Я вроде как влюбилась

Это была ошибка. Глупая, безрассудная ошибка. Слишком честная. Болезненно честная. Тип честности, который заставляет чьи-то губы слегка приоткрываться, где-то между отвисшей челюстью и готовностью сказать первое подходящее слово, которое приходит на ум. Но вместо этого Лекса просто стояла там, выглядя глупо красивой и глупо совершенной, не находя слов, чтобы сказать: «Я люблю тебя. Я люблю тебя, но не так». А у Кларк было слишком много гордости, чтобы остаться. Слишком много гордости, чтобы смотреть, как Лекса думает, что этого не достаточно. Львиная гордость и львиная грива под стать. Слишком много гордости, слишком много любви. Однажды это может убить ее. Кларк знала, что если уйдет, когда между ними недостаточно правды, скорее всего, разрушит ту толику любви, которая им была дозволена. Любовь, которую Кларк могла отдать без оправданий и объяснений. Рациональная любовь. Болезненно платоническая любовь. Она знала, что должна попытаться сохранить все, что у них еще могло быть. Но как же это было утомительно — быть единственной, кому приходилось это делать. Утомительно хотеть большего и жить меньшим. Она знала, что должна хотеть спасти их, спасти их дружбу, но когда она отвернулась, она не смогла не захотеть, чтобы ее попытались догнать. Догнали. Остановили. Развернули и потянули на себя. Сквозь весь этот дым, звездный свет, тени и боль. Ее уход казался финальным вопросом, а неловкое молчание Лексы, наполненное непонятным безразличием, было ответом. Ее львиное сердце словно сжало ее собственными львиными когтями и каждый стук добавлял новую крошечную слезинку. С каждым биением сердца Кларк истекала кровью. Но она держала боль так же, как держала свое сердце; зная, что это все, что у нее осталось от любви, которая могла принадлежать ей лишь наполовину.

