Главный симптом

      Годы шли, а болезнь прогрессировала на неокрепшем сознании юного Нотта настолько сильно, что время, проведённое с мальчишкой Малфоев, казалось ему лучом света, пролитым на его тьму. Вероятно, свет отражался от волос Малфоя, выбеленный оттенок которых тот так пытался сохранить.       Он не противился болезни и принимал на себя её влияние в полной мере и достатке. После распределения по факультетам он понял, что главный симптом недуга будет преследовать его до конца обучения, но он будет только рад.       Уже предвкушал то, с каким жаром станет любоваться острым носиком её и скулами, вечно израненными фалангами пальцев и крохотной родинкой на внутренней стороне среднего пальца правой руки; спокойным дыханием и мудрым взглядом на тех, кто с ней заведёт беседу, ведь он такого делать точно не станет; блокнотом с жёлтыми листами и покоцанным карандашом, грифель которого вытянулся из крашенной оболочки, словно лунтелёнок, который тянет шею за древесным топливом.       Он будет любоваться ею каждый день, ступая по следам, которые для него будут подсвечиваться серебристым, чтобы ненароком не потерять то, куда она направляется. Он будет бродить за ней по школе, следуя на каждый урок. Уже тогда знал, что выберет те же самые предметы и постарается преуспеть в них, а если не получится, то и к чёрту. Главное ведь, что через несколько мест от него будет сидеть болезненный симптом и делать заметки в тетради с жёлтыми листами.       Отчего жёлтыми? Он, видно, никогда не узнает.       С каждым годом она становилась всё краше и взрослее, а его болезнь усиливалась и охватывала всё больше и больше участков здорового тела. Он понял, что тоже повзрослел, когда недуг овладел пахом.       Тогда он смог узнать, как справляться с такой необычной и долгоиграющей болезнью, спуская особо мешающие жить симптомы с помощью руки, стоя в душе. А мысли всегда занимал главный из них. Без него от них никак не избавиться. К его больному счастью, эффект был временный, и после значительного облегчения в душе, путём подёргивания ствола, мысли о виновнике болезни снова посещали его, а во рту появлялся сладкий привкус. Даже приторный временами, когда он слишком часто думал о ней.       Нотту младшему повезло, когда он понял, что болезненный симптом попал именно в его компанию, каким-то образом сложившуюся из так называемых Малфоем, будь он неладен, сливок Слизерина. Тогда у болезненного симптома появилось имя — Альва Талбот. Наследница Огастуса и Коланты Талбот, достаточно известных, но нелюдимых в мире магии волшебников. Огастус являлся выпускником слизерина, что, как полагается, порядком повлияло на факультет дочери, а вот мать и вовсе не заканчивала Хогвартс, потому как была выпускницей Ильвермони — американской школы чародейства и волшебства. Старший Нотт, как оказалось, обладает подобным знакомством, и не прочь иногда разделить с главой семейства Талботов бокал-другой, но происходят такие встречи редко. Три рукопожатия отделяли его от бархатной кожи, которую он и рад бы трогать.       На седьмом курсе внизу заныло ещё сильнее.       Рука не спасала, а если и спасала, то на пару минут. Потом он встречал её в каменных коридорах и неистовое желание прикоснуться возвращалось.       Он прикасался бы к ней каждый день. Гладил бы, проводя линии от локтя к плечу, а своими действиями вызывал бы рой мурашек по её телу. Она бы желала его так же, как и он её: жарко, жадно, с каким-то животным голодом и тёплой влажностью внизу. К седьмому курсу она совсем выросла на его глазах, обзаведясь ещё большим вкусом. Он заметил, как юбка стала значительно короче, а серые вязаные гольфы с чёрной каймой спустились к колену, открывая ему обзор на аккуратную костлявую чашечку и небольшой шрам. Он даже знал, как этот шрам появился.       Малфой сбил её на метле, когда преисполнился соблазном выпендриться перед Поттером. Глупый белобрысый детёныш, так и свернул бы ему его тонкую гордую шею за то, что причинил боль сладкой слизеринке, которую на всей скорости снёс у главных дверей. Вообще-то, в тот день она много чего себе разбила. Губа и нос багровели, а бровь рассеклась настолько, что часть волосков пришлось убрать. На руке был набит здоровенный синяк, похожий на чёрное озеро, а колено — её бедное колено! Она запачкала кровью всю свою беленькую рубашку и даже серые гольфы впитали красный сок её тела.       