Главный симптом

      Ему не было покоя. Ни днём оставшимся, ни вечером в гостинной факультета, где Драко повествовал о грядущих планах после выпуска, а Блейз с очарованием поглядывал на Асторию, которая у изножья дивана расселась.       Проскользнула мысль, что сейчас на его глазах тот редкий момент, когда они собраны все вместе в одной комнате, а чувства каждого у Теодора на ладони. Настолько они для него очевидны, что становится до одурения смешно.       Малфой станет работать в министерстве, как и хочет того его отец. Драко таким положением дел весьма доволен, а о будущем поприще говорит с пресловутой гордостью. Впрочем, из уст Малфоя любая гордость — пресловутая.       Блейз горит пламенным желанием попасть в Визенгамот, а его успехи в учёбе и педантичное отношение к процессу должны обязательно поспособствовать попаданию на высокую должность.       Верит ли в это Теодор? Он не уверен.       Однако абсолютно уверен, что за мистером Забини будет следовать и миссис Забини в лице Астории. В этом он уверен весьма отчётливо, хоть и не придавал этому мышлению слишком много времени.       Сама Астория, исходя из разговоров за столом и брошенных фраз, раздумывала попасть в дипломатический корпус департамента внешних сношений и общественных связей. В болтливости ей равных нет, здесь Тео поддержит начинание блондинки, а качество такое весьма полезно для старой доброй британской гостеприимности.       Что будет делать Альва? Теодор не раз слышал в их разговоре, что она не против стать Невыразимцем и пополнить ряды отдела тайн в кабинете министра. Изменились ли планы с тех пор и какой из отделов греет душу сейчас — он не знал.       И это полностью его вина.       Мог ведь спросить и она бы ответила непременно, но он замолкал тогда, когда замолкала и Альва, а болезнь существовала только на расстоянии. Отвратительное, мерзкое наблюдение. Абсолютно правдивое.       Сам Теодор не прочь был пойти по стопам отца и продолжить семейное дело. Старший Нотт был бы рад иметь на поприще такое доверительное лицо, как сын, а Нотт младший и с охотой. Думается, сначала бы он поработал в отделе тайн, как и его девочка. Разозлил бы её ещё сильнее своим рвением быть рядом, но не говорить ни слова в адрес.       Он пойдёт по стопам отца со спокойной душой, если в отделе тайн будет работать не мисс Талбот, а миссис Нотт. Тогда он будет рад работать с отцом. Без этого выполненного условия старшему Нотту не видать отпрыска рядом.       Рука её водит по жёлтой странице, шурша грифелем о бумагу, а глаза неотрывно прикованы к рисунку. Что сейчас рисует, интересно?       Чем занята светлая головушка американки, а серые глаза на что так внимательно уставлены?       Не проходит и секунды, как они устремляются на Нотта. Прямым и острым взглядом сверлят дыру в его лике, скользят по шее напрямую к широкой груди, а о складки слизеринской формы будто спотыкаются, но стойко с колен встают и продолжают рейд по зелёному галстучку и выглаженной рубашке. Такой педантично выглаженной, кипенно белой и аккуратно сидевшей на теле юноши.       Он следит за каждым движением её зрачков, которые на нём задержались на этот раз непозволительно для неё долго, и затем снова встречается с ними, а бровь Альвы невозмутимо поднимается вверх.       Говорит будто: «И это всё, Нотт? Всё, чем горд?»       Теодор первый раз смотрит на неё после той ночи, но Альва не кажется ему раздосадованной стечением обстоятельств — как раз совсем наоборот. Думается, злость немного утихла, а острые зубки спрятались.       Он еле заметно вскидывает бровь в смежной ей манере, чтобы только малышка Талбот заметила негодование.       Я смотрю на тебя, Альва, смотрю, видишь? Я — настоящий Теодор Нотт. Мне твой вопрос передали.       Девушка захлопывает блокнот, рукой хватаясь за колено Астории. Что-то шепчет ей на ухо, на что Гринграсс кивает, а рукой проводит по предплечью подруги. Сама шатенка поднимается с ковра, кивая всем остальным, и мерно направляется к выходу.       — Ты куда, Талбот? — чуть ослабляя галстук спрашивает детёныш Малфоев.       — Проветрить голову и нагнать дремоту, — отвечает Альва ежесекундно, поглядывая на Теодора.       Пальцами стучит по блокноту, будто капли осеннего дождика по оконным отливам, а вскоре общую комнату и вовсе покидает, оставляя Нотта с чувством, будто он был негласно приглашен последовать на ночной променад вместе с ней.       