Golden Autumn

Хёнджин успокоился. Убрал деньги в пенал и засунул всё в сумку. Вытер с влажных и, раскрасневшихся от холода, щёк слёзы; чужой зонт всё ещё покоился в руке, взглянув на него, омега почувствовал, как внутри крылья какого-то неизвестного и лёгкого существа игриво щекочут стенки, поселившись в одиноком сердце. Стрекоза, наверное. Прекрасное создание. Она засияла так ярко, что в бездонной пустоте рассеивались раскалённые искры. Тепло и трепетно. Странно. Он встал, и медленно перебирая ногами, наступая в каждую попавшуюся по дороге лужу, побрёл домой. Ему нравилось гулять в такую погоду, но сейчас хочется сидеть на подоконнике с кем-то, держать кружку с горячим чаем, что обжигала бы пальцы и губы, говорить об искусстве, улыбаться, переглядываться мельком... Феликс рассказывал, что он с родителями часто так делает, — сидит и пьёт чай всей семьёй. Только Хёнджин не может позволить себе такую роскошь, мать пресекает, поворачивается спиной, прикрывается работой и уходит. Снова и снова, каждый раз оставляя его обрастать паутиной и мёрзнуть под пледом тогда, когда в окно заглядывает, хихикает и зовёт выйти на улицу солнечный свет, и ветер, ласково треплющий бронзовые макушки деревьев. Хёнджин опускает голову, под промокшим кроссовком оказался маленький камушек, отлетевший в сторону, и случайно задел чей-то лакированный ботинок. Он поднимает удивлённый взгляд, и видит перед собой взрослого мужчину, что с интересом разглядывал его, а после улыбнулся, явив миру свои очаровательными ямочками на румяных щеках. — Извините, господин, — кланяется омега не в силах поднять виноватого взгляда. Он поджимает и кусает губы, нервно дерёт кожу. — Всё хорошо, — с улыбкой говорит мужчина, укутываясь в свой чёрный шарф, поёзжившись от потока холодного ветра. Он треплет чужие волосы и свистит в ушах. Ветер выбил зонт из продрогших, и, покрывшихся дождевыми каплями, пальцев. Хёнджин вздрогнул и уже было потянулся, чтобы его поднять, как незнакомец уже держал зонт в руках и внимательно всматривается в золотую надпись на рукояти. Что заставило его задуматься? — Можно спросить? — незнакомец поднимает добрый, полный кофейной пенки взгляд, ухмыляется. А Хёнджин настороженно кивает. — Откуда у тебя этот зонт? — он протягивает его новому владельцу. Омега принял зонт дрожащими руками и сжал. — Какой-то мужчина... подошёл ко мне, и оставил его... Я не знаю кто он. И даже не помню как он выглядел, но на нём точно было чёрное пальто. Вы знаете, кто владелец зонта? — он с надеждой поднимает взгляд на незнакомца. Тот загадочно кивнул, но не успел ответить. К нему подлетел милый на вид, но с пронзительным кошачьим взглядом омега, по-хозяйски схватил за руку и увёл. Не честно. Не справедливо. Обидно. Так кто же этот таинственный хозяин чёрного зонта? Хёнджин отстал и шёл позади них. И ненароком подслушал о чём они переговаривались: — Стоило мне уйти, как ты уже к молоденьким пристаёшь, да? Совсем не любишь.. — Хо, у того парнишки зонт Джисона. — Ага, думаешь, они у него подписаны? В Корее миллиард чёрных зонтов. — Этот был подписан. Я с Бином собственноручно выбирали цвет и шрифт! Вообще-то цвет – чёрный янтарь! — гордо заявлял мужчина, обнимая омегу идущего рядом за талию. — Хуйтарь. Потому что фантазии на нормальные подарки нет. Их дороги разошлись на первом же перекрёстке и Хёнджин больше не слышал чужой разговор, по всей видимости, пары. Но стало интересно. Неужели эти двое знают его? Хочется найти и поблагодарить его, вернуть часть денег и именной зонт. «Хан Джисон, кто ты? Зачем отдал мне подарок своих друзей?». Хёнджину этого не понять. На свои дни рождения он получал лишь недовольство матери и откуп в виде парочки мелких купюр. Будто она и вовсе не