Величие проданной души

      Сэм… он вроде и такой же, как раньше. И другой одновременно. Я уже совсем не замечаю нового, ведь передо мной брат. Просто не совсем такой, как раньше. Это ведь все равно младший? Когда мы в последний раз погрызлись, то Сэм чуть не сломал мне нос. Может, тогда все и случилось? — Эй, прости, — небрежно говорит брат, — не хотел попортить личико перед свиданием. Свидания-то и не было никакого. Я посмотрел в зеркало, что было на редкость чистым: лицо, как лицо, но со сломанным носом, конечно, было бы гораздо хуже. — А впрочем не знаю, что такого можно было бы с ним сделать, чтобы испортить его, — зачем-то продолжает брат, нехорошо улыбнувшись. — Ого! Это что, признание? - я крутнулся на месте, как заводная кукла. - Я и так знаю, что хорош. Сэм опять усмехается. А я тупо уставился на него, пытаясь понять: он всерьез или подъебывает? — Придурок. На этот раз ведет Сэм. Я тоже смеюсь, и вдруг понимаю, что хер его знает, когда я смеялся в последний раз. Кажется, он тоже замечает. Но уже ничего не говорит. Бобби вначале молчит, когда я говорю, что перестал искать способ вернуть душу Сэма. Потом потирает засаленный козырек старой кепки, и поднимает на меня взгляд: — С какого хрена это? — Я верю Кастиэлю, Бобби. Ангелы вообще пиздеть не умеют. Ну я так думаю. Ты ведь слышал, что он сказал… — Сынок! — он встряхивает меня. — Просто опустишь руки? — А какой в этом смысл? Сэм тоже не хочет этого. Шансы найти что-то почти нулевые, мы пытались, ты ведь знаешь! — Ладно, Дин. Не хочу лезть в ваши дела, но… Если ты действительно веришь в это, то не буду тебя переубеждать, — он треплет меня по плечу и говорит напоследок, — я рад, мальчики, что вы опять вместе. Бобби все понимает и больше не спрашивает. После очередной зачистки монстров, мы съезжаем на обочину. Гнездо кровопийц оказалось небольшим, и мы отделались парочкой ссадин. Уставившись на закат, я потягиваю нечто вроде алкоголя в пижонских маленьких бутылочках. Заходящее солнце приятно щекочет кожу, и я позволяю себе прикрыть глаза, насладиться теплым вечером и забыть обо всей происходящей херне, если такое вообще было возможно. Брат возиться и достает из холодильника еще по бутылке, а я все еще стою с закрытыми глазами, развалившись на лаковом жарком капоте Импалы. Сэм приваливается рядом, садится бок-о-бок, звякает стекло, и я делаю новый глоток. — За что пьем? — За отданную душу, — полушутливо-полусерьезно отвечает младший. У него задралась футболка, оголяя кусок загорелой кожи на животе. И я отчего-то залипаю. Когда мы прикончили еще одну бутылку, затянулось странное молчание. Солнце давно зашло, и на город опускались сумерки. Все иллюзии спокойствия тоже исчезли. — Ну куда дальше? — Да никуда. Потусуемся тут еще с недельку-другую, — задумавшись, отзываюсь я. Алкоголь приятно обволакивал сознание, а язык самую малость заплетался. — Мы ведь заслужили немного отдыха? — Я давно говорил тебе, Дин. — Не-а, Сэмми. Отдыха для нас с тобой, окей? — упрямо повторяю я, оборачиваясь к брату. — Почему нет? — он разводит руками, и опирается о бампер. Мы еще немного поторчали вот так, молча, пока Сэм не нарушил тишину: — Хочешь покурить? — потянувшись к куртке, предложил он. — Да ладно! Я знаю, что ты куришь. — Давай, — киваю я, принимая смятую пачку сигарет. — Ты теперь тоже дымишь? Тот пожимает плечами, протягивая мне зажигалку. — Да нет. Нужно было для дела, а потом… не выбросил. «Для дела». Для «их с Самуэлем» дел. Волна гнева мгновенно накрывает меня, и я подкуриваю, быстро затягиваясь табачным дымом, давлюсь, но молчу. Проехали. Сколько раз я проклинал его за год своей сраной жизни, что жил в мире, где мой Сэмми — мертв? И все равно захотелось вмазать ему. В очередной раз. — Как ты делаешь все это? — выплевывая облако дыма в лицо Сэма, спросил я. — Притворяешься. — Я не притворяюсь. Обещал же, — он не поддается, говорит уверено и спокойно. Но сейчас этот номер не сработает. — Обещал? А