Чуть погодя, чтобы не вызывать лишних вопросов у Малфоя и Астории, он так же не спеша встаёт с кресла, наоборот поправляя свой галстук на шее, и выдвигается за пределы комнаты, следуя за ней.       Альва нарочно перебирает ногами размеренно и вальяжно. Иногда шаркает подошвой о каменный пол, а листы бумаги издают характерный звук посвистывания, когда трутся друг о друга с намерением вырваться из её рук.       Теодору не составит труда следовать за ней сейчас, ведь он это делал на протяжении семи лет, но никогда ещё не шагал по пятам с её подачи. Сейчас она двигала его стопами, приказывая коленям сгибаться, а ноги переставлять одну за одной.       Её силуэт мелькнул за дверьми мужской уборной, а юноша уголком губ потянулся наверх, последовав следом.       Толкнул дверь рукой, заходя в тусклую комнатку, которая всегда освещалась в настроениях слизерина, а она как раз успела подойти к стойке с раковинами, забираясь на плоскую узорчатую поверхность.       Теодор наблюдал. Оценивал ситуацию и впервые в жизни не мог понять окрас и цель её ходов, которые так безумно нравились. Альва снова вздёрнула бровью и положила подбородок на правое плечо, взглянув на парня.       — Поговорим, Нотт?       Он начал было движение навстречу, как тонкая ручонка вытянулась, а указательный палец в отрицательной манере сделал несколько движений. Теодор обернулся на дверь, а точнее в точку, куда впоследствии указал палец Альвы, но повернулся обратно и немного нахмурился.       — В замке нет смысла, он сломан.       — Удиви меня тогда. Не зря же Флитвик ставил тебе «превосходно» на своих дисциплинах.       Тон голоса и самодовольная ухмылка на аккуратном лице — очаровательны. Факт, что всё это направлено в его сторону — чудесен.       — Коллопортус, — звучит из его уст, а за спиной Теодора защёлка поворачивается, издавая характерный звук.       Альва косо улыбается.       — Теперь убедил — заслуженное «превосходно».       Теодор мерно двигается в её сторону, сложив руки в карманы брюк, а она спиной упирается в стену позади и начинает листать желтые страницы, отчего-то рисункам на них улыбаясь.       — У меня есть предложение, Теодор, — начинает Альва, закрывая блокнот, и кладёт его рядом. — Ты ответишь на каждый мой к тебе вопрос абсолютно искренне и прямо, без увиливаний и попыток угодить ответом, а я покажу тебе то, что нарисовано в моем альбоме.       — А мне нужно увидеть то, что там нарисовано? — подхватывает игру Нотт, склоняя голову.       — Я не говорю, что нужно, но точно знаю, что тебе интересно. Ты всегда преисполнялся желанием увидеть внутренность тетради, и глаза особенно горели, а потому цена за правду из твоих уст это достойная. Уговор?       — Что, если я лишь делал вид, что мне интересно?       — Тогда я оставлю тебя с твоей болезнью наедине и не буду мешать, — тонкая рука коснулась желтых листов, но в ту же секунду оказалась прижатой к поверхности грубыми пальцами Теодора.       — Мне нужно.       Её самодовольная улыбка опять проявляется на лице, как мурлокомли после дождя, а рука выскальзывает из плена.       — Почему никогда не зовёшь меня сокращённым вариантом имени? — спрашивает Теодор, скрещивая руки на груди.       — Сокращённый вариант имени из моих уст нужно заслужить, Теодор, а я тебя едва ли так хорошо знаю. Всему ты виной и твоя болезнь. Ответишь на вопросы честно и я рассмотрю возможность звать тебя сокращённо.       Она не так хорошо его знает, какая прелесть. Ему виделось, что прошлой ночью он как следует её с собой познакомил, но Альве всё мало было.       Нотт раскрывает руки, расставляя их в стороны, и будто приглашает начать расспрос.       — Как тебе уроки маггловедения?       Первый вопрос бьёт точно в цель, не оставляя вариантов для побега. Девочка, это жестоко. Так же жестоко, как и твое желание изучать алхимию.       — Мучительно.       Она смеется, макушкой упираясь в стену позади.       — Почему же ты решил изучать это? Каждый урок мучался, а однажды ради написания эссе по предмету даже пропустил поездку в Хогсмид. А написал в итоге совсем неважно, если позволишь заметить, но ни одно занятие не пропустил. Раскрой мне смысл этих страданий.       — Не уверен, что желаю, Альва.       Она ухмыляется жестоко и самодовольно. Снова. Создаёт Теодору гнетущую обстановку, чтобы он на своей шкуре почувствовал загнанность в угол без попытки отмолчаться, как обычно это и случалось.       — Не в твоей ситуации выбор делать, Нотт. Придётся отвечать, если ты хочешь узнать секреты жёлтых листов. А ежели всё-таки выбираешь молчать, то разреши откланяться. Хотела поговорить с Драко про кадри…       — Без Малфоя сегодня обойдёмся, — перебил её Теодор, уперев руки в плиточную поверхность раковины, и заключил её в плен, перекрыв путь. — Я отвечу.       Альва хмыкнула и отодвинулась обратно к стене, упершись спиной о вертикальную поверхность. Он впервые перебил её и не отпустил, молча смотря ей вслед. Показал ту каплю эмоций, что Альве были так необходимы.       — Вот и славно, — согласилась Талбот, взглядом скользя по Тео. — Я слушаю.       — Взял слепой интерес, — процедил Теодор, ощущая скрип желваков под кожей, и отпрянул на привычное расстояние, убрав руки. — Захотелось познать маггловскую природу, чтобы понять твоё пристрастие к их приблудам. Разве можно меня винить? — пожал плечами, с небывалой лёгкостью промурчав вопрос.       — Тебе не нравится, что я рисую маггловским карандашом вместо волшебного?       Зубы скрипят друг о друга, а взгляд так и норовит спуститься на худые колени со шрамом, а потом аккуратно припасть к ним губами.       — Мне не нравится то, что руки твои изрезаны острым лезвием из-за его заточки, а предмет для рисования в твоих руках и его происхождение меня не волнуют.       — Почему ты встал передо мной на колени той ночью?       Теодор чуть вздымает брови. Очередной её вопрос поверг его в ступор и действительно заставил задуматься над ответом, чтобы не солгать.       — Какой из?       — Что?       — Какой именно ночью из всех, что я провёл перед тобой на коленях?       Альва набирает в лёгкие побольше воздуха, стыдливо отводя взгляд в сторону, и делает вид, что думает.       — Когда передал мне новый карандаш.        Он смог растянуть время уточняющим вопросом, чтобы выкроить для себя больше святых минуточек, но сразу понял, про какую именно ночь она говорила.       Так почему он встал перед ней на колени тогда?       Хотел? Да не очень-то.       Случайность? Нет, действие было осознанное.       Желание показать чувства? Едва ли.       — Я придерживаюсь мнения, что ты не для того используешь свои колени. На них и так достаточно увечий.       Я хотел лишь показать, насколько предан перед твоим святым станом и лёгкой поступью!       Солгал, получается?       Выразился другими словами.       — Ты хотел, чтобы я села с тобой вместо Поттера на истории магии?              — Да.       Твёрдо и сухо, без лишних мыслей. Здесь он не располагал другими вариантами. Желал так сильно, что сумел Малфоя от себя отсадить и Блейзу на ухо напеть сладкую истину, на которую у Забини кишка тонка была.       — Почему же не сказал?       — Ты вольна сидеть с тем, к кому душа расположена.       — Столько сил потратил на то, чтобы договориться с Драко и Блейзом, но в последний момент упустил из-под носа то, к чему так стремился? Досадно, Нотт. Здесь я разочарована.       Он решил положить конец душевным терзаниям, не в силах более терпеть такие мучения. Она вынуждает гордую породу на откровения, а сама в лицо смеётся и дразнит жёлтыми страницами.       Желтыми. Да отчего жёлтыми то?       — Пальцы рук в твоём блокноте, — Теодор решает взять первенство в допросе, пользуясь паузой в её речи, а рукой едва касается колена со шрамом. — они всё ещё…       — Твои? Да, — обрывает на половине вопроса, гордо запрокинув подбородок чуть выше. — Всегда были твоими.       Тонкие кисти Талбот тянутся к галстуку юноши, который завязан всегда настолько туго, что Альва мучается в двойственности желаний: сорвать его и вовсе или же затянуть ещё туже, сдавив шею больного Нотта.       Милая мамочка её не одобрила бы такие рвения, а вот отец отреагировал бы охотным согласием на перетягивание шейки. Слизеринская натура должна проявляться в полной мере, иначе она не дочь своего отца; не гордость великого Салазара.       — Что ты планируешь после выпуска? — решает спросить Теодор, не сумев побороть святое любопытство.       Альва хмыкает, покручивая его галстук в руках, а сама хмурится и елозит глазами из стороны в сторону, словно раздумывая.       — Сначала я хотела попробовать себя в отделе тайн, но за три курса интересы поменяли полюса. Сейчас я раздумываю о возможности попытать удачу в колдомедицине, — Теодор в ответ удивлённо дёрнул бровями и участливо кивнул. — Мама училась на факультете пакваджи в Ильвермони, а оттуда обычно выходят целители. Она не врачеватель, к слову, но нет ничего, что она не может излечить, как мне кажется. Отчего-то очень хочется быть похожей на мать, но путь невыразимца всё ещё теплится в сердце.       