Стоит отдать должное — Малфой перепугался не меньше. Он едва ли получил хоть один значимый ушиб, разодрав дорогой свитер и порвав мантию, которая, по словам ублюдыша, стоила чертовски дорого. Как по виду — обычная тряпка с гербом, ничего исключительно ценного, но в нытье ему равных нет. Тогда он в руки свою трусливую душонку взял и на руках отнёс её в больничное крыло.       Тео удивился, что тот не уронил её где-то на пути, ведь ручонки у доходяги малфоевского совсем хилые, а заботиться о ближнем он не привык, но донёс целую. Относительно целую, если не считать принесённых ранее увечий.       Будь на его месте Тео — он бы не уронил. Он бы держал так крепко, что на коже её оставил бы тёмные пятна от своих пальцев, а затем поцелуем наградил каждый сантиметр её кожи, лишь бы избавить от боли. Он знал, что возбуждение пеленает глаза.       Всю неделю, что она провела в больничном крыле, он приходил туда тоже. Старался изрядно ранить себя во время занятий: не отбивал атаки на уроках защиты от тёмных искусств, варил пойло на зельеварении, терял управление метлой, камнем вниз бросаясь, а однажды и вовсе сунул руки к раскалённому углю. Каждый такой раз его отправляли туда, к ней, и какое-то время он мог наблюдать её израненную мордочку и разбитую коленку, перевязанную тонной марлевой ткани. Возбуждение пеленало глаза, как и обещалось, и боль от ранений его не чувствовалась.       Он не говорил с ней совсем. Лишь иногда мог перекинуться фразами с живой куклой, но затем безразлично отводил взгляд либо на Драко, либо на Блейза, но краем уха слушал скрежет карандаша о бумагу.       Какую, спросите?       Жёлтую. Жёлтую бумагу.       Место близ её койки занимала Астория — улыбчивая по причине и без блондинка со звонким голосом и тонкой натурой. Вообще-то, о толщине её натуры Тео не имел никакого понятия. Его автоматически интересовало всё, что движется в радиусе его девочки, а поэтому блондинка стала важным звеном. Знала бы Астория, с каким вниманием он слушал её лепет — испугалась бы, это безусловно. Он учился отвечать Альве, учился угождать сладкой слизеринке во всём, а Астория, несмотря на отсутствие стараний угодить или заинтересовать, всегда с особой легкостью заводила с ней беседу и отвлекала от блокнота.       Счастливая дрянь.       Его грела мысль о том, что в жёлтом блокноте все мужские руки, которые Альва рисует, были срисованы с его пальцев. Она рисовала, представляя их. Ему думалось, что так и есть, а ты попробуй убеди в обратном.       В его памяти она касалась его руки и рассматривала фаланги, а потом что-то бубнила про рыжего кота и то, что совсем никудышна с пальцами. Кот, к слову, оказался Грейнджеровским. Да, тогда она была так невинна, что сейчас он не стерпел бы такую невинность в её голосе или глазах — избавил бы сразу же. Теперь то он знал способы избавления от излишней невинности. Знала бы Альва, в каких местах успели побывать его пальцы, намокла бы от одной только мысли и не спрашивала бы больше, хорош он с ними или нет. Но она не знала, а он не сказал бы.       За моментами в главном зале, когда школа собиралась для наслаждения яствами и дарами всякого рода, места слизеринской команды всегда были предопределены. Поганый Драко сидел спиной к окну, прямо напротив Тео. По правую сторону от малфоевского отпрыска сидел Забини, покачивая своей дрянной ногой, чем задевал брюки Тео. Нарочно или нет — не имеет никакого значения. Рядом с Драко сидела Альва, а напротив Альвы — Астория. Гринграсс всегда сидела рядом с Тео — единственная из компании по его сторону, а спиной к гриффиндорскому столу. Левого плеча Альвы касалась Паркинсон, которая особого участия в беседах компании не принимала, но иногда могла вставить и свой галлеон в разговоре.       — Масло, — хриплым голосом проговорил Малфой, прокашлявшись, и протянул руку, пошевелив пальцами.       