~ 5 ~
22 июля 2023 г., 00:00
Хоть Чимин и сказал, что ушёл от Шону и домой возвращаться не собирается, ему всё-таки приходится это сделать. Есть вещи, которые он не смог забрать с собой в поездку, а оставлять их будет неправильно. И в первую очередь Чимин думает, конечно же, о своей студии, которая заперта. И если Шону не выбил дверь, чтобы выместить злость на его картинах, когда Чимин перестал ночевать дома, то все они должны дождаться возвращения Чимина.
А Чимин ждёт подходящего момента. Узнаёт через общих друзей, что Шону в ночь улетел в командировку и его не будет в городе в ближайшие дни, и они с Чонгуком договариваются сразу после работы поехать к Чимину домой, чтобы не откладывать это сомнительное удовольствие, продлевая муки. Для Чимина это правда муки. И Шону ещё не знает, что его бросили — Чимин собрал в чемодан лишь вещи первой необходимости, оставив всё остальное лежать и висеть по шкафам. Шону наверняка думает, что обиженный Чимин тусит дома у кого-то из своих друзей, Хосока или Тэхёна, перебесится и вернётся. И новость о том, что Чимин ушёл в этот раз навсегда, Шону услышит, вероятно, по телефону, потому что говорить с ним с глазу на глаз опасно не только для психики, но и для здоровья. Чимин это сделает сразу, как заберёт все свои вещи и у него не будет больше никакой связи с Шону и с этим местом. Ему бы поскорее со всем закончить и отпустить свою прошлую жизнь, искренне пожелав Шону счастливого пути, с кем бы он ни решил его пройти — его спутник совершенно точно больше не Чимин. Несмотря на всю благодарность, которую он к Шону испытывает, признательный за всё, что тот для него делал, и на чувство вины, потому что впервые в жизни нелёгкое решение о разрыве приходится принимать ему и бросать кого-то, режа ещё по живому, Чимин больше не может, не хочет жить так, как жил. Он прошёл этот этап, который ему требовался, и ему пора двигаться дальше. И свой дальнейший путь он хочет проложить рука об руку с Чонгуком. Тот совсем не похож на человека, которого Чимин любил когда-то, но ему так же хорошо с ним, как было тогда. Чимин знает, что Чонгук его человек. Он это чувствует. И ему важно это чувство сохранить.
Но сделать это оказывается непросто, когда приходится спуститься обратно в Ад, переступив порог их с Шону квартиры. Чонгук ни разу у Чимина в гостях не был, но не раз видел фото и видео у Тэхёна и Хосока, которые тут иногда тусили. Но ни одно фото и видео не могло передать всего одиозного масштаба изобилующей роскоши и современного пафоса, с которым не только обставлена двухэтажная квартира, но и самого жилого комплекса люкс-класса, где живут наверняка такие же зазвездившиеся люди, как Шону, который этот дом выбрал и купил себе здесь жильё.
Чимину почему-то дико неловко приводить сюда Чонгука, но выбора у него не было — ему нужна помощь, а просить друзей он не захотел: и Чонгук бы обиделся, и сам Чимин чувствовал бы себя неправильно. Они с Чонгуком теперь вместе, и строить надуманные границы, не пуская его в свою жизнь, какая она была и отчасти ещё есть, — точно не то, чего Чимин хотел бы от их отношений. И Чимину внезапно хочется оправдаться за эти хоромы, не имеющие к нему по сути никакого отношения, потому что он здесь жил, но этой собственностью не владеет и не хочет даже.
— Мне здесь никогда не нравилось, — произносит Чимин, скидывая кроссы в прихожей. — Теперь мне не нравится здесь ещё больше. Никогда бы не подумал, что буду жить в таком месте, — вздыхает, ища в кармане слинг-сумки ключ от студии — щедрый Шону выделил для неё отдельную комнату с видом на реку и даже разрешил поставить замок на дверь, позволив Чимину обозначить границы своего личного пространства, куда он может пустить Шону лишь по своему желанию. Но это всё было давно. Сейчас, будь у Шону время заниматься этим, он бы давно снёс не только дверь, но и всю студию, сделав на её месте бильярдную и бар, как это было по изначальному проекту. — Я бы сказал тебе «чувствуй себя, как дома», но не буду. Давай побыстрее закончим и свалим, — предлагает он другой вариант.
