Golden Autumn

Сегодняшний осенний день радовал Джисона озябшей медовой колесницей, что прокладывала свой путь по безоблачному небу. На часах 5:40 утра, а он уже на ногах, через шею натянув на себя чёрную водолазку, рубашку и завязав поверх галстук. Он вышел из дома, взяв с собой зонт. Осень выпала дождливая. Утренняя рутина всегда проходила незаметно, руки сами тянулись к растрёпанным после сна волосам, чтобы уложить непослушные тёмные пряди. Он не задумывался над обычными делами, в голове строилась таблица с сине-красными линиями-графиками и планами на день. Это нормально выстраивать таблицы в своей голове. Джисон сел в машину и отъехал от дома. Квартиру, в которой он живёт, он хочет продать уже как лет 5, но так и не решается. В этой пустой и призрачной коробке жутко одиноко и тоскливо. Дороги пусты. Как и его разум. Внутри ничего нет, лишь туман и тишина, мертвенным гулом отдавались в голове эхом, заглушив шум мотора, колёс и ветра, что сегодня не на шутку разгулялся. Джисон вывернул на главную дорогу, где до сих пор стоял неисправный светофор, мигающий одним жёлтым светом. Случившихся аварии, только за последний год на этом участке дороги, не сосчитать. Неужели даже это не сподвигло тех, кто сидит выше, вызвать рабочих и починить этот чёртов светофор? Поездка выдалась долгой, но благодаря пустому шоссе ему удалось доехать немного быстрее. Джисон вырулил к галерее. Да, открывается она только в 9, а на часах — полседьмого. Он привык приезжать раньше остальных сотрудников и уезжать позже. Но это лишь одна из причин не оставаться в квартире на долго. Альфа открывает дверь и проходит внутрь, сняв помещение с сигнализации. В неподвижной тишине стук небольшого каблука на подошве чёрных полуботинок разбивается о кафельный пол, наполняя пустующий зал, гуляющим у высокого потолка эхом. На полу видны грязные разводы — уборщица не домыла. Кто-то останется без премии. Джисон заходит в дверь, представленную только для персонала. Спиральная лестница ведёт на второй этаж, где находились комнаты отдыха, туалет для персонала и его кабинет. Джисон включил свет, осветив длинный коридор, подходит к кабинету и входит внутрь. Нужно подготовить выставку на завтра. Альфа достаёт одну из папок, сверяя бумаги с привезёнными картинами. Пару штук надо убрать из списка — отказались от сотрудничества с музеем. Рутина. Она помогала отвлечься. Для него она, словно глоток свежего воздуха. Так он чувствует, что ещё жив. Джисон вычеркнул лишние и направился в комнату отдыха, где всегда переодеваются работники. Комната встретила полумраком, толстые бордовые габардиновые шторы не пропускали солнечное приветствие, поэтому он включил свет, замечая спящего сотрудника на диване, который обнимал стопку исписанных бумаг. Ли Минхо — один из лучших экскурсоводов в галерее. Попал сюда по просьбе его лучшего друга — Бан Кристофера Чана и по совместительству мужа Минхо. Джисон ещё ни разу не пожалел о том, что нанял его, ведь Минхо разбирается во всех областях истории и искусства, хотя во второе пришлось посвящать его около полугода. — Минхо... — Хан осторожно дёрнул его за плечо, увидев, как Минхо по-кошачьи щурит глаза от яркого света, промаргивается, чтобы сон слетел с длинных пушистых ресниц, а затем сладко вытягивает руки вперёд, выпустив бумаги из объятий. Наконец, Минхо взглянул на него, — С Чаном поругался? — Я.. Нет, Джи, нет... — ответил Минхо запоздало и сел, принявшись протирать красные уставшие глаза. — Вчера читал эту макулатуру с картинами и их историями появления, а потом уснул. Прости, — он поднял взгляд на часы, — Ты чего так рано? — Я всегда так приезжаю. Это ты приходишь за пару минут до начала рабочего дня, а мне нельзя, — фыркнул Джисон и положил папку на стол перед диваном, — Оповестишь всех, чтобы перепроверили и вечером будем всё выставлять. Минхо кивнул, притянув к себе папку небесного цвета, и открыл её. — А