хён разбил тарелку, - говорит Феликс, слегка качая головой. - О! Да. Мы должны были попробовать это с той тарелкой. Я бы оставил ее себе, - говорит Хёнджин. Феликс тоже оставил бы ее себе. Он не может вспомнить никого в Stray Kids, кто не сохранил бы эту тарелку, если бы она была запечатана золотом. И вдруг до него доходит. Музей, кажется, открывается его глазам, и теперь он понимает. Может быть, это потому, что ни одна из этих тарелок не принадлежала ему ни до того, как они разбились, ни после, но теперь Феликс понимает. Тарелка, которую разбил Чанбин, если бы ее снова собрали, была бы для Феликса дороже, чем любая другая, которую он мог бы купить в магазине. Это воспоминание, которым Феликс дорожит. - О! Я понял, - вдруг говорит Феликс. Хёнджин с любопытством наблюдает за Феликсом, его взгляд сосредоточен и доброжелателен. Когда Феликс не вдается в подробности, они оба возвращаются к рассмотрению искусства. В голове Феликса что-то происходит. Он хотел бы, чтобы пришли остальные, все они, потому что они могли бы написать об этом лирику. Разбитая керамика – у нее есть своя история. Когда они заканчивают, Хёнджин идет в уборную, а Феликс ждет его снаружи. Летнее солнце пробивается сквозь деревья, листья создают узоры на ступенях. Руки и ноги Феликса теплые. Теперь он может стоять столько, сколько захочет, и у него не закружится голова. Он ест. Феликс не может ограничивать себя так же, как в юности, если он хочет функционировать и не терять сознание. Вот он и ест, и старается не зацикливаться на этом. Однако сейчас он зацикливается. Неужели я похож на тарелку, которая становится ценнее, чем больше она повреждается, вдруг задается вопросом Феликс. Является ли диета трещиной, которая может превратиться в золото? Мир схлопывается, и Феликс не может собрать свои мысли в кучу. Дело не только в диете. Каждый раз, когда он пытался оттолкнуть Чана, каждый раз, когда он чувствовал, что подвел кого-то, когда огрызался на Джисона, та ложь, которую он говорил. Все это. Он представляет все эти дни, месяцы, годы, и все они в золоте. Он представляет, что кто-то находит его гораздо красивее, потому что они могут видеть все ошибки, которые он совершил, все вещи, которые причинили ему боль, все случаи, когда он причинял боль себе. - Ох, Ликс, - мягко говорит Хёнджин, и Феликс возвращается к реальности, понимая, что он плачет на ступеньках перед музеем, а Хёнджин стоит перед ним. Феликс бросается в объятия Хёнджина, почти безумно благодарный за то, что Хёнджин гладит его по спине и позволяет плакать. - Я тарелка с трещинами, - говорит Феликс, когда достаточно берет себя в руки. - Знаю. Я тоже, - тихо говорит Хёнджин. Феликс вытирает лицо. - У меня так много трещин, - шепчет он дрожащим голосом. - У каждого интересного человека так, - отвечает Хёнджин без колебаний. Феликс прячет лицо в куртке Хёнджина. Он знает, что, вероятно, вытирает слезы и сопли о дорогую одежду Хёнджина, но тот, похоже, не возражает. - Я не знаю, что теперь делать, - наконец прохрипел Феликс. - Попробуй заделать трещины с помощью золота вместо того, чтобы просто выбрасывать себя, - говорит Хёнджин. - Но это неловко, - шепчет Феликс, уткнувшись в чужое плечо, - Мне стыдно… за то, что я прятал. За то, что я сделал. - Ничто из того, что ты сделал, так уж плохо, - говорит Хёнджин, и его голос звучит так уверенно, - Я бы знал. Феликс замолкает, шмыгая носом. - У всех в Stray Kids есть трещины, - тихо говорит Хёнджин, - Ты не один. Всегда не один. «Найди меня. Я никогда тебя не оставлю» непрошено всплывает в голове Феликса. Феликс думает о Чане. Вспоминает, вдруг… Мне нравятся сильные парни, милые, - сказал Феликс, и это было правдой, это до сих пор правда, и Феликс мог влюбиться в Чанбина, Минхо или любого другого участника, на самом деле, они все сильные и милые. Но в этот момент