— С превеликим удовольствием, — с улыбкой насмешливо говорит Чонгук, действительно не имея ни желания, ни намерения оставаться в этом музее — иначе эту квартиру не назовёшь. По его мнению, дом — это место, где должен царить уют и комфорт, чтобы он вызывал ощущение безопасности и было желание в него возвращаться всегда, а ещё проводить время, отдыхая. Здесь же Чонгук этого не ощущает, словно и это место рассчитано на то, чтобы вызывать только восхищение и восторг — ну точно как в музее — у каждого, кто здесь побывает. А потому ему неуютно, стены будто давят, несмотря на то что квартира огромная с высокими потолками и открытыми пространствами.
Часто бывает так, что домом для человека становится не место, а другой человек, а потому с ним будет комфортно и уютно везде, даже в сарае, но, очевидно, это не случай Чимина и Шону. Чему Чонгук непомерно и эгоистично рад. Хотелось бы ему стать таким человеком для Чимина. Время покажет. Они только начинают свой совместный путь, и Чонгук не намерен давить в попытках занять собой всего Чимина — это не его желание и намерения.
Чимин сразу идёт к студии, но притормаживает у зеркального комода в холле, соединяющем кухонную зону, гостиную и прачечную. Смотрит на фотографии в рамках, и лишь на одной из них — он и Шону. На всех остальных они порознь, с разными людьми и в разных локациях. Чимин понимает, что не хочет оставлять тут свои фотографии, которые важны ему и которые Шону в лучшем случае просто выкинет, а в худшем — порвёт и сожжёт нахрен, ища какие угодно вещи, на которых можно выместить свою ярость, раз на её причине нельзя, потому что Чимин на тот момент будет уже очень далеко.
Чимин начинает методично одну за другой вытаскивать фотографии из рамок. Не может решить, что делать с совместным фото. Но всё-таки забирает и его — не нравится ему сама мысль, что Шону будет отрезать его изображение ножницами или втыкать в него кухонный нож.
Чонгук за этим наблюдает, но почти никак не реагирует на то, что Чимин забирает и совместное фото с Шону. Определённо это не по той причине, что Чимин будет пялиться на него, вспоминая их совместную жизнь и отношения, скучая и тоскуя по ним. Во всяком случае, Чонгук приложит все усилия, чтобы этого не допустить и чтобы Чимин был счастлив в новых отношениях с ним, не вспоминая о прошлом. И это будет не так уж сложно, потому что Шону и Чонгук абсолютно разные и для Чонгука Чимин на первом месте, слишком дорог, чтобы пренебрегать им и потерять, как это было у Шону и что для Чонгука до сих пор остаётся непонятным. Но это он и его отношение к Чимину, поэтому он никогда не пускал пену на этот счёт, когда эта тема обсуждалась даже в шутливой форме в их компании друзей. Кто-то может назвать это одержимостью, и отчасти будет прав, но это никогда не переходило границу адекватности у Чонгука, превращаясь уже в маниакальность. С мозгами он, слава Богу, ещё пока дружит.
Убрав все фото в слинг-сумку, аккуратно их сложив, чтобы те не помялись, Чимин в самом деле будто спешит поскорее пересечь необъятное пространство гостиной и добраться до двери рядом со стеклянной винтовой лестницей, ведущей на второй этаж, куда он подниматься точно не станет — из спальни и гардеробной Чимин взял уже всё, что хотел и ему было нужно.
К счастью, Шону сорвали в командировку очень удачно, и у него явно не было времени, чтобы навести в доме свои порядки, поэтому электронная ключ-карта сразу открывает дверь в студию. Чонгук уже видел часть её на том видео, что Чимин показал ему в самолёте, но, как и с квартирой, не мог в полной мере представить, как выглядит это помещение на самом деле. Чимин занялся 3D-моделированием относительно недавно, а всю остальную часть своей жизни он провёл за холстами и красками. И эта студия говорит о Чимине больше, чем могли бы рассказать любые другие его вещи. Здесь светло, уютно; это единственная комната, где есть живые цветы, а в углу у окна обустроена даже постель из матраса, кучи подушек и одеял — если на Чимина находило вдохновение, он мог торчать тут сутками и засыпать здесь же. Если бы это был его дом, а не Шону, вероятно, он весь был бы обставлен так: со вкусом, но очень лаконично; без излишеств, с сохранением ощущения открытого пространства даже в небольшом помещении, но с кучей мелких деталей, которые не делают квартиру похожей на гостиничный номер или стерильную палату.