господин Кан? Почему его работы вычеркнуты? — он оторвал бегающий по строчкам взгляд и посмотрел на Джисона. Его работы были любимыми у него, хоть он и был далёк от искусства. — Он отказался от сотрудничества. — А нахуя я, блять, тогда читал эту хуйню с его биографией?! — омега тыкнул пальцем в стопку бумаг, разъярённо вскочив. Джисон лишь пожал плечами и, оставив недовольного Минхо в комнате, вышел из помещения, услышав за спинной обречённый вздох. Хан вернулся в свой кабинет. Время близилось к вечеру. На циферблате часов — 17:16. Дверь легко открылась под чужим напором. В комнату вошёл кошачеглазый, окинув коротким взглядом кабинет. Обитель Джисона была скромна и сдержана, на столе порядок, на стенах — любимые картины, в основном это были различные пейзажи и парочка портретов. Он бывал здесь несколько раз и здесь по-прежнему ничего не изменилось с тех самых пор как проходил своё первое собеседование. Минхо подошёл ближе к столу и заговорщицки посмотрел на директора. — Джисон, я могу закончить раньше? — его губы расплываются в лёгкой улыбке. — Раньше? С чего бы? — Хан откладывает бумаги, сложив руки на груди. — Я провёл последнюю экскурсию, в ближайшие 30 минут никто не записан. Пожалуйста, меня Чан ждёт, — омега соединяет ладони в молитве. — Ладно, но, — он выделил это слово, — тогда с тебя завтра первая экскурсия по новой выставке для старшей школы, — в ответ альфа слышит лишь тихое ругательство, знает, что Минхо не любит проводить экскурсии у школьников. Минхо соглашается, пока на душе скребут кошки, и выходит из кабинета, в отвращении жмурясь. Отказывать начальству нельзя, даже если они друзья. Хана же ждало ещё 4 часа работы. Альфа вздохнул, встав с кожаного кресла, накинул своё чёрное пальто и взял зонт — намечается дождь. Пора сходить за стаканчиком американо, иначе он не выдержит до конца рабочего дня. Джисон выходит из галереи, направившись в парк, через который пролегал путь до любимого киоска с кофе. Сегодня безумно красиво. Огненно-красные листья в танце развиваются на ветру, навстречу идут счастливые люди (в чём причина их радости?), на влажном асфальте под ногами от чужих ботинок пузырятся небольшие лужи. Мимолётно в мыслях пронёсся образ мальчишки с широкой беззубой улыбкой на лице и красными щеками, что беззаботно скакал по лужам в кислотно-жёлтых резиновых сапогах, — это маленький Джисон. Вода выходила за края и пенилась, а он пускал по лужам бумажные кораблики из листов, вырванных из рабочих родительских блокнотов, и не знал, даже не думал, о том, что ждёт его завтра. Маленький Джисон, в отличии от взрослого, просто радовался, что появился на свет. Хан вдохнул полной грудью, почувствовав влажность и тяжесть осеннего воздуха. Скоро начнётся дождь. Он, краем подошвы, наступил на рыжий лист, что с хрустом раскрошился на мелкие сухие осколки, и проигнорировав смерть одного из танцоров пылающего театра, продолжил свой путь. Джисон перешёл дорогу и ступил на протоптанную тропинку, усыпанную оранжево-бронзовым ковром сухих, недавно опавших, листьев, что продолжали хрустеть под ногами. Впереди виднеется одна из его любимых скамеек — ближайшая к галерее. Но она уже была кем-то занята. Джисон сощурился, чтобы получше разглядеть тёмноволосого, худощавого юношу, что сгорбившись и опустив голову набок, рисовал стёршимися и погрызанными карандашами нечто удивительное и невероятное на странном огрызке бумаги, покоившейся на его коленях. Художник? Хан остановился, наблюдая за мальчишкой. Казалось, он не замечал ничего вокруг, оставляя часть души в собственной картине. Рядом с Джисоном с булькающим звуком об асфальт разбилась капля. А затем ещё одна. Начался дождь. Листья прогибались под тяжестью хрустальных бусин. Хан расправил зонт и подошёл поближе к мальчишке. От чего-то этот юноша напоминает ему кое-кого. Напоминает о беззаботных школьных деньках, что он также проводил вместе с одним