хотела, чтобы он рождался, или что именно он виноват в изменах отца. Смешно, не правда ли? Хёнджин нервно усмехнулся этой навязчивой мысли. Дома парень оставляет зонт в ванной, а сам уходит на кухню и ждёт пока заварится чай. Он почти уснул, свист от чайника заставил его подскочить на месте. Фарфоровое сердце, казалось, разбилось. Хёнджин забирается на облезший подоконник в своей комнате, греет всегда холодные пальцы, прячется от матери под пледом. За окном уже темнеет, на город опускается беззвёздная ночь, давит на плечи и зажигает тысячи глаз. Снова пошёл дождь. Почему нельзя оставить этот момент таким навечно? Почему нельзя пить чай и обжигаться горячим паром, почему нельзя есть печенья с шоколадом и из оставленных крошек, и, осыпавшейся с подоконника штукатурки, строить пряничные домики, почему нельзя наблюдать за наземными звёздами? Ловить неугомонное вдохновение за крылья и рисовать, снова и снова, пока на пальцах не останутся мозоли, а на ладонях и щеках — краска. Телефон разрывается от громкого рингтона одной из любимых песен. Хёнджин неохотно тянется к нему. На экране высвечивается контакт Феликса. Он обычно не звонил после учёбы, да и не писал. Значит, что-то срочное? — Хёнджин! — звонкий голос друга оглушает неподвижную тишину. Юноша ставит звонок на громкую связь и продолжает решать очередной пример по алгебре. Всё же пришлось оставить затею с рисунками и звёздами. — Да, Феликс? — произнёс Хёнджин с английским акцентом (уже привык). — Ты заходил в беседу класса? — уточняет младший. — А должен был? Я не читаю её, — констатирует факт он и ставит ответ в последнем примере, закрыв надоевшую тетрадь и учебник. Устало вздыхает, откинувшись на спинку стула, скучающе смотрит в дневник. — Мы завтра собираемся в музей... И ну, ты не отвечал мне в какао, вот я и позвонил! Пошли завтра вместе! — Феликс больше утверждал, чем спрашивал. Наверняка, он сейчас улыбался. — Думаю, с этим будут проблемы... — Хёнджин посмотрел на разрисованный пенал, где всё ещё лежали деньги, которые он «заработал» сегодня, и прикусил губу. С одной стороны, он рад, что его работу оценили, а с другой – заслуживает ли он этого? — У меня есть вопрос... — Слушаю! — друг оживился, было слышно, как он шуршит чем-то, может, фантиками из-под конфет? (он был сладкоежкой) А после слышится скрип кровати. — Если бы ты сделал что-то своими руками, ну скажем, только для себя, но к тебе подошёл человек и сказал, что хочет это купить... Чтобы ты сделал с этими деньгами? — Хёнджин старался говорить осторожно, чтобы друг не понял, что он описывает то, что произошло сегодня. — Дорам пересмотрел? Такого не бывает. Хм, но если бы такое произошло, я бы купил себе, м-м-м... — повисло ненавязчивое молчание, — Помнишь, ту книгу, которую я показывал тебе? Я так и не смог её купить... Она дорого стоит, моих карманных денег на неё не хватает, поэтому коплю... — То есть, ты бы потратил? Но это ведь не твои деньги, и... — Стой-стой-стой! Если мне заплатили за это, то это мои деньги. Да и, не мои проблемы, куда богачи тратят ненужные для них бумажки. Сам посуди, для них такая покупка, как для нас самая дешёвая жвачка, — Феликс любил жвачки. — Да, и я честно заработал эти деньги своим трудом. Любая работа должна оплачиваться. — Ты прав... — Хёнджин закрывает лицо руками, пытаясь собраться с мыслями. С одной стороны, младший как всегда прав. Раз так называемый Хан Джисон щедро наградил его, значит, для него нет каких-либо проблем с деньгами. С другой, ему всё ещё было неудобно, но отказываться от такой возможности абсолютно несуразно. Может это благословление с небес и он действительно этого заслуживает? — К чему такие вопросы? — невзначай интересуется Ли, но в ответ слышит невнятное `неважно`, и