Я вроде как влюбилась

Она не сказала ни слова. По мере того, как силуэт Кларк исчезал, становясь все дальше, она не сказала ни единого слова. И она заслужила невыносимое молчание. Она заслужила раствориться в тумане воспоминаний. Она заслуживала того, чтобы стоять в одиночестве, на все еще раскаленном от нескольких часов солнечного света тротуаре. Она это заслужила. Но Кларк нет. Кларк заслуживала большего, она заслуживала всего. И когда она, наконец, набралась смелости попросить об этом, Лекса не сказала ни единого слова. Кларк любила ее. Не в том смысле, который, как она думала, всегда был характерен для их дружбы. Она сказала это не после долгого смеха над шуткой или прощаясь. Она сказала это не для того, чтобы успокоить боль Лексы, или напомнить ей, что она действительно достойна любви. Она сказала это не как доказательство их многолетней непоколебимой дружбы. Она сказала это так, как Лекса никогда не считала возможным. Она сказала это со всем воздухом в легких, всей возможной искренностью. Она сказала это так, словно если бы ей пришлось терпеть это дальше, она бы сломалась. Она сказала это так, словно никогда не думала, что Лекса захочет этого. Так что да, Лекса заслужила. Ей потребовалось всего десять минут, чтобы выйти из ступора и схватиться за телефон. Кларк, вероятно, была уже дома, вероятно, уже укуталась в простыни, которые слегка пахнут зеленым яблоком и шалфеем, дорогим шампунем и фирменным цитрусовым гелем для душа. Даже воспоминание об этом переполняло чувства Лексы. Переполняло и причиняло боль, которой она никак не ожидала. Кларк уже была дома, вероятно, сама не своя от гнева, все еще заливаясь слезами. И хотя такой Кларк была редко, не выставляя свое состояние на всеобщее обозрение, Лекса видела это. Лекса никогда не хотела быть сопричастной к боли Кларк, а теперь она стала ее причиной. И это было почти так же больно. Лекса не знала, что сказать, она едва помнила, как набирать номер, полагаясь на мышечную память и знакомые мелодичные тона каждой набираемой цифры. Положиться на свою память было быстрее, чем листать список контактов. Полагаться на свою память было безопаснее, чем прокрутив список звонков, понимать, что пропустила немало попыток дозвониться, после чего у нее никогда не хватало порядочности перезвонить. Мысль ужалила. Она это заслужила. Гудок длился всего 5 секунд, прежде чем оборвался. Кларк избегала ее, и это она тоже заслужила. И, возможно, это было к лучшему. Уставившись в небо, Лекса попробовала еще раз. Вдыхая аромат барбекю, летний бриз и последние остатки горьких почек поздней весны, девушка закусила губу, пока не почувствовала солоноватый привкус кровоточащей трещинки. Она могла чувствовать каждый последний дюйм своего тела, ощущая, как натянулась на согнутом локте кожа, как пересохло в горле, а глаза защипало, словно от дыма. Она остро ощущала все это, пока ждала звука голоса, которого не последовало. Потому что это в этом была вся Кларк. У Лексы не было шанса рассказать ей об этом. Или, может быть, когда-то у нее был шанс, но у нее не было особого желания озвучить это должным образом; ее саму заполняла тоска, что не осталось места для звука собственного голоса. Теперь все это казалось пустой тратой времени. Лекса должна была сказать ей. Она не знала, что ей это позволено. Ещё один гудок и еще одна упущенная возможность. Потраченные впустую секунды, потраченные в пустую годы в ожидании непонятно чего. Лекса больше не хотела упускать появившуюся возможность, поэтому как только на другой стороне послышался голос автоответчика, девушка не задумываясь позволяет словам обрушиться в трубку: — Кларк, я… мне так жаль. Мне так невероятно жаль, — ее голос сорвался и ее пальцы крепче сжали телефон, — Я не знала… и теперь мне невыносимо от незнания, как все исправить… как избавиться от всей боли, которую я причинила, переписать все моменты, когда я должна была что-то сказать, должна была сделать больше. Лекса сильнее прикусила губу, почувствовав солоноватый привкус собственной человечности. Это было унизительно — стоять на улице, чувствуя себя абсолютно голой, умоляя свой, всегда такой прочный и непоколебимый фундамент ее держать, пока ветры перемен рвут ее на части, угрожал стереть ее с лица земли. — Мне так много нужно тебе сказать, о стольком нужно быть честной, и я… Мне просто нужно, чтобы ты мне перезвонила, — она знала, что в ее голосе звучало отчаяние и не особо заботилась о том, чтобы его скрыть. — Я никуда не исчезну, я буду ждать столько, сколько тебе нужно, чтобы… Я подожду, пока ты не будешь готова. Но, пожалуйста, Кларк, когда ты будешь готова, пожалуйста, просто перезвони мне.

* * * *

Потом одно голосовое сообщение превратилось в два, а потом в десять, а одно текстовое превратилось в слишком много, чтобы сосчитать. Тишина сводила Лексу с ума сильнее, чем она хотела признать. — Детка, просто позволь ей прийти в себя на ее условиях, — Аня выглядела уставшей, но ее заявление о предоставлении Кларк времени и пространства, звучало очень решительно, — Она призналась тебе в любви, за одну ночь это не пройдёт. Кларк призналась в любви, а Лекса ничего не сказала в ответ, позволив тишине похитить ее разум, превратив слова в тень. Слова больше не могли существовать, если рядом не было Кларк, чтобы быть той, кто их услышит. — Она должна… Аня, она, должно быть, думает, что я не… Что я не люблю ее. Я не могу потерять ее из-за недоразумения, которое я оказалась слишком слабой, чтобы исправить. Голос Лексы дрогнул под тяжестью всего этого, к покрасневшим глазам подкатывали слезы, но девушка потерла их, прежде чем у слез появился шанс проявиться. — У тебя будет свой шанс, Лекс. Я обещаю тебе. Я не думаю, что возможно любить кого-то так сильно, как Кларк тебя любит. Лекса знала, что это должно было работать, как утешение, но, боже, как же ей хотелось кричать, вопить, рыдать, пока от нее ничего не останется. Почему никто не сказал ей? Почему никто не остановил ее прежде, чем она сумела совершить самую большую ошибку в своей жизни? — И я знаю, о чем ты думаешь. Но это было не мое дело, детка. Не мое, ни Рейвен, ни Октавии, или Линкольна. Кларк думала, что поступает правильно, и мы не имели права препятствовать ее решению. — Я знаю, знаю… Я просто чувствую, что потратила впустую так много времени, так много энергии, в поисках чего-то, в то время когда у меня могло быть все, — Лекса не утруждалась в попытках скрыть сквозящую в голосе боль, все равно это было бесполезно, — Думаешь, она сможет когда-нибудь простить меня? Аня на мгновение замолчала. Тишина давила Лексе на грудь, делая каждый вдох все труднее. — Кларк Гриффин — самая упрямая женщина, которую я знаю, так что да, ей, вероятно, понадобится время, чтобы справиться с собственным гневом и отпустить эту боль, — Лекса не думала, что в ней осталось хоть немного воздуха, чтобы дышать и теперь ее грудь вздымалась, а ребра расширялись, хватаясь за каждый сделанный ею вдох, — Но также она упряма в любви и в том, во что верит. И в этом мире нет ничего, во что она верит и любит больше, чем тебя, Лекс. Просто дай ей время, в котором она нуждается. Она придет к тебе, когда будет готова.