чего стоит обещания бездушного? Брат тоже курит: он делает короткие, но частые затяжки, и держит сигарету за самый кончик, перекатывая между указательным и средним пальцем. — Ты мне скажи. Чего-то да стоит, правда? — закусывает губу, и подходит ближе. — Иначе бы ты не держал меня рядом. — Правда веришь в это, Сэмми? — Конечно, — хмыкает брат, отшвыривая окурок в сторону. — Это же ты. Дин Винчестер. Каков отец, таков и сын. Мне хочеться добавить: «И твой тоже», однако я вновь прикусываю грязный язык. Словно бы Сэм мог забыть об этом! — Сукин ты сын… — в сердцах выдохнул я, стискивая руки в карманах, но сдерживаясь.— Если бы не тот гребанный джин, скажи, ты бы объявился? — Не знаю. Может быть. Сэм говорит честно, даже смотрит так по-сэмовому, по-старому, и от этого еще хуже. — Ладно, Дин, знаешь, — чуть погодя начинает младший, укладывая тяжелую ладонь мне на плечо, — никто меня не держит здесь. Я по своей воле тут, с тобой, от Флориды до самой Канады, да хоть в любой другой дыре, если честно. — Как это все идет в разрез со словами, что тебе насрать на меня. — Это не так. Сэмова рука все еще на моем плече, а он совсем рядом. Никакого личного пространства, а? Шаг назад? И я не двигаюсь с места. Брат склоняется ко мне уже непозволительно близко. К сигаретному дыму примешивается запах цветочного шампуня, наверняка с какой-нибудь яркой, розовой упаковкой. Еще пахнет порохом и машинным маслом. Пальцы Сэма сжимаются, подбираются выше, очерчивают линию подбородка и челюсти, а меня внутри всего перекручивает. Его кожа теплая и загорелая от солнца, а на щеке все еще та самая родинка — это не обертка брата, а он сам. Сэм упирается носом куда-то в скулы, мажет губами, и я дергаю головой, отмахиваясь: — Сэм… Какого хрена? Успокаиваю сбившееся дыхание, понимаю, что оттолкнул младшего скорее машинального. А на душе теперь совсем паршиво. — Да забудь. Он засучивает руки в карманы и хмурит лоб, пока бредет к машине. Садится на пассажирское, даже ничего не спрашивает. В темных глазах нет ни капли сэмового. По дороги не намечалось никаких мотелей, а ноги и спина гудели жутко. В машине ночевать не хотелось. Хотелось вообще свалить куда-подальше. От Сэма. — Все, старик, мне нужно размяться. — Повести? — Нет, Сэмми, — выбравшись из машины, я разогнулся и сладко потянулся, разминая мышцы. — Я хочу душ. И нормальную кровать. Иначе сиденье Детки уже прирастет к моей заднице. — Смотри-ка! Сэм указал на маленький дощатый домик, выкрашенный в белый цвет. Подойдя ближе, мы заметили, что краска вся облупилась, а цветы и растения, что украшали крыльцо, давно засохли. Я поднялся по хлипким скрипучим ступеням и громко постучался: — Хозяева! Есть тут кто? Мы обошли здание со всех сторон, заглянув в пару открытых окон — только пыльная мебель и пара вещей, брошенных на пол. — Хочешь залезть внутрь? — почти осуждающе спросил Сэм. — Едем дальше по шоссе, уверен, что-нибудь попадется. Я — за рулём. — Ни в коем случае, и нет, никакой цивилизации в ближайшие десятки миль. Мы в жопе. И так, как мой позвоночник уже свернулся, как чертова новогодняя мишура — я хочу лечь хотя бы на пол! Прости, Детка, — махнув на Импалу, я нашел небольшой булыжник среди травы. — А вот и наш путь вовнутрь. Света в доме не было, зато был газ и даже вода. Поборов несуществующую брезгливость, я воспользовался чужими полотенцами и направился в душ. Но самое тоскливое ждало меня позднее — здесь не было не то, что кровати, но даже замызганного старого матраца. Наверху нашелся столетний диван, дырявый и древний, но он всё ещё мог выполнять свою функцию — выдерживать тело или пару тел. В комплекте шел более-менее целый плед, а под голову за место подушки, я соорудил рюкзак. — Сэмми, можно жить! Тут есть диван! — крикнул я, надеясь, что брат услышит меня со второго этажа. Он, кажется, хлопнул дверями в ванную, и я довольно развалился на жестковатой поверхности, вытянувшись в полный рост. Я слишком устал для того, чтобы