лишь вздыхает. — Я завтра постараюсь пойти с вами в музей.... — напоследок сказал Хван и отключил вызов, достав деньги из пенала. Феликс прав. Это его деньги, и он должен распоряжаться ими так, как захочет. Купит новый акрил, сходит в музей на выставку, о которой давно мечтал, отложит на графический планшет. Есть так много вещей, которые он мог бы сделать и приобрести. Брелок с пушистым и пятнистым котом, например. Хёнджин прячет деньги в запылившемся кошельке и закрывает дневник. На сегодня уроки сделаны. Устная история и параграф о корейских революциях его не интересовал. Учить даты не хотелось. Омега ложится в кровать, укрывается тёплым одеялом с головой, сооружив домик, и одной рукой листал ленту в твиттере, мельком просматривая чьи-то посты о счастливой и беззаботной жизни. Интересно, а у него когда-нибудь она наступит? Хёнджин так и уснул, экран телефона горел в темноте синим люминесцентным пламенем, которому тоже суждено было погаснуть вместе со снами о воздушных замках, огромных дирижаблях и крошечных колибри. Утром его разбудил надоедливый сигнал будильника, голова раскалывалась. Хван неохотно открывает глаза и встаёт, рука тянется к разряженному телефону, который в тот же миг вырубился. Парень поставил его на зарядку, и встал с кровати, ступни обожгло холодом. Он держал путь в ванную и заметил, что на диване были разбросаны вещи, верно, мать приходила на пару часов, чтобы переодеться и снова уйти. Так лучше для них обоих, не будет скандалов. Хенджин залез в ванну. Тело обдало жаром, стало теплее. Наконец-то. На глаза навернулись слёзы, накатывала истерика, пробирало мелкой дрожью. Хочется взвыть от боли и холода в сердце, но вода забирает с собой все слёзы. Он устал. Устал от давления со стороны матери. Устал сидеть в клетке и медленно гнить. Хочется выбраться на волю, вдохнуть полной грудью и выдохнуть с облегчением, с улыбкой на лице и кистью с краской в руках. Бросить художку, перестать быть отличником, чтобы в свободное время ходить на набережную и наблюдать за течением чужих жизней. Провожать прохожих солнечным взглядом, гладить бездомных котов, кормить лебедей хлебными крошками. Рисовать серые силуэты на цветном, взрывающимся от обилия ярких красок, холсте, где каждая, даже самая незначительная деталь является важным центром композиции. Люди в слиянии с природой. Всё это заставляет душу исцеляться, парить над ватными облаками и разговаривать со звёздами. Он хочет увидеть мир таким, каким он давным-давно себе нарисовал. Но обрезанные ангельские крылья валяются на полу, истекают кровью, бьются в агонии и не желают умирать. Белоснежно-алыми перьями тянутся к хозяину, безмолвно кричат. Спину саднит в районе лопаток. Чёрная тушь над головой рисует грозовые тучи, закрывает глаза. Он забыл как выглядит солнце, как звучит счастливый ребяческих смех и как поют птицы. В затуманенном, затянутом облаками, сознании танцует смерть и разжигает костёр. Созывает армию скелетов, что перепрыгивают и сгорают в адском пламени в полёте. Их пепел рассеивается и уносится ветром, пока в хёнджиновых глазах стыл страх, а запястья сковывало колючим плющом, — таким он видел мир сейчас. Страшно было не достичь своей цели и сгореть до тла на полпути, как те самые скелеты. За пределами паровых объятий было нестерпимо холодно, кожа покрылась кристалликами льда и по телу пробежала дрожь. В запотевшем зеркале он видел свою размытую фигуру — фигуру урода с худыми конечностями и чёрными, словно уголь глазами. Смотреть на этого монстра тошно. На белоснежных руках витиевато синеют выпирающие вены, по которым растекается краска. Хёнджин прячет их за длинными рукавами футболки, кривится от отвращения и выходит из ванной, направляясь в сторону