человеком, который исчез из его жизни, подобно листьям сорвавшихся с веток — быстро и болезненно, оставив свой след в памяти навечно. Хотелось подойти к юноше и укрыть от дождя, сделать всё, чтобы он не промок. Джисон накрыл их зонтом, бесстыдно рассматривая картину. Красивая. Если бы это был не обычный подросток, а именитый художник, то картина уже висела на аукционе и её бы выкупили за немалые деньги. Стоит ли испытать удачу и втюхать её кому-нибудь из своих спонсоров? — Замёрзнешь ведь, — Джисон постарался тепло улыбнуться, а после поднял голову, оценивая композицию пейзажа. Почти идентичен. — Можно я выкуплю эту картину? Уговорить мальчишку продать картину было сложнее, чем он думал. Юнец был безумно упрям! Но, Хан Джисон не был бы Хан Джисоном, если бы не добился своего и не выкупил картину. Вот так, и не дойдя до ларька с кофе, Хан бережно и трепетно укрывал осенний пейзаж под своим пальто. По пути ему встретился взбудораженный Минхо, что летел на встречу к Чану. Любовь бывает такая разная. Взглянув на этих двоих, последнее о чём можно подумать — это любовь. Их отношения токсичны, странны и необъяснимы. Они — два абсолютно разных человека, повстречавшие друг друга в полузабытой кафешке со сломанным колокольчиком над дверью. Они — нелепые высказывания, шуточные перепалки, но крепкая любовь. Чан и Минхо единственные в их компании, кому посчастливилось найти друг друга, связать судьбы прочной красной нитью, сотканной из космической пыли и не случайных случайностей, накрепко обмотав её вокруг запястья каждого из них морским узлом. Оказавшись на пороге галереи, он подзывает к себе одного из работников, передав ему полотно. — Нанесите лак, сделайте рамку и занесите в кабинет. Завтра повесим на пустующее место. Мне очень нравится эта картина. — Хорошо, господин, — бета слегка поклонился, забрав холст из рук директора, — Вашу скульптуру выставлять в центр второго зала? — Джисон лишь кивнул и ушёл в сторону служебных помещений, направляясь в свой кабинет, снова поднимаясь по винтовой лестнице. Джисон сел за стол, открыв ежедневник и принялся записывать пришедшие на ум строчки. Воспоминания нахлынули на него с головой. Он снова очутился там. В том мире. Где нет одиночества и печали. Где всё было хорошо и сказочно. И это хорошо было рядом с тем человеком. Как он там?. Давно уж пожелтели листья, И мы с тобою жёлтые давно. Возьмем с тобой мы в руки кисти, Печалью разрисуем полотно. Сказал мне кто-то осень — это грусть, И слёзы полетели незаметно, Ведь листья осени напомнят, ну и пусть. Моя душа замёрзла и без ветра. Строки нашли его внезапно. Наверное, переобщался с Чанбином. Альфа откинулся на спинку кресла, массируя виски и переносицу. Устал. Впервые он почувствовал смертельную усталость, занимаясь каждодневной рутиной. Ужасное чувство. Отвратительное и липкое, словно древесная смола — она перекрывает кислород и душит (обычно насекомые погибают, но он нет). Лучше бы он и дальше ничего не чувствовал. Дверь тихо открылась и работник-бета внёс картину в кабинет, передав в руки директора. А после, не проронив ни единого слова, снова оставил после себя оглушающую и тошнотворную тишину. Написанные, несколькими минутами ранее, строки были мигом напечатаны и приклеены на края рамки: «Осенний пейзаж. Картина неизвестного юного художника». В глубине души, Хан надеялся, что мальчишка, которого он повстречал сегодня, добьётся великого успеха и напишет множество прелестных картин. В нём есть та самая неугасающая искра. Лишь бы он не вырыл сам себе могилу, как это однажды сделал Джисон. Ему пришлось отказаться от своей мечты, поставив другие приоритеты в пользу семьи. Именно с этого начались проблемы взрослого Хан Джисона. Поздний вечер, Хан, цокая подошвой ботинок, проходился вдоль коридоров и следил за тем, как сотрудники после рабочего дня, занимались оформлением новой выставки. Выставке, посвящённой осени.