не отрубиться за пару минут. И точно не стану думать о том, что произошло между мной и Сэмом. Фу. Звучит просто пиздецки. Я проснулся от того, что стало жутко жарко. На том же диване уместилось ещё одно тело, а именно тело Сэма. Он выцарапал у меня часть пледа, и лежал на самой настоящей подушке, сладко посасывая. То есть… Он всё-таки может спать? Немного отодвинувшись в сторону, я вновь вырубился до самого утра. Словно Скарлет, обещая себе подумать об этом завтра, а зная себя — вообще забить хер. — Выспался? — донесся грубоватый голос сквозь толщу сна. — М? — в глаза ударил яркий свет, и я прикрылся руками, пытаясь продлить мгновения отдыха. — Закрой, бля, шторы! — Нет, подъем! Ты хотел выехать пораньше, помнишь? — Память мне еще не отшибло, спасибо… Ни черта я не говорил такого, — я открыл один глаз, видя над собой нависающую тень. — Отъебись. — Не расслышал? Последней каплей стало следующее: с меня стянули плед, и я теперь имел полное право озвереть. Мы долго катались по прохудившемуся дивану, выясняя, кто заявит права на пресловутый плед. Сэм — сильный. Я вроде бы всегда знал это, с тех самых пор, как брат перерос меня, и в момент перестал быть тощим подростком. Хотя дать сдачу он мог всегда. Уж я это запомнил. — Я выиграл. Тон Сэма абсолютно серьезный, он даже не улыбается. — Уверен? — я дергаю его за волосы, натягивая на кулак. Шутливая драка рискует перейти в самую настоящую. Локоть Сэма, упирающийся в мой кадык, недвусмысленно напоминает об этом. — Ладно, здоровяк, может, ты и выиграл, — он примирительно задирает руки, и слезает с меня. У Сэма все еще прекрасно получается делать вид, словно нихера не происходит. На Вайоминг припадает день рождение брата. Мы редко дарили что-то друг другу (и едва ли в этом есть смысл, когда вся жизнь проходит в дороге), так что второе мая должно было пройти как обычно. Правда, все изначально пошло не так. Стояла жуткая жара, спасал только работающий через раз кондиционер в номере и холодная выпивка. Много холодной выпивки. Я надирался до самой ночи, пока Сэмми шарился в ноутбуке, заткнув уши наушниками. — Саманта? — я соблазнительно потряс бокалом со льдом у лица брата. Тот буркнул что-то, но ко мне даже не повернулся. — Ну тебя к черту… я и сам справлюсь, — прошептал я, прикладываясь к выпивке. Отрубился я только через пару часов, предчувствуя хмельную мигрень на утро. Но разбудила меня не одна головная боль, а еще аромат свежей выпечки с кухни. Я подскочил с постели, принюхиваясь, и по привычке нашаривая под подушкой нож. Негромко играла попса, и я заметил лохматую макушку в кухне. — Эй, Сэм? Он стоял у духовки, а по комнате сладко разливался запах пирога. Но с им самим было что-то не так. Помимо готовки. — Ты что подстригся? — А, это… — брат касается волос, заводя их за уши обычным таким сэмовым жестом. — Думал, тебе нравится. Передние пряди стали короче, и ниспадали на лоб, обрамляя скулы. В колледже он носил похожую стрижку. — Нравится? Ну вообще-то сегодня твое день рождение. Я же не ошибаюсь, — я указал на духовку, — там пирог? — Ага, так точно, — бросает Сэм, надевая рукавицы. — Сейчас будем переворачивать. Я еще пару минут простоял в одних трусах, опираясь о косяк: — Только девять утра! — … Кофе готов. — Кофе тут не поможет! — продолжал ворчать я, тащась в комнату за халатом. — Башка трещит еще! — Где найти аспирин, думаю, знаешь, — издевается Сэм, — нечего было выжирать всю бутылку. — Я, может, твое день рождение отмечал? — Да-да, — он сделал короткую паузу, прежде чем продолжить свой сарказм. — О, постой! Оно еще не наступило! В Вайоминге было гораздо больше хороших дней, чем плохих. И если так подумать… да, там все и произошло. Скрипнули хлипкие двери отеля, и в номер вошел Сэм. Он набрал каких-то продуктов, и водрузив пакет на стол, по-собачьи тряхнул головой. — Погодка! Стянув насквозь промокшую куртку, брат уселся в кресло, вытягивая длинные ноги перед собой: — Нет, можешь не прятать. Я