Она не интересуется о выборе его пути в ответ, а в руках продолжает покручивать зелёную тряпку из шёлка на его шее. Сначала полагала, что это сатин или же жаккард, но сейчас поняла наконец, что всё-таки шёлк; самый лучший.       — Мне жаль, что я раздосадовал тебя своей выходкой с оборотным и комнаткой в теплицах, — на его слова Альва поднимает взгляд, в спрашивающем жесте склоняя голову.       — Тебе действительно жаль?       Тонкая рука девушки чуть сильнее сдавливают галстук, а вторая аккуратно поднимается по его телу до затылка, ногтями впиваясь в нежную ноттовскую кожу.       — Нет.       — Тогда не стоит заполнять тишину ненужной ложью, Теодор. Просто молчи.       Скулы Тео напрягаются от лёгкой покалывающей боли позади, а по телу расползаются слабые сигналы. Они должны были бы указывать мозгу на опасность, что вот-вот кожа претерпит разрыв целостности под её беспощадными ручками, но по всему виду сигнал плутает в системе органов и долетает прямо в пах, мозгу говоря о возбуждении.       Сигнал попутал пункты назначения, но Теодору совсем не досадно от сего факта.       Большая мужская ладонь плотнее обхватывает колено девушки, со скрипом придвигая её к себе. Кожа ног и ягодиц под юбкой издаёт характерный скрип по гладкой плиточной поверхности, а юбка чуть задирается, открывая ему больший простор для любования.       На колене остаётся след от его лапы, которая минует раненное когда-то место, и начинает скользить выше к краю юбки, в сладкой надежде добираясь до места с особым жаром.       Он слышит её громкое сопение и наблюдает слежку за каждым действием, чтобы не оставить без контроля своевольные движения. Теодор едва ли верит, что перед ним сидит не очередная пресловутая мадам, которая под действием оборотного приняла образ сладкой Альвы, а она сама. Кажется, вот-вот и она превратится в кого-то другого. Он потеряет свою любовь, прикоснуться к которой снова позволила лишь правда.       Нотт не снимет с неё и единицы одежды, пока не увидит свой приз. Любопытство сродни желанию трахнуть её незамедлительно.       — Я ответил на все вопросы?       Теодор облизывает два пальца, проводя по своему языку, а излишки слюны стекают по фалангам. Он оттягивает ластовицу чуть влажного белья, заставляя её вместо уверенного ответа проскулить лишь слабый стон, а голова согласно кивает.       — Мне полагается приз, — грубые пальцы свободно проникают внутрь из-за внушающего количества смазки, издавая всхлипы, а с её губ срывается полноценный и хриплый стон.       Губы остаются разомкнутыми, нос касается его щеки, а сам Теодор переворачивает блокнот лицевой стороной к себе, начиная шуршать страницами.       Сначала ничего убедительно интересного не находит, натыкаясь на иллюстрации из книг и прочие зарисовки с Асторией или кем-то очень похожим. Не забывает в это время двигать в ней двумя пальцами, ощущая горячее дыхание на щеке, которое хочется поймать ртом, обжигая слизистую.       Но он занят. Он ищет в блокноте свои пальцы. Ищет то, чем грел мысли, ведь не может это быть неправдой. Она созналась. Они — его.       Перелистывает очередную незначительную страницу, на которой изображена девушка с короткими волосами, в которых он тут же узнаёт Паркинсон, но это всё мусор.       Следующий жёлтый лист возносит его до небес.       Он — собственной персоной. Теодор в цвете карандаша изображён на листе. Все очертания и даже вьющиеся у лба волосы; скулы и широкие плечи; галстук и складки слизеринской робы, а ещё миска с маслом рядом с правым локтём.       Следующая страница — снова его скромная личина. Только на этом наброске он сидит в кабинете маггловедения и явно не обращает внимания на происходящее вокруг, ковыряя пером пергамент.       И так — каждая из ближайших страниц. На всех — он. Теодор поймал себя на мысли, что каждый рисунок отражает особенно редкий момент, когда он на Альву совсем не смотрел. Даже не думал, наверное. На рисунке из большого зала его мысли заняты были куском малфоевского масла, в кабинете маггловедения — сдерживанием себя от тошноты; на травологии — попыткой испачкать белоснежные пальцы в суглинок, а на трибуне во время игры в квиддич — едва скрываемое удовольствие от лежавшего на песке Малфоя, который от стесанного локтя корчился так, будто ему руку тележкой со сладостями из поезда переехали.       