***

Утро следующего дня в галерее началось с головной боли для Хан Джисона. И так было каждый раз. Все работники без умолку галдели ему что-то на ухо о картинах и пыльных стеллажах, маячили перед глазами, спотыкаясь о собственные ноги даже там, где этого сделать просто невозможно, и капали на мозг глупыми вопросами, ответ на которые лежал на поверхности бумаг, что он выслал вчера на почту каждого из них. Джисон старался сохранять спокойствие и хладнокровие, лаконично отвечая на вопросы. После открытия галереи стало легче, он смог остаться наедине со своими мыслями. Альфа открыл окно, впустив в кабинет холодный осенний ветер, что по собственнически ворвался в комнату и завыл у самого потолка. По всему телу пробежала мелкая дрожь. Ветерок забирался под шиворот рубахи и щипал кожу. Освежает. Из тумбочки был выужен портсигар. Нет, Джисон не курил, обычно. Это было традицией — каждую новую выставку праздновать сигаретой со вкусом горького шоколада. Он не испытывал тяги к курению, в этом не было необходимости. Он никогда не был зависим ни от чего. Ему просто нравилось смаковать вкус горького шоколада на языке. Табак он не выносил и курил не взатяг. Совсем по-детски и наивно. Джисон поджёг конец сигареты, сделав неглубокую тяжку. Головная боль, наконец, ушла, как и все мысли. На смену буре из ядовитых эмоций и урагану из чувств, пришла желаемая пустота. Так лучше. Тишина — любимое состояние Джисона.

***

Хёнджин и Феликс догнали класс, внимая каждому слову их экскурсовода, который рассказывал о картинах. В нём Хёнджин узнал того парня с кошачьим взглядом, который так и не позволил узнать ответ на свой вопрос. Но в этом нет его вины. Скорее всего, виноват Хёнджин. Он упустил эту возможность. Экскурсия с Минхо (имя на бейджике раскрыло маленький секрет экскурсовода) подходила к концу и школьникам разрешили прогуляться по залам в своём темпе. Наконец-то. Хёнджин сможет насладиться уникальной красотой и атмосферой этого чудного места, сможет увидеть чувства, что были заложены в картинах и таились в волшебных мирах целую вечность, узнать их историю и раскрыть все тайны. Сможет потеряться в этом мире. Одноклассники постепенно расходились по сторонам, а Хёнджин так и не сдвинулся с места, рассматривая абстракцию, на которой завершил экскурсию Минхо. В оранжевых незамысловатых рисунках было нечто необычное и таинственное, некий смысл, который не каждому дано разглядеть. Что-то, что заставляло кристальные крылышки стрекозы трепетать внутри и щекотать стенки живота. Что-то, что пробуждало многие сокрытые чувства внутри. Прекрасно. Написанные полотна умеют дёрнуть за нужную ниточку, умеют превращать его в марионетку, заставляя вестись на нежные чувства, сокрытых глубоко в разукрашенном, пёстрыми короткими мазками масляных красок, сердце. Он не против. Ему это нравится. — Эй! Эй! Эй! Хёнджин! — к парню подлетает Феликс, цепляясь за край школьной рубашки, — Я там такое увидел! Пошли! Там твоя подпись! Хёнджин, заторможено поворачивается в сторону шумного друга, и даже не успевает ничего сказать, как тот тащит его совершенно в другую сторону. Они останавливаются у картины. В ней Хёнджин узнал свой почерк. Свою картину. Его картина сейчас висит на равне со многими великолепными работами. Руки начало потряхивать, а взгляд зацепился за стих. Так вот, кто такой