Тео нахмурился и перевёл голову на другое плечо, вперив в него взглядом.       — Ты что, оглох? — сразу же среагировал Драко. — Подай мне масло, Нотт.       — Был бы внимательней — заметил бы миску с маслом прямо рядом со своим локтём, — выдал Теодор, и рукой не пошевелив.       — Оно растаяло, — процедил Драко, проткнув кусок с маслом пальцем, отчего ребята поморщились.       — Я его ел, к твоему сведению, — осматривая палец Малфоя, сказал Забини.       — Вот и замечательно. Если Тео перестанет упрямиться и позволит не объяснять ему каждое моё желание, то мы, глядишь, маслом и обзаведёмся.       — Да возьми уже, Мерлина ради, — не выдержала Астория, схватив миску с маслом, и протянула Малфою. — Только прошу: перестань ныть.       — Ты ему потакаешь, — с улыбкой сказал Теодор, склонившись к Гринграсс.       — Что угодно, Тео, лишь бы не слушать это. Впереди игра по квиддичу с гриффиндором. Каково будет осознавать, что наш главный ловец проиграл Поттеру, потому что тоской извёлся по куску масла за обедом?       — Когда ты будешь подавать заявку в команду? — спросил Драко, повернувшись к Альве, а сам во всю намазывал масло на кусочек белого хлеба. — Сейчас последняя возможность.       — С радостью упущу её, — ответила девушка, делая мазки карандашом в блокноте. — С чего ты решил, что я горю желанием пробоваться в отбор? Квиддич — слишком примитивный вид магического спорта, что, впрочем, подходит и ко всем другим.       — А почему нет? Ты хорошо работаешь руками.       — А ты что же, успел проверить уже? — усмехнулся Забини, забирая миску с маслом из-под носа Малфоя. — Двусмысленно прозвучало, дружочек.       — Я про карандаш. Как капитан, я стараюсь быть внимательным к подобным деталям, а руки Альвы я вижу каждый день ни много ни мало.       — Не так уж и внимательно смотришь на них, значит, — наконец отвлеклась от бумаги Альва, переведя взгляд на Драко. — Кожа вся в засечках от лезвия.       — Так это оттого, что ты карандаши точишь маггловскими методами, что мне совершенно не дано понять. Заколдуй карандаш и он не будет стачиваться вообще.       — Так теряется забава, — улыбнулась она, снова теряя интерес к разговору, а нос потянулся в блокнот.       — Заколдуй лезвие, чтобы оно стачивало карандаш само, — поборов страх сказал Теодор, впервые за долгое время обратившись к Альве. — Тогда пальцы останутся целыми.       Она снова оторвала взгляд от блокнота, не успев окунуться в грифельные лабиринты, и подняла его на Нотта, смотрящего на неё. Он ликовал внутри: смог привлечь внимание настолько, что она забыла про блокнот. Каждый знал, что если она обращается к желтым страницам, то интерес её претерпевает резкий спад.       Внутри в печень что-то кольнуло, а лёгкие заболели, будто снизу доверху набиты пеплом и прахом его былой смелости. Он понял, что это болезнь его губительная проявилась, когда глазки сладкой слизеринки устремились в его сторону. Тёмное сознание больного Нотта твердило о необходимости взять её прямо здесь, на столе. Чтобы проклятое малфоевское масло при этом к чертям полетело вниз, а корки сладкого белого хлеба, который только белобрысая недовольная морда и ест, оказались придавленными её спиной, которую он упрёт в стол. Да, он бы показал ей, как умело пользуется пальцами теперь, ведь она точно не знает.       Альва ничего не ответила, лишь улыбнувшись обычно молчаливому в её адрес Тео, а после перевела взгляд обратно в блокнот, шурша карандашом.       А он ждал. Ждал её короткой реплики в его адрес с сокращённой версией имени Нотта. Теодору хотелось, чтобы она обратилась к нему. Он желал этого ярче, чем самая яркая звезда на небосклоне, которая падает светом на её личико в слизеринской опочивальне. Его сокращённое имя «Тео» с её губ звучало бы, словно песнь русалок из Чёрного озера. Теодор был бы готов нырнуть за ним в пучину, даже не прибегнув к помощи жаброслей, но нырять было не за чем. Она не обратилась к нему так, как желало того его сердце.       — Я совсем никудышна с пальцами, — сказала предельно тихо, будто хотела, чтобы услышал только Теодор.       И он услышал, спрятав подступившую улыбку в приставленный к лицу кулак. Всегда слышал.

