Главный симптом

      То была холодная английская осень одна тысяча девятьсот девяносто второго года, когда на людном в это время года железнодорожном вокзале Кингс Кросс в северо-восточной части Лондона, а если точнее — Камдене, неподалёку от вокзала Сент-Панкрас, он понял, что сильно заболел.       Хворь эта была вызвана то ли большим наплывом английских морд разной масти и статуса, то ли самодовольными минами первогодок, спешащих на скорый поезд до известной на весь волшебный мир школы чародейства, то ли подавляющим количеством маггловских выродков, что сновали на этом же вокзале в пресловутой спешке и своих ненужных низкосортных делах. Возможно, живот скрутило от баснословно большого количества рыжих голов Уизливской своры, которая в своей обычной манере спешила на поезд в желании не опоздать и отправить очередных сыночков и дочурок в школу, обеспечение под стать которой они себе едва ли позволяют.       Есть вариант, будто к глотке подступила тошнота от белобрысой головы Малфоя, который скоро показался в толпе с привычной ему недовольной физиономией и искривленными губами, которыми за детство Тео успел налюбоваться вдоволь. Отчего-то только ему казалось, будто бы нездоровое состояние было вызвано чем-то иным; совершенно не одним из перечисленного неокрепшей головой. Вызван недуг был тем, что юный Теодор Нотт — наследник чистокровной породы Ноттов — был не в состоянии и возрасте понять. Безумно хотел пытливый мозг определить природу заболевания, но с этим никак не выходило.       Он подумал, было, пройдёт зараза, переболеет. Мать всегда говорила, что любая простуда, даже самая скверная, явление лишь временное, а если принимать меры, то никогда до серьёзных последствий не дойдёт.       Теодор меры не принял, потому как симптомы туманные, тип болезни определить он не смог. А серьёзные последствия ощутил позже, но лечиться поздно. Лекарство есть, но ни ноттовский папаша, ни мать, ради сына готовая любые галлеоны заплатить за склянку с исцелением, ни сам Тео, считающий себя порядком всесильным и стойким к всякого рода болячкам, не смогут его добыть, пока оно само не выберет то, что исцелять.       Такая вот дрянь — эта болезнь.       А захворал он, думается, не так давно. С год тому назад.       Атмосфера поезда его порядком успела утомить в самый первый его опыт поездки, а Малфой, который не отходил от него ни на шаг с таким же презрением на лице и недовольной мордой, оставался рядом даже в редкие случаи, когда Тео старался пройтись по вагону в поиске упокоения и отчуждения от компании малфоевского отпрыска. Покоя не было ни в вагоне, ни в коридоре, ни в уборной, где уединенная атмосфера должна восприниматься как нечто должное и устоявшееся. Однако же даже тут он слышал отголоски голоса Драко, который только и твердил о ядовитой концентрации грязной крови в поезде.       Нотт, будучи безупречно воспитанным такими же чистокровными родителями по подобию малфоевских, указывать на помеси в крови не имел свободы и права. Отец хоть и не поощрял смешения в сексуальных утехах, но с непомерным спокойствием и сдержанностью воспринимал наличие ответвлений общества, коль такие имеются. Мать же, женщина мудрая и временами пылкая, что в купе совсем, по мнению младшего Нотта, не сочетается, и вовсе привила наследнику уважение к любому представителю рода человеческого. Отзываться с упрёком о людях, которых ты едва ли знаешь, не позволительно. Коль тебе человек навредил — перережь ему горло, да только так, чтобы не выпачкать белоснежные манжеты и серебряные шотландские запонки не окропить, а если претензий предъявить не можешь — прочь убери свои белоснежные пальцы от чужой душонки.       Нотт младший мать и отца слушался, почитал их в его памяти и сознании образ, а на каждое замечание и наставление реагировал ежесекундно, проявляя гибкость. Со временем гибкость в воспитании стали проявлять и родители, а все потуги Теодора оправдались. Нет ничего, что их мальчуган сделал бы неверно, а поэтому полная свобода действий и укрытие задницы от неприятностей в любой мере их проявления. Оттого и ощущение власти.       Первая дорога в Хогвартс и сход с поезда привели его к пристани, откуда отплывали лодки с заколдованными фонарями. Под днищем — толщи воды, тёмная гладь и заметные волны, кругами идущие вокруг. Перед ним — проклятый Малфой, будь он неладен, и ещё мальчишка, ни имени, ни фамилии которого Нотт младший не знает. К знакомству, к слову, душа и не тянулась.       