Хан Джисон. Человек, который дал возможность увидеть красоту в своих работах. Увидеть её не глазами художника, а глазами наблюдателя, обычного посетителя и любителя высокого искусства. Увидеть её с обратной стороны. Сейчас она не воспринималась, как обыденный осенний пейзаж. Сейчас она выглядела мокро и тоскливо. Всё было пропитанно грустью, болью и запахом сырости (его запахом). Запахом, который вызывает самые отвратительные чувства — ненависть к самому себе за то, что он такой же сырой, как и его картина. На глазах образовалась мутная плёнка и вскоре она превратилась в слёзы. Слёзы жалости к самому себе. Феликс, увидев это, подорвался, взяв чужое холодное и худое лицо в свои тёплые, горячие ладони. Такой контраст, словно дал отрезвляющую пощёчину, но никак не спасение, в котором Хёнджин так отчаянно нуждался. — Эй, Джинни! — Феликс нежно водит пухленькими пальчиками по скулам, заставляя почувствовать трепет в груди, — Я же правильно понял, что это твоя картина? — Хёнджин лишь кивает, — И я правильно понял, что вчерашний вопрос ты задал не просто так? — следует ещё один кивок, — и я правильно понял, что твою картину, похоже, купил владелец галереи? — было очевидно, что последует согласие, — Но это же так круто! У меня теперь знаменитый друг! Ну же! Твоя картина висит на выставке, представляешь! Ну же, вытри слёзы, они здесь ни к месту, и тем более, они не красят твоё личико. Друг. В груди разбилось нечто стеклянное, нечто такое же хрупкое, как слёзы, и разлетелось на сотни мелких осколков. Душа нещадно ныла. У него есть друг. У него и вправду есть друг. Сердце неприятно щемит, а слёзы покатились с новой силой. Как же Хёнджин слаб. Расплакался, как пятилетний ребёнок. Так смешно и необъяснимо противно с самого себя. Он себя ненавидел. Ли огляделся по сторонам, и находя скамейку в своём поле зрения, тянет Хёнджина туда. Они оба садятся на неё и Феликс, наконец, крепко обнимает друга, поглаживая по голове, зарываясь пальцами в тёмные длинные пряди, пытаясь успокоить растресканную и потерянную душу. Истерика отходит на задний план, и Хван, прерывисто всхлипывая и наматывая сопли на кулак, продолжает сидеть в объятиях друга. Друга? Определённо друга. Он понял, что он и Феликс друзья. Да, их дружба не такая, как у всех обычных подростков и его сверстников. Они не общаются вне школы, не ходят гулять, не устраивают ночёвок, не знают почти ничего личного друг о друге. Но Феликс единственный, кто общается с ним, каким бы он ни был. Перед ними, как тень, восстаёт статная фигура мужчины. Знакомый голос отвлекает от мыслей, а дар речи снова пропадает. — Доброе утро. Ты же тот самый юноша, которого я встретил вчера? — губы Джисона расплываются в тёплой, приветственной улыбке, — Надеюсь, ты её уже увидел, свою картину. Теперь она украшает нашу выставку. Хёнджин выпрямился, опуская взгляд, нервно перебирая пальцы. Он стыдливо представляет, в каком он сейчас находится виде: растрёпанные чёрные волосы, которые выбились из хвоста, красные глаза, от слёз и опухший нос. Ужасно. — Да... В-видел.. — всё, что он смог выдавить в ответ. — Я думаю, это не единственная твоя работа, — Джисон всем своим расслабленным и непринуждённым располагает к себе, — я сейчас ищу художников, которые готовы сотрудничать со мной и нашими спонсорами. Картины на заказ, например. Они тебя интересуют? — На заказ? Я... Не знаю справлюсь ли..