***

      Уроки травологии становились острой костью в его нежном горле, а суглинок на пальцах — сродни пакостному чувству скорее вымыть руки добела, чтобы не оставить и частицы грязи. Горшки и зелёные ростки ему комплексного счастья не приносили, но ей отчего-то настолько нравились, что он не смел сказать слова против.       Первый курс прошёлся крапивой по его чудным рукам, оставив святую дорожку из волдырей. Он терпел и даже отказался поминать кусачую траву грязным словом, а Малфой ни слова поддержки не выразил, потому как поцелуй крапивы Теодор получил именно от него. Стоит заметить, ещё немного и веточка этого ужасающего сорняка прошлась бы по её изрезанной лезвием ладони, если бы Теодор в тот день не закрыл её своей рукой.       Жертва пришлась к месту, а ненависть к крапиве и травологии поползла стремительно вверх.       Второй курс шипом врезался в кожу, когда в одной из теплиц он впервые повстречал колючку обыкновенную. Тогда уже понял — доверия от зелёных уродцев не сыскать, держаться нужно как можно дальше.       Блейз изъявил рьяное желание одним из первых попробовать диффиндо на агрессивном растении, а Теодор по счастливой случайности стоял рядом. Одолеть дрянь вышло успехом, а вот сам Нотт до одурения засмотрелся на Альву.       Когда бедро ощутило жгучую боль, а по ноге начала сочиться кровь — он возненавидел травологию ещё сильнее.       Третий курс был продолжением практики диффиндо, а Теодор и близко решил не подходить к растениям, которые выпускают шипы и колючки. Занял место исключительно безопасное, а после того, как убеждался в сохранности своего бедра и прочих частей тела, что принадлежат, строго по завету Нотта младшего, Альве и никому другому, он продолжал наблюдать за её немым и животрепещущим интересом в сторону растений.       Когда обзор закрывала копна волос Грейнджер — он снова приходил в уныние. Приходилось корректировать траекторию взгляда и своё местонахождение, чтобы вернуть взгляд на пристань Альвы, но он, будь уверен, возможность такую всегда находил.       Четвёртый курс протрубил об изучении бубонтюбера — опасного растения, продукт выработки которого может вызывать химические ожоги. Как следствие — работа с растением должна вестись только при определённой защите рук путём носки перчаток из драконьей кожи или любого другого подобного по плотности и крепости материала.       К этому времени Теодор уже осознал, что его руки заботят его куда меньше рук Альвы, а потому ушлые глазки так и норовили сползти туда, где работала девушка.       Астория умна и аккуратна. Её компания в работе с Альвой не так волновала Теодора, как компания, например, Малфоя. Затем Нотт понял — Драко труслив. А коль трусость для него чувство далеко не последнее и не чуждое, то сильно рисковать он не станет. Значит, волноваться за руки Альвы можно не так судорожно.       Однако Теодор для себя решил точно — любое количество ожогов он стерпит, лишь бы её руки ни одного не получили. Ей почему-то это безобразное растение нравилось, а работать с ним она сочла за безусловное удовольствие.       В животе закололо. Он болен, а она прекрасна. Главный симптом так хорош в травологии, что Теодор согласился бы провести здесь всё время после занятий.       На пятом курсе он с сожалением познал знакомство с зубастой геранью. Отчего только на этих уроках изучается всё зубастое и кусачее?       Он снова принял для себя решение — не вызовется первым для работы с этой геранью. Станет тем самым пассивным участником в паре и займёт позицию наблюдателя.       Однако курс в том году для него стал самым счастливым. Владелица блокнота с жёлтыми страницами и его больного сердца решила работать в паре именно с ним; с нездоровым мальчишкой ноттовской породы.       Её руки изрезаны лезвием для заточки карандаша, а каштановые волосы аккуратно собраны сзади, чтобы не мешать при работе с особенно опасными растениями. Помнится, в тот день он прикоснулся к её волосам, которые на ощупь были, словно его шелковый галстук. Осторожно убрал выпавшую прядь от лица, когда её брови хмурились, сосредоточившись на работе.       