Он отдаётся новым чувствам и шлепкам влажного воздуха по лицу, когда руки его что-то легко касается. Нотт одёргивает голову, поворачиваясь к источнику прикосновения, и легко хмурится.       Перед ним сидит девчушка. Предельно худая и волосы чуть взъерошены, вероятно, от влажности. Губы сложены в тонкую гордую линию и слегка дрожат, а в глазах — львиная, нет — слоновья доля уверенности. Она смотрит прямо в глаза Тео, постепенно поднимая брови, а затем натянуто улыбается.       — Позволишь взглянуть на твою руку? — говорит она, и Тео погружается в невообразимое удивление.       Сначала оглядывает её сверху вниз, оценивающе морщась. Замечает в руках карандаш и блокнот, страницы которого отчего-то жёлтые. Никогда раньше жёлтых страниц в блокноте не видел, а здесь поглядите-ка — имеются. Затем взгляд бросается на руки: немного искалеченные и в царапинах. Будто в моменты, когда она точит карандаши, лезвие случайно рисует узоры и на коже.       — Прости? — в недоумении спрашивает он, закончив с изучением источника нового звука.       — Твои руки, — кивает она головой в сторону кистей Тео, которые сложены в замок. — Мне нужно на них взглянуть. У меня указательный палец всё никак не выходит.       Какой палец? Куда не выходит? Почему не спросит Малфоя, чтобы он свои пальцы ей показал? У него руки вполне себе приличные.       — Мне до Драко далеко тянуться, — будто услышав его мысли, снова говорит она, задирая подбородок. — А твои прямо рядом и они вполне добротные. Да и меня только указательный интересует.       В тот момент Тео узнал, что руки у него вполне добротные, как оказалось. А ещё то, что девчонку интересовал его указательный палец, но причина интереса — загадка.       — Разумеется, — протянул руку Нотт и ещё раз нахмурил брови.       Тонкие ручонки обхватили его кисть, заставив вздрогнуть от неожиданности прикосновения и ощутимого чувства, а затем перекрутили ладонь в руке, с важностью и вниманием осматривая. Малфой заметил обмен теплом напротив него, когда перевёл заскучавший по Теодору взгляд на друга, и наградил увиденную сцену лишь тихим смехом, но Нотт и ухом не повёл. Всё внимание приковал к девочке, которая продолжала рассматривать руку с неизвестной ему целью.       — Так и думала, — сказала наконец она. — Два сгиба с практически равным расстоянием, к концу зауженные, но куда шире, чем дамские. Это мне и нужно было.       Рука Нотта была отпущена из плена холодных пальцев, а она сделала на жёлтом листке пару заметок и нарисовала очертание пальца.       — Зачем тебе мой палец? — решил полюбопытствовать он, хотя обычно чертой такой не славился.       — Я пытаюсь делать попытки отрисовать мужские руки. Женские я уже умею, на маминых тренировалась. А вот отцовские пальцы рассмотреть не успела перед отъездом, — ответила она, не отрывая взгляд от рисунка. — Что же мне теперь, до каникул ждать и не рисовать мужские руки, ежели я своё время не смогла верно распределить? Хорошо, что мне попались твои пальцы. Они чудесны.       Теодор впервые в жизни, кажется, зарделся. Ощутил до того сильное смущение, что подумал, было, лопнет, но виду не показал совершенно. Научил его отец держать такое в себе и не поддаваться на слова извне, а теперь Тео ещё и понял пользу таких учений. Лицо не растерять очень помогает.       Знала бы ты, девочка, где побывают эти пальцы.       — А я вот с пальцами абсолютно никудышна, полагаю, — пробубнила она под нос, перечёркивая первый набросок.       Нотт кинул незначительный взгляд на Малфоя, который пожал плечами с косой ухмылкой, и снова повернулся к девочке.       — А что с твоими руками? — прозвучал очередной его вопрос, который и самого Тео изрядно удивил.       Она вздохнула, закусив губу, а затем посмотрела на него с невинной улыбкой и вжала голову в себя.       — Я кота рыжего ловила в поезде.       Звучало так чисто и откровенно, что к голове кровь прилила и обратно уходить не захотела. Окунуть бы голову в воду и не высовывать больше на поверхность.       Задохнуться, захлебнуться, набрать водорослей и тины полный рот, да зубами их перемалывать, пока от отравления какой-нибудь инфекцией не скорчишься.       — Ты хорош с пальцами? — последний её вопрос был перед тем, как лодочки остановились у Хогвартского причала.       Тео и не рисовал ни разу. Если мазня по листу бумаги отцовскими чернилами считалась за рисунки, то он творец своего дела, но ему отчего-то кажется, будто те рисунки и в подмётки не годятся её линиям.       — Едва ли.       В первый свой год в Хогвартсе он сильно заболел, и болезнь отказалась покидать его.