он понимает, что его сердце выбрало Чана. Все встает на свои места. Феликс был так зол и опустошен, когда был уверен, что Чан встречается с кем-то другим, и так вздохнул с облегчением, узнав, что эти отношения не настоящие. Оглядываясь назад, он чувствует себя идиотом, потому что какой взрослый мужчина не может понять, кто ему нравится? Ох, он мне нравится, думает Феликс, и новая волна слез подступает к его глазам, изо рта вырывается удушливый звук. - Ох, Феликс, - говорит Хёнджин с нежностью и в то же время немного забавляясь, - Давай отвезем тебя обратно в отель, хм? Я не знал, что кинцуги произведут такое впечатление. Они возвращаются обратно. Феликс неохотно отпускает Хёнджина, но чувствует себя спокойнее под мягким весом руки Хёнджина на его спине, когда они движутся через людные места. Когда они возвращаются в отель, Хёнджин внезапно говорит: - Чан-хён в номере 408. Феликс не спрашивал, но делает вид, что не благодарен за информацию. - Ладно, - говорит Феликс, сохраняя нейтральный тон и выражение лица, как будто он может обмануть Хёнджина, - По мне видно, что я плакал? - Незнакомец не поймет, но Чан-хён – да, - почти криво улыбается Хёнджин. - Может быть, мы не увидимся, - совершенно неубедительная ложь. - Ага. Конечно. Так… увидимся до концерта, - весело говорит Хёнджин, довольно демонстративно оставляя Феликса в вестибюле. Тот остается на месте, а затем заходит в лифт до четвертого этажа. Когда Чан открывает дверь, чтобы увидеть Феликса, он выглядит удивленным. - Привет. Я… не вовремя? – неловко спрашивает Феликс по-английски. - Нет. Нет, конечно, нет, - выдыхает Чан, выглядя немного ошеломленным. Он отступает назад и впускает Феликса. – Я думал, что ты в музее с Хёнджином… Феликс, ты плакал? Феликс заходит, снимает ботинки и закрывает за собой дверь. - Ага. Но все в порядке. Мы ходили в музей, только что вернулись, - говорит Феликс, - Мы увидели выставку. - Но почему ты плакал? – спрашивает Чан, напрягая тело и острый взгляд, - Что-то случилось? Ты мне нравишься, думает Феликс, и эта мысль мирно поселяется в его голове. - Со мной все в порядке, - говорит Феликс и чувствует, как улыбается, по-настоящему и неприкрыто, - Я действительно в порядке. Давай присядем, - говорит Феликс и осторожно тащит Чана к кровати. Конечно, теперь, когда Феликс знает, как он относится к Чану, он внезапно чувствует себя неловко и не знает, что делать со своими руками. У Чана нет таких колебаний, он взбирается на изголовье кровати и прислоняется к нему. Он смотрит на Феликса, явно ожидая, что тот сядет рядом с ним. Однако Феликс хочет большего, поэтому он осторожно проходит по кровати прямо к Чану, ложится и обнимает его. Он кладет голову на чужую грудь, обхватив рукой его живот. - Ох, Феликс, - говорит Чан и поворачивается, чтобы хватка Феликса была крепче, чтобы их ноги переплелись, - Ты уверен, что все хорошо? - Разве я не могу просто обнять тебя? – спрашивает Феликс, стараясь, чтобы это выглядело как шутка. Чан должно быть воспринимает этот вопрос болезненно серьезно, потому что он быстро говорит: - Конечно, можешь. Пожалуйста. Когда пожелаешь. Феликс утыкается лицом в шею Чана и закрывает глаза. Он представляет себе солнечные лучи, проникающие в поверхность голубой воды. - Итак, музей, - говорит Чан, - Ты собирался рассказать мне об этом. Некоторые художественные работы Хёнджина проходят мимо моего понимания. - Я знаю, верно? – полусмеется Феликс, - Но… Но эта выставка была чем-то особенным. Феликс опускает ту часть, где искусство потрясло его на крыльце, совершив крошечный прорыв обо всем совсем прошлом, настоящем и будущем. Он умалчивает о том, как он понял, что влюблен в Чана, и все из-за художественной выставки. - Расскажешь мне об этом? – с надеждой спрашивает Чан. - Хорошо, - говорит Феликс, а затем начинает, - Это называется кинцуги.