кухни. Квартира пропахла одиночеством, сыростью и деревом. С потолка свисают мигающие лампы, взрывающиеся каждый раз от криков матери. Мебель укрыта вязанными старыми покрывалами. Кухня совсем маленькая, вмещает в себя стол, пару стульев, плиту, стойку и раковину. На стенах висят облезшие шкафчики. С них сыпется засохшая краска, которая остаётся на подушечках пальцев. Хёнджин еле дотягивается до верхней полки, чтобы достать упаковку чая с бергамотом. Заваривает его и ищет жалкие остатки еды в холодильнике, но в дальнем углу, где шипит и судорожно мигает лампочка, кажется, замёрзла паутина. Остаётся пить голый чай. Терпкость чая остаётся на языке, вяжет и горчит. Чай заваривался слишком долго, Хёнджин не сразу это заметил. Горькость отрезвляет, словно даёт пощёчину. На губах остаются капли, а на дне кружки чаинки сплелись в рисунок. Они хотят о чём-то рассказать? Юноша видит в этой картине лишь ветви и птиц. Пора собираться в школу. Зелёная форма скрывает телесные изъяны, а наушники помогают убежать от мира, наполненного нескончаемым потоком звуков. Музыка может звучать и в сердце. В школу он никогда не спешил, тянул время. По пути ему нравилось заглядывать в окна светлых кафешек, от которых тянулся запах пряного кофе и свежих булочек. Смотреть на серые здания и разноцветные парки, пестрившими бронзовыми, алыми, каурыми и золотыми листьями на деревьях. Несомненно, в этом таится красота. Некая незримая для других магия, которую Хёнджину всегда удавалось рассмотреть даже в таких простых и обыденных вещах. Он художник и творец. Он способен создавать миры, целые вселенные. Ему подвластна кисть, что в его руках превращалась в волшебную палочку, и оживляла выдуманные образы. Феликс выловил Хёнджина в коридоре, будто поджидал. Чужая изломанная тень, подобно скомканной бумаге, выросла из-за угла. Бумажный беззлобный монстр подхватил его под руку. Хёнджин испугался. — Ты же пойдёшь сегодня? — с воодушевлением спросил Ли. Хван кивнул и по коридору прокатилось звонкое ликование, счастливый визг – пение птиц в ненастный день. На них уставилось с десяток любопытных кукольных глаз. — Эй, ты, не мог бы быть тише?! — шикнул Хёнджин, уменьшившись в размерах под давлением чужих взглядов. — Я тоже рад, что иду, но не надо орать так громко. «Феликс всегда был таким громким? Я, кажется, оглох». Они вошли в кабинет и сели на свои места. Хёнджин подготовился к уроку, а затем принялся рассматривая скучающим взглядом унылый класс. Кто-то из одноклассников лениво переговаривался между собой, кто-то вовсе спал, а кого-то до сих пор не пришёл. У них довольно дружный класс, а Хёнджин — призрак, которого видит только Феликс. Он никогда не был популярен, славился лишь страстью к рисованию и материальным положением, к сожалению. Первые два урока пролетели незаметно. Речи об экзаменах и бесцельное решение одних и тех же заданий. После второго урока их собирают в фойе и они решают дойти до музея пешком: погода позволяла, идти не далеко. Феликс приклеился к его руке, стиснул крошечными тёплыми пальцами до хруста в суставах. Хёнджин поморщился, но позволил. Феликс выглядел счастливым и вертел головой из стороны в сторону. Любовался. — А в какой музей мы идём? — тихо спросил Хёнджин у друга. — Какой-то там музей имени... Слушай, я не помню... Галерея искусств какая-то. Это важно что-ли? Главное, не будет физики! — Феликс отщепляется от руки одноклассника и отбегает к краю тротуара, поднимает большой алый лист с земли. Весёлых веснушек на его щеках будто стало больше, он улыбался, а затем вновь пристроился под хёнджиновым боком. — Он красивый, не правда ли?! Хван лишь кивает, и тоже улыбается, но не так лучезарно, как Феликс, скорее дождливо. Внутри черепной коробки пусто, но