Последний рисунок — самый свежий в её коллекции. На нем изображён настоящий Теодор Нотт, который сидит в гостиной факультета и созерцает мысли о будущем коллег по факультету. Он чуть улыбается и, вероятно, смотрит на Малфоя, представляя его дрянным министром, или на Блейза, возомнившего себя способным покорить Визенгамот.       Она подмечала моменты, когда он был здоров. Вот, что особенного в её рисунках. Ей удавалось изобразить настоящего и здорового мальчишку ноттовской породы, когда он был занят своей жизнью, а не гряз в её.       — Ты хороша не только с пальцами, но и с моим лицом. На рисунках я выгляжу куда лучше, чем в жизни, Альва.       — Так, значит, приз достоен своего победителя?       Блокнот захлопнулся, а глаза парня наконец добрались до её лица, по которому за время просмотра рисунков он так соскучился. Нос провёл по ямочке над губой и дошёл до кончика её острого носика, а губы мазнули совсем легко и нежно, заставив её последовать за его движением, как слепого щенка.       Альва смежила веки, а подступившее к горлу возбуждение вырвалось наружу хриплым подобием стона.       — Победитель не достоин приза. Ты не представляешь, насколько редки моменты на твоих рисунках, — прошипел Теодор, носом выводя будто свою подпись на её щеке.       — Я представляю, поверь. Такой Теодор, который ничерта не понимает в маггловедении и благоговейно улыбается жадному до масла Малфою — мой самый любимый. За таким Теодором занятно наблюдать и задаваться вопросом, о чем на этот раз он размышляет, но мне и больной по душе, если ты откажешься принять лечение.       К двум пальцам добавляется третий, в полную длину умещаясь внутри Альвы, а её голос в стоне ломается, и затылок упирается в стену позади. Колено поднимается чуть выше его бедра, тыкая в кожу Теодора под выглаженной рубашкой, а серый гольф сползает с ноги, оголяя всё больше её тела.       — Каким было бы моё лечение?       По её ногам ползёт дрожь, а он постепенно теряет терпение, наблюдая за дрожащей девочкой, с которой он не успел снять ни одной единицы одежды за всё время вместе. Даже несмотря на это она заставляла член в штанах неистово расти, пока свободного места совсем не осталось, а боль от тесноты не стала давить на больную голову.       — Это зависит от того, — хрипло отвечает Альва, запрокидывая голову, и облизывает высохшие губы. — насколько часто тебя посещали мысли о подобном.       Его губы сухие не в меньшей степени. Мысль о том, что опусти он голову чуть ниже её бёдер — они в миг стали бы влажными, а стон стал бы значительно громче — доводит до истомы.       Однако сейчас главная задача — показать, насколько он хорош с пальцами.       Она ведь так интересовалась семь лет назад, хорош ли он, а Теодор ответить был не в состоянии, потому как не имел понятия, как проверить их мастерство и приличие.       С тех пор много воды утекло, а он может с уверенностью сказать, что с приличием особо не вышло, но в мастерстве ему нет равных. И её сладкий протяжный голос в ответ на ласку — тому явное доказательство.       — Под подобным ты имеешь ввиду, насколько часто я хотел усадить тебя на стойку или подоконник в слизеринской уборной, чтобы раздеть и провести языком по каждому участку твоего тела, особенно задержавшись на лоне?       Туфли полетели вниз, а гольфы оказались сдёрнутыми с ног, оголив икры от неудобной Теодору ткани. Гольфы по всем признакам тёплые, а девочке по всем признакам жарко.       — Или под подобным ты имела ввиду, насколько часто я думал забрать тебя из твоей спальни, минуя болтливую Асторию и внимательную Панси, и закрыть вместе с собой в комнатке в кабинете травологии, чтобы до утра заниматься тобой без единой передышки? Снять с тебя гольфы, которые иногда перекрывают шрам от белобрысого ублюдыша, и поцеловать его.       Подобные слова из его уст слышать было непривычно, но они впервые были исключительно честными и искренними, а такой Нотт не оставлял ей не единого шанса на сопротивление, коль она захотела бы.       Пальцы Альвы растянули галстук, определившись с тем, что сдавливать его шею пока рано, и великодушно даровали ему жизнь. Шёлковая ткань полетела на пол, а женские руки обвили тёплую шею, которая только этого, кажется, и ждала.       — Ах, я понял, — кивнул он, грубо схватив её колено под выемку, и поднял ногу чуть выше, припадая к коже мокрыми губами и языком. — Под подобным ты могла иметь ввиду, насколько часто я хотел свернуть Малфою шею за его удачливое участие в мероприятиях, когда ему выпадала возможность прикасаться к тебе в том болотном сатиновом платье, где твоя кожа ощущается при любом касании. Или насколько сильно я хотел посадить тебя сверху, когда ты первый раз отчего-то решила показать мне это самое платье в нашей спальне.       Пальцы правой руки принялись расстёгивать рубашку, скрывающую аккуратную грудь за тканью, а левая рука обхватила шею, щадяще сжимая подушечки пальцев на нежной коже.       — Я могу лишь предположить, что под подобным ты имела ввиду, насколько часто я хотел танцевать с тобой все эти убогие танцы перед толпой народа, а потом где-нибудь в удобном месте срывать с тебя это платье и входить внутрь, пока ты не попросишь поменять позу. Уверяю тебя, что ты даже не представляешь, насколько часто я хотел стать этим маггловским карандашом, чтобы ты была влюблена в меня так же, как и в него, потому что я влюблён до безобразия болезненно и давно.       Губы Нотта обхватили затвердевший от возбуждения сосок, водя по нему языком, а излишки слюны стекали на живот. Её тело было именно таким на вкус, каким он себе его и представлял. Пальцы вновь спустились вниз, отодвигая ластовицу белья, и проникли внутрь, активно двигаясь.       В подобном действии нет ни единого смысла, когда Альва и так насквозь мокрая и готовая к вхождению, но он упорно решил мучать не только себя, но и её.       Семь лет подряд старался угодить ей ответами и поведением, а теперь отказывался угодить и членом. Стоны Альвы ласкают уши, а самое приятное, что через час она останется той же Альвой, не превратившись при этом ни в кого другого.       — Ты мог, — скулит она, извиваясь под властью его пальцев внутри неё. — Мог посадить сверху. Мог настоять, чтобы я села именно с тобой, а не с Поттером, а после этого оставить в кабинете и снять с меня такие ненавистные гольфы. Мог танцевать со мной в паре на убогих мероприятиях, а после срывать платье и делать со мной, что угодно душе, — Нотт поровнял лицо с её и выдохнул горячий воздух в девичьи губы, а она добавила, чуть скривив нос. — но ты выбрал болезнь своим другом, и поэтому мог лишь мечтать о том, чтобы снять с меня рубашку и спустить гольфы.       Теодор закусил внутреннюю сторону щеки, демонстрируя подступившую к горлу ярость, но не на неё, а на себя. Он знал, что мог, но действительно предпочёл отдать её в руки Вуда и позволил танцевать с Малфоем.       — Назови меня сокращённо.       — Нет, — упрямо отвечает она, будто выплёвывая отказ ему в губы.       В ответ они впиваются в неё, покусывая мягкие подушечки женских губ, а язык овладевает полостью рта, смешивая слюну. Грубые пальцы обхватывают затылок, предотвращая стук её головы о суровую стену уборной, а зубы продолжают измываться над её бедными губами.       Поцелуй не менее долгожданный, чем её голая грудь под оковами его любования, а по интимности момент затмевает любые другие.       Ни один секс не сравнится с прикосновением губ друг к другу. Именно тогда ты начинаешь чувствовать партнёра и то, что ему нравится, а руки обретают особое душевное раздолье. Поцелуй сродни расписки о приобретении чего-то очень стоящего, а Теодор приобрёл любовь, хотя был уверен, что никогда не сможет позволить её любовь себе.       — Назови меня сокращённо, Альва, я прошу тебя, — отрываясь от губ говорит он.       Кожей чувствует, как она растягивается в улыбке: насмешливой, отчасти презрительной и глумливой. Ухмыляется, а коленями водит по его бёдрам, заставляя брюки вот-вот порваться от растущего полового органа.       Тонкие кисти её рук расстёгивают выглаженную рубашку, нарочно приминая её местами, чтобы избавиться от педантичной идеальности униформы Нотта.       Он размыкает губы, в удовольствии откидывая голову чуть назад, когда её ладошки проводят по груди и спускаются на живот, заставляя все мышцы вздрогнуть.       Теперь и с его губ срывается стон, когда губы Альвы проходят по груди, местами облизывая языком. Он поймал себя на уникальности момента, ведь ни с одной девушкой до его Альвы не позволил себе издать стон, а теперь это стало демонстрацией полного подчинения и принадлежности.       Это не он приобрёл её любовь, а она обрела власть над его. Над сознанием, над сердцем, над болезнью, над телом и голосом, и наконец над любовью — давнишней и болезненной.       — Если ты подведёшь меня на кадрили с колдовстворцем в этом году, Нотт, я самолично затяну этот слизеринский шёлковый галстук на твоей шее и удостоверюсь, что ты больше не испортишь танец ни одной девушке в Хогвартсе, — водя носом по шее Теодора проговорила Альва.       На лице Нотта промелькнула искренняя улыбка в ответ на очаровательную угрозу, а мужские ладони чуть толкнули в сторону стены, подхватив за выемки под коленными чашечками. Ягодицы снова издали скрип о плиточное покрытие стойки, а Нотт продвинул её к себе, чтобы спина наполовину уместилась на стойку.       — Я не подведу тебя на кадрили, если после неё ты позволишь сдёрнуть с тебя это очаровательное маггловское платье.       Указательный палец правой руки подцепил край белья, стягивая их с девушки, а губы припали к влажному лону, проведя по половым губам языком. Теодор закинул ноги Альвы на плечи, а руками обхватил грудь, до предела сжав, чтобы усилить громкость её стонов. Язык принялся разгуливать по промежности, обильно смазывая слюной плоть, чтобы приготовить к дальнейшему развитию вечерних событий, а губы ощущали на себе дрожь родного тела. Уши ласкали нестихающие стоны и изводящий до безумия скулёж в наваждении и истоме, а краем глаза Нотт успел заметить, как свободная от подёргивания его мягких кудлатых волос рука смяла чистый лист в блокноте с жёлтыми страницами.       Он переплюнул её драгоценный блокнот по важности — какое достижение! Достойно гордой ноттовской породы.       Язык проник внутрь, погружая её во влажный плен, а Альву пронзила сладчайшая истома от того, что его пальцы теперь полноценно её. Не только на бумаге, но в действительности.       Искренний Нотт — вот, что доводит до возбуждения.       Наслаждение дошло в голову, когда она поняла, что не выдержит более подобных растяжек времени.       — Т-теодор, — нежный голос касается его ушей, напоминая полную версию имени и то, что желанное сокращённое «Тео» он ещё не заслужил. — Я трезвая сейчас. Прошу, воспользуйся.       Нотт отрывает губы, облизывая их, и тяжело дышит, слегка кивая головой. За руки поднимает Альву со стойки, помогая спрыгнуть на пол, и её босые ноги издают характерный шлепок о кафельный пол, а саму девушку поворачивает к себе спиной, задирая юбку.       — Так, значит, тебе понравилось? Я не был уверен, что пьяная голова запомнит хоть что-то.       Она слышит, как позади неё бляха на ремне издаёт своеобразный лязг, выдёргиваясь из шлевок, а ягодицы обхватывают его грубые пальцы. Альва запрокидывает голову назад, помещая её на плечо Теодора, и он целует её в висок: нежно и протяжно.       — Моя трезвая голова хочет того же, чего хотело пьяное тело, — протягивает Альва, ягодицами упирась в пах Теодора. — Я несколько раз сказала тебе, что выпила всего полтора стакана, но ты решил мучать меня.       — Мучать? — усмехается он, пальцами впиваясь в бедренную кость. — Неужто я тебя той ночью замучал? Мне кажется, что мучения были исключительно моей участью.       — Ты сам себя обрёк на это, — Тео стискивает зубы и упирается носом в шею, втягивая аромат кожи и выглаженного хлопка её белой рубашечки.       — Очень опрометчиво доставать острые зубы, когда твоё положение по отношению ко мне не самое выигрышное. Ты даже не представляешь, что я делал с девушками в каморке. Так откуда столько смелости, Альва? — пальцы спускаются вниз, утопая в смазке, и нащупывают клитор, чуть надавливая подушечкой. — Или твоя смелость такая же деланая, как и ярость?       Альва жмурится, обхватывая его шею рукой. Ногтями впивается в мягкую тёплую кожу, прижимая к себе плотнее, будто боится, что он внезапно пропадёт; испарится и больше не вернётся.       — Я здесь, — шепчет Теодор, словно слышит самые потаённые мысли в её голове, и она широко распахивает глаза. — Я никуда не денусь.       С губ срывается очередной стон от движений пальцами по клитору, а мышцы в ногах сокращаются, мешая ровно стоять. Свободной рукой Тео поддерживает её, не позволяя упасть, и языком проводит по шее, тревожа уши сладким стоном.       — Моя смелость берётся из мысли о том, что именно со мной ты будешь нежен, — он расплывается в улыбке, которую она сразу же чувствует кожей, и втягивает нежный покров, чтобы после этого оставить ей синие и фиолетовые кровоподтёки, которыми будет испещрена её шея. — А ярости хватает лишь взгляда на твоё довольное лицо после похода в каморку, Нотт.       — Сокращённо, Альва, — шипит он, проводя зубами по коже. — Скажи «Тео».       — Н-нет.       