И только здесь Чонгуку будто становится легче дышать. Пространство уже не так давит на мозги и нет такого сумасшедшего желания как можно быстрее отсюда сбежать. Он осматривается, не сдерживая лёгкую улыбку, видя всё это огромное количество картин, холстов, красок и других материалов и инструментов. И невольно переводит взгляд на Чимина, видя его здесь и отмечая, что он очень гармонично смотрится среди всего этого. Чонгук теперь мечтает увидеть Чимина за холстом и с кистью, заляпанного красками и всего взъерошенного, полностью увлечённого процессом. Чонгук даже жалеет сейчас, что у него нет лишней комнаты, которую он мог бы также отдать Чимину в его полные владения под студию. Не хочет, чтобы Чимин прекращал рисовать, когда будет жить с ним за неимением своего укромного места. Чонгук подумает над этим вопросом. Может, оборудует часть гостиной для Чимина — ту, что у окна с хорошим дневным и естественным освещением. Правда, это не комната на ключе, где Чимин мог бы уединяться, если захочет, но Чонгук надеется, что в этом не будет необходимости. Или часть спальни… Так Чонгук мог бы просыпаться по утрам и видеть Чимина, когда тот рисует, если бы на него снисходило внезапное вдохновение и он вставал ни свет ни заря.
Ладно, подумает, как лучше, и обсудит это с Чимином, чтобы не ставить того перед фактом. Всё-таки это Чимину решать, хочет он продолжать этим заниматься или нет. Может, тот захочет для этого снять себе отдельную студию.
Пройдя к стеллажам с холстами, Чимин начинает вытаскивать оттуда хранящиеся там картины — какие-то упакованы, какие-то, над которыми он ещё планировал работать, только укрыты хлопковой тканью, чтобы краски не выгорали на солнце. Чонгук тоже занят делом: собирает картонные коробки, которые они купили, а потом помогает Чимину складывать картины в зависимости от их размера, куда они влезают. Чимин рисовал много животных и пейзажей, в том числе и городских. Они с Вонхо много путешествовали, и в каждой стране Чимин находил место, которое ему хотелось запечатлеть не только в своей памяти, но и на холсте. И среди людей, которые изображены на картинах, и на большинстве портретов Чонгук видит одно и то же лицо — молодого мужчины, который совершенно точно не Шону. К одной из картин, которую Чонгук берёт в руки, оказывается прицеплена булавкой фотография. На ней Чимин с леденцово-розовыми волосами, в развевающейся лёгкой белой кофте и рваных шортах, стоит в обнимку с тем самым мужчиной, который прижимает его к себе за талию совершенно точно не как своего друга, и они оба хохочут, сражаясь с ветром — кажется, фото сделано на какой-то скале на фоне моря или океана, куда они поднялись и попросили кого-то их сфотографировать. И там же Чимин на закате написал этот потрясающей красоты пейзаж, который Чонгук держит в своих руках. Даже Хосок, с кем Чимин дружит дольше всех, ещё с института, ни разу не упоминал, что у Чимина были розовые волосы — он бы точно давно спалил своего друга, показав всем его потрясные фотки, если бы они у Хоби были. Очевидно, фото было сделано очень давно, и Чимину здесь навскидку лет… восемнадцать? Больше Чонгук бы ему точно не дал.
— Сколько тебе здесь, конфетка? — шутливо спрашивает Чонгук, улыбаясь так широко, чуть морща нос. Поворачивает картину к Чимину, чтобы тот увидел прикреплённую фотографию и понял, о чём Чонгук спрашивает.
— О, — Чимин теряется. Не из-за того, что Чонгуку в руки попали эти картина и фото, а потому что в самом деле силится вспомнить, когда и где это было, чтобы не соврать. — Я думаю, это… Корсика? Да, кажется, это была Корсика, — он подходит ближе, чтобы рассмотреть и картину, и фотографию, которую забыл открепить. Это было ещё до переезда к Шону… Удивительно, как фото не потерялось.