уже видел, — зло улыбается Сэм, указывая на книгу. — Ты же обещал, Дин. — Я… — врать было не к чему, однако выкручиваться я все же продолжал. — Да, старик, я обещал. Просто рассматривал варианты, ничего такого. — Ты же знаешь, что я не хочу этого. Голос Сэма звучал жестко, и выражение его лица стало каменным. Он весь подобрался и похолодел. Выжидал чего-то. — Я знаю. — Как это по-отцовски, — хмыкает брат, скрещивая ноги, и склоняясь ниже. Я угукнул и вернулся к чтению, обрывая разговор. Сэм еще посопел, покрутился рядом, но больше к теме не возвращался. Вроде бы пробегался глазам по строчкам, переворачивал страницы — но уже через секунду забывал прочитанное. Буквы не лепились в слова, даже глаза заслезились. Я не заметил, как потемнело, и зевнув, встал с кровати. — Хорошо бы пожрать. — Правда? Для разнообразия можешь сам приготовить что-то. Если ты вообще умеешь, — презрительно добавил Сэм, разлегшись на диване перед телеком. Шла какая-то глупая передача про далеких-далеких родственников, таких далеких, блядь, что эти люди просто даже не могли друг друга знать. — И это я не умею готовить? А кто, по-твоему, готовил тебе завтраки и собирал перекусы в школу? — Серьезно? — усомнился брат, отрываясь от телевизора. — По-моему, чаще всего в нашем холодильнике было хоть шаром покати… И все-таки я сам лепил себе сэндвичи в школу. — Не гони, приятель, — я выключил ТВ, и недовольно уставился на Сэма. — Ладно-ладно. Еще помню ужасные липкие макароны и разваренные каши. — Знаешь, мне вообще-то было лет 16, когда отец стал регулярно оставлять нас одних, как умел, так и готовил. — Гораздо раньше, Дин. И Сэм был чертовски прав. — Сейчас я могу состряпать что-то приличное, — прозвучало почти, как хвастовство, но, думаю, так оно и было. — Ладно. Я в душ, — он закинул на плечо полотенце и поплелся в ванную. Я поджарил картошки и нарезал салат. На десерт будет пирог. С пивом. Самый шикарный день рождения на моей памяти! Брат вышел в окружение полупрозрачного жаркого пара. Может, мне тоже удастся принять душ, если он оставил мне горячей воды, конечно. И еще на нем было убогое отельное полотенце, чудом державшееся на бедрах. Мокрые волосы облепили лоб и щеки, и он показался мне тем самым пацаном, что удрал от нас с отцом давным-давно. Сэму еще нет и 30. Он молод. Брат мог окончить учебу, найти подходящую работу, возможно, жениться. Вместе этого он торчит тут со мной, переезжая из мотеля в мотель, перебиваясь жратвой из забегаловок, и что самое главное — рискует каждый день своей шкурой, ради… чего, собственно? Наследия Джона? В ожидании чуда господнего? Вот уж нихрена! Спросить в лоб — можно и растеряться. Нет, ну правда? Но в глубине я всегда знал: балансируем на лезвии ножа только ради других людей. И самих себя. Или это только притворство? Сэм замечает мой взгляд, и вопрошающе смотрит в ответ. — Что? — выпаливаю я. — Купил абонемент в качалку? Он улыбается, и откидывает влажные пряди со лба. Как будто еще больше хорохорится. И улыбка… чужая. Мне кажется, что я вспыхиваю, и возвращаюсь к готовке, пряча лицо в воротнике рубашки. Неволей я прокручиваю тот момент у машины, снова и снова. Что бы случилось, если бы я не остановил Сэма? Да и произошло ли вообще хоть что-то? Может, после Ада у меня отъехала кукушка, и на фоне всего остального (ну Апокалипсиса, например) я стал окончательно отбитым мудаком? — Не хочешь сказать что-нибудь? — спрашивает Сэм перед тем, как чокнуться бокалами. — За тебя? Брат кивает, и раздается громкий звон стекла. Выпивка дрянная, да и кусок в горло не лезет, так что надраться не выйдет. — Ого, а получилось очень даже вкусно! — Я старался, Сэмми. Или, — я намеренно тяну с продолжением, — я сбегал в придорожное кафе, пока ты плескался. — Не-а. В заведении режут картофель хотя бы равномерно, — тут же раскрывает неправду брат, отправляя в себя еще порцию салата. Пирог, кстати, тоже был отличный. Хотя и немного подгорел. Совсем чуть-чуть с