и.. — Хёнджин немного опешил и еле нашёл в себе силы, чтобы ответить хоть что-то, а не сидеть как болванчик, просто кивая головой. — Он согласен! — за него отвечает Феликс, а после шепчет Хёнджину на ушко: — не отказывайся. У тебя появился шанс найти крутую оплачиваемую работу. И я завидую белой завистью, конечно. Иди послушай его, а я тебя тут подожду. Обязательно расскажи о чём вы говорили! — выкрикнул друг, когда Хёнджин вместе с Джисоном принялись удаляться. Хёнджин поджал губы, кивнул и встал с места. Джисон (логично, что это был он) повёл его в сторону к двери для персонала. Через некоторое время, а точнее, пролетев один пролёт по винтовой лестнице и миновав один, облачённый в полумрак коридор, они оказались у двери, ведущей в кабинет Хан Джисона. Позолоченная табличка на двери гласила именно об этом. Хан сел за стол, приглашая Хёнджина сесть напротив. — Как тебя зовут? — он достал ежедневник, открывая свободный разворот. — Хёнджин. Хван Хёнджин... — омега мнётся, держась вспотевшей ладошкой за своё плечо. Неловко. Хочется сбежать, уйти. Отказаться от этой затеи. Во всём виноват Феликс. Кто его тянул за язык! — Я, Хан Джисон, — «я уже понял, господин, что это вы», — я владелец этой галереи. И я сейчас ищу художников, которые готовы рисовать картины на заказ для моих спонсоров. Видишь ли, такие люди часто помешаны на искусстве, особенно для вида. Твоя картина сейчас на аукционе, и знаешь, я очень удивлен, что многие хотят её купить за немалую сумму денег. Понимаешь о чём я? — Не совсем... — Хорошо, скажу прямо. Придумать историю написания, добавить несколько фактов и картина становится ценной даже от неизвестного миру художника. Я уверен, что твои работы будут довольно ценны. В них есть душа. Я сам занимался искусством, но немного в другом направлении. Но я знаю о чём говорю. У тебя точно будет один заказ раз в неделю. Справишься с этой задачей? — Да... — Так, ты, согласен? Половина суммы от стоимости картины — твоя. Думаю, для подростка таких денег будет более, чем достаточно. Поверь мне, ты сможешь приобрести почти всё, что тебе нужно. Такой шанс мало кому выпадает, — Джисон ухмыльнулся и приподнял одну бровь, казалось, на дне его зрачков блестел и плескался азарт. — Да, я согласен, — сухо и неуверенно ответил Хёнджин. — Ну что ж, отлично, — Хан улыбнулся. — Дай мне свой номер, я свяжусь с тобой позже и расскажу о некоторых нюансах, и отвечу на твои вопросы, если они возникнут, конечно. Хёнджин продиктовал свой номер и Джисон отпустил его, но для начала спросил, не потеряется ли он по дороге, любезно предложил отвести его обратно, но Хёнджин отказался, сказав, что запомнил дорогу. Оказавшись за пределами чужого кабинета, он, наконец, смог спокойно выдохнуть. Колени тряслись от волнения, а глаза сияли. Что это всё вообще значило? Неужели судьба решила повернуться к нему лицом и прекратить все его мучения? Внутри между собой воюет множество противоречивых чувств: страх перед неизвестностью и в то же время лёгкость и окрылённость. У Хёнджина горят щёки и лоб. Энергия плещется во все стороны на дне стакана с чернильной краской и выливается за борта, разбрызгивая и оставляя после себя грязные, мыльные разводы. Что это за неугомонно бушующее чувство? Может ли это быть счастьем?