* * * *

Кларк проснулась от того, что отлежала руку и теперь неприятная боль противными иголками распространилась от плеча, до кончиков пальцев. Она проснулась с постоянным жужжанием в черепе и рядом с головой. Все это ощущалось как нечеткие помехи. Это заставляло ее тело чувствовать неприятный жар и неизбежную тошноту. Это чувство тяжелым грузом осело у нее в животе, обмякло в груди. Сжало горло, стянуло уголки глаз. Она чувствовала себя словно сотканной из ниток и проволоки. Все натянулось, а ее внутренности скрутило в неумолимый узел. Вибрация продолжалась. Слишком часто, чтобы быть сигналом тревоги, слишком настойчиво, чтобы быть игнорируемым сообщением. Она молча молилась, чтобы это была Рейвин, или Октавия, или даже Аня. Она не была готова услышать другой голос, единственный голос, который имел значение. Она не была готова говорить о стеснении в груди, гудении в голове и жгучем комке в горле. Блондинка прищурилась в сторону жужжащего телефона, потянулась к нему, положила на него руку, но не смогла найти в себе силы перевернуть вверх экраном. Не была готова к откровенности, которой едва избежала накануне вечером. Десять пропущенных. Десятки сообщений. Почти все они были подписаны одним именем. Кларк раздумывала, не ответить ли, но идея какой-либо формы общения в этот момент казалась болезненно бессмысленной. Она сказала это. Она сказала все это и теперь пыталась не позволить тишине поглотить ее целиком. Она хотела, чтобы за ней погнались. Не торопливыми текстовыми сообщениями и нервными голосовыми, которые она никогда не будет готова услышать. Кларк хотела, чтобы за ней гнались. Она хотела, чтобы ее вытащили. Теперь она просто чувствовала, что ее разломали и снова слепили воедино. Она прокрутила свою растущую коллекцию сообщений, которые варьировались от «Кларк, ты в порядке?» до «Кларк, я не знаю, что сказать». «Кларк, мне так жаль… Я не должна была позволить тебе вот так уйти…» «Кларк, пожалуйста, просто позвони мне. Мне нужно знать, что с тобой все в порядке… Что ты в безопасности». «Кларк, я в таком замешательстве. Как давно это произошло? Как долго я этого не замечала?» «Кларк… Пожалуйста… Мне нужно услышать твой голос…» Она замкнулась в себе, позволила горю обжечь глаза, в надежде, что слезы погасят огонь, который сейчас медленно сжигал ее дотла. Было похоже, что Лекса пыталась заполнить тишину слишком большим количеством слов. Никто из них не мог вытащить ее из огня. Никто из них не мог переписать произошедшее. Потому что, если бы Кларк могла, она бы это сделала. Она бы никогда ничего не сказала. Никогда не позволила истинам, которые она годами держала так близко к сердцу стать тем, что сожгло их. Но все это стало чем-то слишком большим, чтобы игнорировать, слишком диким, чтобы остаться незамеченным. И скоро это все превратится в пепел. — Кларк Гриффин, открой эту долбанную дверь! За грубым заявлением последовал сильный удар кулаком. Она упоминала, что Рейвен никогда не давала ей покоя? Потребовалась всего пара шаркающих шагов, чтобы пересечь маленькую квартиру. Грохот не утихал, сотрясая тонкие, как бумага, стены. — Ты можешь потише?! Ты перебудишь половину жилого комплекса. Голос Кларк был усталым и надломленным, складывалось ощущение, что она наказывает себя за то, что всего несколько часов назад произнесла правду. Сейчас был первый раз, когда она произнесла хоть что-то после своего громкого признания, и ее тихие слова это отражали. Тихие, скудные, скрипучие. — Сейчас 10 утра. Если они еще не встали, то пора бы. Отношение Рейвен не брать пленных почти заставило Кларк захотеть рассмеяться, хотя она беспокоилась, что застрявший у нее в горле звук будет началом чего-то другого. Это расшатало бы что-то еще, разрушило ее и без того рушащиеся стены. Высвободило бы рыдания, которые она так старательно сдерживала. Поэтому блондинка молчала. Ковыряла ногти и избегала зрительного контакта. — Кларк… Она сходит с ума… Мягкой подачей Рейвен сделала все возможное, чтобы сгладить свой обычно грубый тембр. Каким-то образом, это заставило Кларк чувствовать себя более болезненно опустошенной. — Она все утро разговаривала по телефону с Аней. Совсем не спала. Хочет поговорить с тобой. Кларк обнаружила, что ей стало трудно прятаться в тени. Позднее утреннее солнце было слишком ярким, пробивалось сквозь сонную темноту и напоминало ей, что она не могла перемотать назад то, что произошло. Ее слова привели ее к этому моменту, а им же придется вывести ее из него. — Я сказала все, что должна была сказать, — тихо, но резко произнесла Кларк слегка дрожащим голосом, — Я знаю, что могла бы справиться с этим лучше и следовало сделать все по-другому… Но Рей, она не давала мне уйти. А мне было нужно, чтобы она отпустила меня… Рейвен на мгновение замолчала. Девушка положила руки на гранитную столешницу, ее кофейно-молочные глаза изучали пятнистый узор, как будто это могло дать ей ответ, в котором она нуждалась. — Но почему? Почему ты хотела, чтобы она отпустила тебя? Разве это было не очевидно? Разве это было не ясно, скрывшись в тусклом свете патио и дрожащего никотинового дыма? Неужели Рейвен не видела, как Кларк разваливается на части? — Я люблю ее. Она любит другую. Я больше не могла на это смотреть. Я больше не могла желать быть на месте Кости. Было больно произносить это вслух, словно слова, сказанные вслух, делали ситуацию еще более очевидной: «Привет, меня зовут Кларк. Я люблю Лексу, а она любит кого-то другого», точка. — Кларк, сколько раз она звонила тебе после вчерашнего? Сколько панических сообщений ты получила? Тебе нужно поговорить с ней. И я серьезно, поговори с ней. — Я знаю… Я… Я просто боюсь, Рэй, — голос треснул, ее грудь треснула, ее глупая решимость треснула. Все рухнуло, напоминая ей, что она была слишком мягкой, слишком склонной к ошибкам, способной споткнуться и упасть от собственного безрассудства — Я не могу потерять ее. Но я не могу удержать ее, не потеряв себя. — Гриффин, ты просто должна поговорить с ней.

* * * *

— Кларк, мне так жаль, я… Мне нужно тебя увидеть. — Я знаю Лекса, я знаю. Я готова поговорить.