Рука Теодора чуть подталкивает её вперёд, а член скользит по влажной промежности, заставляя вдохнуть порцию воздуха.       — Ты узкая, Талбот. Упрямость не поможет тебе лучше принять мой член. Результатом острого языка может стать боль от резкого растяжения, — пальцы поглаживают возбуждённые губы, иногда делая круги внутри. — Даже после этого будешь храбриться?       — Я знаю, что ты будешь нежен со мной.       Головка члена касается влагалища, проводя по мокрой плоти, и смазывает всё, издавая характерные звуки. Она инстинктивно поддаётся ему навстречу, иногда еле слышно хныкая, что почти выводит его из себя. Теодор готов сдаться и рывком проникнуть внутрь, но выдержка и рациональное мышление не дают поддаваться плотским желаниям.       Это то, о чём он так давно грезил. Это то, чего она так давно хотела.       Это та, в кого он так безмерно и всецело влюблён, а любая грубость и угроза причинить хоть каплю боли — тоже деланое желание казаться гордой ноттовской породой. С ней он лишь дворняжка, как и сынишка Малфоев.       Он будет нежен, потому что хочет её удовольствия больше своего.       Он входит аккуратно, вводя по дюйму, и постепенно растягивает, позволяя ей привыкнуть к размеру. Великий Мерлин, Вуд совсем не прикасался к ней, судя по тому, какое невероятное удовольствие приносит ей подобное действие. Дрочить на квоффл — единственное, чем была занята голова гриффиндорца, но тем лучше.       Грязные гриффиндорские руки не должны прикасаться к чистой слизеринской коже. Любой суглинок в сравнении с мрамором — лишь нелепость.       Альва упирается руками в стойку, подушечками пальцев будто приклеиваясь к ней, и издаёт гортанный стон, когда член наполовину входит внутрь, едва помещаясь внутри.       Теперь она понимает, ради чего те девушки соглашались на её лицо и тело под оборотным, ведь секс с Ноттом — это ощущение внутри большого и эрегированного члена, который двигается настолько плотно, что ощущается каждая выступающая венка.       — Всё хорошо? — спрашивает Теодор, наклоняясь к ней, и рукой перекидывает волосы с одного плеча на другое, чтобы видеть её лицо.       — Ты нежен, — усмехается Альва, облизывая сухие губы. — Я же говорила, что ты будешь нежен. Я тебе нравлюсь, Нотт.       Теодор закатывает глаза, расплываясь в улыбке, и снова выпрямляется, обхватывая руками бёдра. Тянет на себя, постепенно входя во всю длину, а Альва приподнимается на локти и что-то неразборчиво бормочет под нос.       — Значит, я могу ускорить темп.       Его руки огибают живот, иногда чуть надавливая, а тело Альвы покачивается от ритмичных движений Теодора. Член скользит внутри, каждой венкой будто растирая слизистую, а шлепки кожи слышно в каждом углу слизеринской уборной.       Она куда слаще, чем всё, что он пробовал, а Теодор не любит сладости.       В глазах мутнеет от подступающего оргазма, но что Альва, что сам Нотт сдерживаются, чтобы продлить удовольствие нахождения вместе.       Будто чуть позже в общей комнате слизерина она не сядет на него сверху, чтобы повторить опыт в уборной.       От Теодора пахнет чем-то исключительно приятным и вкусным. Запах его тела заставляет желать, и Альва удивляется, как продержалась столько времени в стороне от него, упорно сглатывая симпатию и подавляя интерес. А быть той, по кому сходит с ума самая гордая и разумная порода на слизерине — определённо стоит годов ожидания.       Она чувствует, как плотно двигающийся в ней член заметно пульсирует, готовясь к финалу, а потому Талбот чуть жмурится от финальных его толчков, скоро ощущая горячую жидкость на спине.       Пару мгновений он рвано дышит позади, а после подхватывает на руки и снова усаживает на стойку, позволив свесить ватные ноги и опереться на стену спиной.       Губы Нотта аккуратно целуют шрам на колене, проявляя на её лице тёплую улыбку, а после приближаются к лицу и аккуратно целуют нос.       — Все танцы с тобой в паре в этом году — мои, Альва.       Талбот закусывает губу, проводя рукой по мокрым кончикам его вихрастых волос, и кивает.       — Все танцы со мной в паре в этом году — твои, Тео.       Долгожданное сокращённое имя соскальзывает с её губ и доставляет ему самое великое удовольствие, затмевая даже поцелуи.       То была холодная английская осень одна тысяча девятьсот девяносто второго года, когда в купе поезда Кингс Кросс, по пути в школу чародейства и волшебства, а именно — Хогвартс, она поняла, что сильно заболела.       И болезнь отказалась покидать её.