Лицо Альвы посетила совсем слабая и мерклая улыбка, а Теодор ощутил болезненный прилив жара. Ему в самую пору бежать в больничное крыло ради отсечения головы, потому что она налилась кровью, но удержать багрянец щёк он сумел.       Спасибо папаше Нотту за учения держать лицо.       — Теперь я начинаю понимать, почему Драко так любит работать с тобой в паре на травологии, — улыбнулась Альва, чуть дрогнув носом от пыли. — Ты бережно убираешь волосы с лица и следишь, чтобы работа выполнялась так, как положено, Теодор.       — Я не придерживаюсь подобных принципов с Драко, — вежливо улыбнулся он, сохраняя отсутствие всякого интереса. — Если внимание за твоими волосами сгодится за достаточное ассистирование в работе и поможет избежать пересадки герани вручную, то я с радостью продолжу этим заниматься.       — Однако в случае, если я попрошу тебя…       — Я сделаю, — отрезал Теодор, не переводя на неё взгляд, а краем глаза заприметил её лёгкую ухмылку и постукивающие по жёлтому блокноту пальцы.       И что только таят эти желтые листы, так хранимые их святой владелицей?       Когда её рука коснулась дельтовидной мышцы плеча — болезнь охватила всё тело без остатка. Кожа под кистью Альвы онемела, а Теодор был совсем не против, если бы её пальцы насквозь проткнули его.       — Я не попрошу, — предельно тихий и трепетный голос касается его ушей, а кости стираются в муку.       Она знает о его опыте на уроках травологии. Помнит ладонь, поверженную крапивой; помнит бедро, проткнутое шипом; не забудет его почти неудачный опыт с бубонтюбером, который обошёлся без сильных увечий только благодаря быстрой реакции профессора Стебль. Почти каждый год он получал на травологии поцелуй растения-агрессора, и только в год, когда она работала с ним в паре, его кожа осталась цела.       На шестом курсе пришлось познакомиться с цапнем.       Помнится, тогда он разделил с главным симптомом приятную беседу.       В одной из теплиц в тот день приятно играло солнце, а свет его с едва заметной зеленцой падал на её кожу. Он замечал, потому как к шестому курсу её короткая юбчонка и серые гольфы, сползшие ниже колена, не оставляли шанса на любования Малфоем или, к примеру, кусачим растением.       Теодор иногда отвлекался на отряхивание брюк от пыльных следов, которые оставлял ему Забини после очередного обеда, когда длинные ноги однокурсника выполняли под столом реверансы, но после взгляд снова приковывала её кожа.       Коленные выемки и одна единственная родинка на икре, а ещё шрам на колене, который оставил ей Малфой. Теодор долго боролся с сомнительными мыслями о том, что Малфою безгранично повезло оставить на теле Альвы отметину. Теперь тот может с гордостью говорить, что шрам на колене — его дело рук. Шрам на колене главного симптома болезни Нотта — Малфоя работа.       Теодор поначалу думал, что это несправедливо. Что оставил Альве сам Нотт?       Тогда он вдруг пришёл к осознанию, что он не оставил на её теле ни единого шрама или ссадины, а это в разы ценнее, чем пресловутый именной шрам на колене и химерическая гордость. Нотт уберёг её руки от крапивы и прочих мерзостей травологии, когда был такой риск. Теперь справедливости добилась и его душонка.       Нотт должен признаться, что не до конца распрощался с охотой оставить ей синяки на теле, но характер у них был бы совершенно иной. С высоты своих лет он уже понимал, как оставлять подобные отметки на теле, чтобы они говорили о вещах исключительно приятных и демонстрировали скорее принадлежность, нежели акт неосторожности или агрессии.       Глаза снова опускались на кайму юбки и желали её сейчас; здесь. Когда такая истома накрывала его рядом с ней, а возможности справляться с симптомом в слизеринской уборной не представлялось, он предпочитал заниматься закапыванием себя ещё глубже. В деталях рисовал в голове её силуэт и отбрасываемые тени, а самой первой долой летела именно юбка. Он представлял израненные руки, ведущие по его рубашке прямо к узлу галстука, а затем галстук терпел свой крах, пускаясь в свободный полёт. О чём ещё он любил думать?       