левого краю. В один момент возникает это чувство, как его там… Дежавю. Я, как будто наблюдаю за нами со стороны, терпеливо выжидая, когда оно закончится. Но чувство никуда не пропадает, а я замираю на диване, совсем без движения. — А помнишь мы в детстве запустили фейерверки на мое день рождение? — Помню, — говорят не-мои губы. — Было круто. Звучит искренне, с неприкрытым восхищением. Правдиво. — Хочешь еще? — Не знаю. Наверное. Сэм вдруг замолкает и смотрит на меня пристально-пристально. И рывком дергает на себя. Пуговицы на рубашке опасно натягиваются от такого обращения, а ткань натужно скрипит. А я все еще марионеткой наблюдаю за происходящим. Кажется, только язык движется: — Что за херня? На этот раз Сэм целует. Вот так просто, прижимается губами к моим, сминает своими, и крепко держит за ворот. Когда я открываю глаза, то гребанное дежавю заканчивается. И очередным кошмаром тоже не обращается. Сэм — невозможно близко, только вцепился пальцами, касается острыми коленками. И опять его мокрый рот. Сейчас уже не разберешь, кто начал первым. Под ладонями горячая кожа и твердые мышцы. Зарываюсь в мягкую гриву его волос, пропуская между пальцами каштановые пряди и подтягиваю за затылок к себе. Никто из нас дальше не останавливается. Кажется, я тянусь к выключателю, и когда свет гаснет — пути назад нет. Эта мысль почему-то не отрезвляет меня. Не останавливаюсь, даже, когда опускаюсь между его ног, не останавливаюсь, когда мы трахаемся. Сэм — сранная машина. Все у него выверенно, точно и правильно. А я, словно бы опьянел, растекся тонкой лужицей из наслаждения. Пружины, врезавшиеся в колени, до жути болючие, и я выныриваю на мгновение из духоты влажных простыней. — Стой! — срываюсь на крик я. Во рту кисловатый сэмов вкус, наши тела прилепились друг к другу от пота, а он сам осоловело смотрит на меня, перекошенный от прерванного оргазма. Это я тоже чувствую. Длинные руки снова обвивают меня за пояс, подтаскивают к себе. Быстрый язык скользит по приоткрытым губам, пробуя их. — Нет, погоди, блядь, просто прекрати, — лихорадочно шепчу я, слабо сопротивляясь. Сэм все еще болезненно-возбужденный, он дергает мои бедра на себя, словно строптивого жеребца. Внутри скручивается клубок противоречий, и становится так, сука, мерзко, что тошнота мгновенно подступает к горлу. Я бью Сэма под дых, отскакивая в сторону. Я успеваю заметить рассерженный взгляд, пока собираю шмотки и сбегаю в ванную. Так и есть. Я сваливаю. Как можно скорее. Несколько шагов ощущались, как ходьба по горящим углям. Жег спину чужой взгляд. Рухнув на пушистый, такой дурацкий-фиолетовый коврик, я прижался к ледяной плитке спиной и сделал глубокий вдох. Проклясть бы эту хуевую звуконепроницаемость. Я слышал, как Сэм додрачивал себе. Я слышал, как Сэм кончал. И меня все-таки вырвало. Ощущая жуткий сковывающий холод, я пробудился от дремы. По ощущениям — не спал, метался по полу, и мелко трясся. Не знаю, сколько я так простоял, скрученный в три погибели, около унитаза. Живот тянуло от долгих спазмов, и захотелось опять закрыть глаза и уснуть. В лучшем виде — просто сдохнуть. — Сэм? С трудом поднявшись на ноги, я, щурясь, и идя практически на ощупь, вышел из ванной. Щёлкнув выключателем на крохотном прикроватном светильнике, я смог разглядеть хоть что-то. Свет был совсем тусклым и скудным. Сука. Сэкономили даже на этом. Номер пустовал, даже кровать собрана. В шкафу остались кое-какие сэмовы пожитки, только его рюкзак исчез. Так даже лучше, если бы… Не важно. Совершенно плевать. Я увалился обратно спать до самого выезда. Сэм (ожидаемо) так и не вернулся. Когда я завел машину, то решил ещё раз бросить взгляд на карту. Сэм, кажется, говорил, что обнаружил подозрительную активность нечисти в Айдахо. Кроме порядком подзаебавшего песка и жары, я ничего против этого маршрута не имел. Раскрыв блокнот, я перечитал выписку из местной корреспонденции, и забив координаты, тронулся с места. Айдахо, так Айдахо.