Но Чимин открепляет его теперь и рассматривает, будто видит впервые. Хмыкает и говорит:
— Мне здесь девятнадцать, я точно помню, что это был первый курс и зимние каникулы. Капец, как меня с таким хаером вообще в универ приняли? Хотя у нас половина потока такая была — выкрашенная во все цвета радуги, ибо что ещё взять со студентов художественного факультета.
— А это?.. — уточняет Чонгук, говоря о том, кто рядом с Чимином, но не заканчивает предложение: не хочет делать пока никаких ложных предположений. Но варианта у него всего два, потому что о наличии старших братьев у Чимина Чонгук не в курсе, да и Чимин ни разу не обмолвился, хотя мог уже сто раз, как и их очень болтливые друзья, Хосок и Тэхён.
— До Шону я был в отношениях с другим мужчиной, — рассказывает Чимин, и Чонгук второй после Хосока человек, который будет в курсе этой истории. Увы, она слишком трагична, чтобы Чимин лишний раз вдавался в детали, но сейчас по прошествии лет, когда Чимин уже многое пережил, а ещё нашёл в итоге Чонгука, ему легко говорить и вспоминать о Вонхо. — Мы начали встречаться… ну как встречаться, дружить? — когда я ещё учился в старших классах. Он проходил у нас практику от института, учился на юриста и преподавал у нас право. Когда я решил, что буду поступать в университет здесь, а не в своём городе, он предложил мне сдать в аренду свою комнату, которой всё равно не пользовался, чтобы мне не переплачивать за общежитие или съёмное жильё. Он так ни разу не взял с меня арендную плату, — Чимин тихо смеётся, находя это забавным, но улыбка, которая остаётся на его лице, грустная. — Это он познакомил и свёл меня с Шону, они были друзьями детства и какими-то там сводными братьями: тётя Вонхо была замужем за дядей Шону. Может, они и сейчас вместе, не знаю.
На первый взгляд всё звучит вполне нормально, пока с какой-то задержкой, наверное, от когнитивного ступора, до Чонгука не доходит смысл того, что он только что услышал. Чимин встречался с другим парнем, Вонхо, и Вонхо свёл его со своим сводным братом? Что?..
Но Чонгук даже переспросить не успевает, правильно ли он понял, когда Чимин решает сразу перейти к концу этой истории, потому что вряд ли Чонгуку интересно выслушивать подробности о его бывшем:
— Вонхо умер четыре года назад. Я узнал об этом случайно, когда встретил его маму на рынке спустя полгода, как Вонхо бросил меня и уехал. Его правда не было в городе. Он проходил лечение в другой стране, а я думал, что кутит и трахается со всеми подряд, разъезжая по всему миру… — Чимин умолкает на миг, опуская голову, по-прежнему смотря на фото в своей руке. Он смутно помнит этот момент, запечатлённый на снимке, но, очевидно, он был счастлив. Он правда был тогда счастлив, влюблён и любим в ответ. И ему казалось, что так будет всегда. Но он ошибался. — Его мама рассказала мне правду, которую от меня скрывали. Когда Вонхо сказал, что уходит от меня… — резкий выдох. Вот теперь каждое слово даётся очень тяжело. Чимину казалось, он уже это давно пережил и отпустил, но есть те раны, которые остаются на всю жизнь и никогда не затягиваются до конца. И та рана, которую нанёс ему человек, которого он любил, именно такая. — Он даже не объяснил причины. Просто сказал, что хочет со мной расстаться. И что уезжает, потому что ему предложили работу в иностранном отделении компании. Он хочет начать новую жизнь, без меня. Мы были вместе… пять лет? Шесть, если считать со школы, — Чимин поднимает глаза на Чонгука, смотрит на него растерянно, словно сам не понимает, как такое возможно — расстаться со своим возлюбленным. — За эти шесть лет мы даже не расходились ни разу, не ругались серьёзно, а тут в один вечер всё закончилось. Человек, которого я, казалось, знал лучше, чем себя; с кем я хотел прожить эту жизнь, вдруг превратился в незнакомца, отстранённого и безжалостного. Вонхо сделал всё, чтобы я его возненавидел и вычеркнул из своей жизни. И почему он это сделал, я понял только много лет спустя — он думал, мне так проще будет его отпустить, когда ему придётся уйти… — взгляд Чимина меняется, становясь отталкивающе жёстким и мрачным. Чонгук впервые видит у него такое выражение лица. — Головой я могу его понять, но сердцем нет. Не могу. Знаю, это было его право, его решение — отказаться от моего участия и не дать мне увидеть его смерть, но я всё равно не могу этого принять. Я бы хотел быть с ним рядом до самого конца, но он не дал мне выбора, даже ни разу не обмолвился случайно, что болен, и это смертельно... Я простил его за то, как он обошёлся со мной, но я бы никогда не поступил так и никому не пожелал бы проходить через то, через что прошёл я в этот год. И Шону… Он был тем, кто всегда был рядом. Кто меня поддерживал и оберегал, словно Вонхо перед тем, как уехать, попросил его об этом. Я так и воспринимал это поначалу. А потом, когда узнал, что Вонхо на самом деле не уехал и начал новую жизнь без меня, а умер, не справившись со своей болезнью… Шону оказался в нужное время в нужном месте. Ему достаточно было просто обнять меня, подняв с могилы Вонхо, на которой я рыдал, чтобы я согласился поехать к нему домой и остаться здесь... Остальное ты и так знаешь.