шумно: скрип колёс, шелест листьев и стук ботинок. Отдалённо слышится монолог Феликса, что болтал без умолку о бумажных самолётиках, которых он запускал в окно от скуки, о том, как они, подобно птицам, летали и падали, и о том, как один из них приземлился на чью-то рыжую макушку (похоже, эта деталь была важна). Ли звонко смеялся. Хёнджин любит слушать всё о чём рассказывает Феликс, и готов делать это часами напролёт, чтобы заполнить космический вакуум в груди. Но ему нравится сырость — нравится свой запах. На улице он дарит ощущение спокойствия, а внутри, по венам растекается дождевая вода. И пока он ловит себя на этой мысли и ощущает прилив воды на кончиках пальце — сознание погружено в свой собственный мир, сотканный из осенних листьев, старой паутины, неяркого солнца и нависших над городом туч. Дорога до музея занимает не больше 20-ти минут, преподаватель купил входные билеты и группа подростков входит в большое белое здание, с кафельным полом, похожим на тёмно-молочный шоколад. Феликс сразу это подметил, почти завизжал от восторга, прыгая с одной плитки на другую. В самом верху на английском курсивом было выгрированно название: Галерея искусств имени Хан Джисона. Хёнджин сглотнул ком, застрявший в горле, поджал обветренные губы, сердце пропустило удар. Что-то произойдёт. Феликс, светящийся от радости (Хван ему завидовал), смотрел на картины, вывешенные у входа. На одной из них изображён закат. На полотне ровными мазками растекалась тёмно-синяя, широкая река, блики от заходящего солнца, подобно солнечным зайчикам, рябили и светились. Вишнёвое дерево склонило голову над рекой и цвело. Молодое и одинокое, но обласканное солнцем. За ним заходил за горизонт ало-багряный диск небесного светила. Водная гладь, подобно кривому зеркалу, отражало всё в поразительной точности, или же так только казалось? В отражении всё было несколько иначе и ярче. Там, куда мы не имеем возможности заглянуть, синеет зазеркалье, там новый мир. Солнечный свет золотом обрамлял розовые листья, траву и пушистые ватные облака. В рассыпчатой тени от дерева, в траве, пряталось двое, спящих в обнимку, прелестных длинноухих созданий. Небо нежное, персиковое, радостное и безмятежное. Ветер беззаботно игрался с листвой. Это ранняя весна. Хёнджин почувствовал на собственных щеках то лёгкое дуновение ветра, уносящее опавшие лепестки. Пропитался закатными солнцем и дотронулся до одного из кроликов. Глаза загорелись, а сердце залило золотисто-медовой нежностью, сахарной глазурью. Любовь липкая и сладкая скрежетала в груди. Картина пропитана ей — первой, бескорыстной, нежной любовью. Каждый может увидеть в ней что-то своё, что-то трепетное или холодное, солнечное или безмолвное, то, что будет нужно душе... — Эй! Джин! Ты так завис на этой картине, — хихикает Феликс, пытаясь поймать или всё же понять, что хотел передать неизвестный художник. — Сакура, как Сакура... «Где же твоя душа, Ликс? Или ей ничего не нужно?» — обречённо вздохнул Хёнджин. — Нет, тут дело не в сакуре... Эта картина написана под чувством любви. Она пропитана ей. Художник хотел показать красоту этого места! Одинокое дерево, скорее всего, олицетворяет потерянную душу, а раннее весеннее солнце – надежду на то, что та душа расцветёт! Он пытался поделиться с нами этим трепетным чувством, чтобы мы побывали там и... — ему не дают закончить. — Ты, философ, я думал, ты тоже пришёл сюда, чтобы уроки пропустить... А ты реально проникся. Моё уважение, — приклоняет голову Феликс, берёт друга за руку, и уводит от картины, чтобы догнать класс. — Я ещё не посмотрел вторую! — хнычет Хёнджин, но послушно плетётся за другом. — Мы так много пропускаем. Ликс! Дай мне посмотреть картины! — У нас будет время после. Пошли!