Когда взгляд решил совершить променад выше юбки к её шелковым волосам, собранным вместе, уши уползли вверх, а спина педантично выпрямилась, потому как глаза вместо всего этого встретились с её глазами, смотрящими прямо на него.       — Нотт, ты окажешь помощь?       Он сделал два масштабных шага, тут же оказавшись рядом с ней, и обратил всё своё внимание.       — Мне нужно, чтобы ты придержал стебель очень аккуратно и не пережал его основание, а я в этот момент подготовлю горшок с грунтом и скажу тебе, когда нужно будет опустить.       Она сосредоточена и серьёзна, а он выглядит ничуть не менее собранным, хоть и мгновение назад думал, как во всех подробностях снимет с неё юбку и посадит на этот стол.       — Как, говоришь, мне стоит это держать, Альва? — сдержанно спрашивает он, переводя на неё взгляд, а пальцы на стебле чуть перебирает.       Она в ответ щурится и дарит ему лёгкую улыбку, а Теодор внутри задыхается от болезни, которая расходится по венкам.       Он болен, девочка, а твоя манера улыбаться однажды доведёт до истощения.       — О чём таком ты думал, пока стоял позади и не принимал участия в пересадке?       Нотт старший учил его верно, а потому младшая ноттовская порода держит лицо и незыблемо отводит глаза, будто собирается ответить чистую правду.       — О брюках, — заявляет он, чуть кивнув гордой головой, а Альва едва слышно ахает и сводит взор к брюкам Нотта.       — И что надумал такого любопытного?       — За обедом Блейз попадает по ним ногой, отчего остаются пыльные пятна, а меня постигла мысль, что будет неплохой затеей сменить место моего восседания, ежели укоротить его ноги не приходится возможным.       Альва хмыкнула, возвращаясь к работе, а Теодор вернул взгляд к стеблю, который продолжал аккуратно держать в руках.       — Ты можешь поменяться местами с Асторией и сесть напротив меня, но тогда пятна на брюках буду оставлять тебе я, — произнесла она, насыпая грунт в горшок. — Ты можешь сесть рядом с Драко, но и в том случае брюки не спасти, потому как ноги Астории тоже не отличаются статичностью. Получается, что в любом месте рядом с нами тебе не будет спасения, а потому ситуация твоя безвыходная, Нотт.       Он согласится с ней во всём, что касается безвыходных ситуаций, ведь он в такой уже который год подряд. Она может оставить ему сколько угодно пятен на брюках, если пожелает.       — На что ты с таким вниманием смотрел? — ему снова прилетает вопрос, обжигая уши, а серьёзность его лица вызвала бы отцовскую гордость.       — На ноги, — отвечает Теодор, опуская растение в горшок с землёй, а Альва упирает руку в бок и сводит брови к переносице.       — И на чьи же?       Её тонкие пальцы пачкаются в суглинок, присыпая корни сверху, а Теодор чуть слышно и томно выдыхает.       — Панси. Её ноги, — Теодор делает небольшую паузу между словами, пытаясь вспомнить образ ног Паркинсон, ведь никогда до этого не имел обыкновения на них смотреть, но сейчас пытливый мозг накидывал любые образы девичьих ног. — Они худые.       — Да неужели? — усмехается Талбот, протирая ладони от земли. — Какое удивительно редкое наблюдение, надо же. Вы, мистер Нотт, явно заслуживаете «превосходно» за своё невероятное внимание к предмету, а Драко стоит начать беспокоиться, что на ноги Панси засматривается кто-то ещё, кроме него. Хотя мне стоит признаться, её ноги действительно хороши.       Его вежливая улыбка наградила лицо, а рука потянулась к столу, чтобы найти точку опоры, но Альва отчего-то опередила его в рвении, пальцами закрыв место будущей опоры.       Поначалу Теодор не осознал цели действия, но через мгновение понял, что на месте, куда он собирался положить руку, лежал пучок жгучей крапивы, которую он так не любил. Её израненные лезвием пальцы приняли на себя поцелуй растения вместо него, а его сердце дрогнуло, заметив покраснения на подушечках её пальцев.       — Я уже говорила, что абсолютно никудышна с пальцами, — кивнула Талбот, осмотрев красноту, и направилась прочь из теплиц, прихватив с собой блокнот с желтыми страницами.       Шестой курс стал очередным годом, когда его кожа осталась целой благодаря ей, вернув долги за благородные спасения в предыдущие годы, а он так и остался болен, и она — его главный симптом.