Чимин убирает фото в свою сумку, чтобы случайно не потерять среди картин и коробок. Избегает на Чонгука смотреть, потому что не уверен, стоило ли вообще ему всё это рассказывать теперь, когда они встречаются и по сути Вонхо и Шону уже не имеют никакого значения. Чимин давно поставил точку в их истории с Вонхо, а теперь им пришло время расстаться и с Шону. Но Чимин наконец дал Чонгуку ответы на вопросы, которые мучили его так долго: как так вышло, что такие разные люди, как Шону и Чимин, оказались вместе; почему Чимин терпел все выходки Шону и его безобразное к себе отношение; почему до последнего не решался уйти от него, неважно куда и неважно к кому. И Чонгук теперь понимает в полной мере значение той фразы, которую Чимин произнёс тогда: «мне страшно остаться одному».
Но Чонгук не даёт Чимину уйти не только от его взгляда, но и в прямом смысле — убирает картину вниз, откуда взял, и после мягко берёт Чимина за руку, притягивая к себе и сразу же обнимая. Не спрашивает, нужны ли ему эти объятия, хочет ли их Чимин, потому что Чонгук чувствует, что они ему необходимы. И делает это Чонгук молча, не проронив ни звука. Никак не комментирует то, что услышал, потому что у самого в какой-то момент подступил ком к горлу, потому что стало невыносимо больно за Чимина. Обидно до глубины души за то, что тому пришлось пережить что-то подобное. Чонгук неосознанно ставит себя на место Чимина, и в какой-то момент ему кажется, что узнай он вот так правду, вероятнее всего, умер бы сам, не справившись с разрывающими его чувствами. Но Чимин оказался сильным, сильнее, чем думает о себе. Но, тем не менее, Чонгуку теперь ещё больше хочется отгородить Чимина от всех неприятностей и боли, которую ему когда-либо кто-то причинял.
Чонгук гладит затихшего в его объятиях Чимина по волосам, прижимая его плечи к своей груди другой рукой. Хочет сказать, что всё хорошо, что всё будет хорошо, но продолжает молчать. В какой-то степени он понимает и этого Вонхо, и, наверное, Чонгук бы тоже первым делом подумал о том, что не хочет калечить этим Чимину жизнь, вынуждать его наблюдать за тем, как он медленно умирает, не имея возможности ничего изменить. Но всё же, как он делает это и сейчас, Чонгук бы оставил этот выбор за Чимином, даже если это сложно и тяжело. Не всегда чрезмерная забота приносит пользу — часто она делает только хуже.
— Тебе идёт этот ядерно-розовый, — с улыбкой говорит Чонгук, переводя немного тему. — Такой сладенький сразу, — хрипло посмеивается. — Так бы и съел, — уже шепчет интимно Чонгук Чимину на ухо.
Чонгука нисколько не задело то, что рассказал ему Чимин. У него нет никаких проблем с темой о бывших, потому что это было и какой смысл от этого отрекаться. Наше прошлое делает нас теми, кто мы есть. А потому Чонгук, наоборот, благодарен Чимину, что тот с ним поделился, впустил его чуточку глубже, не закрылся.
— Как думаешь, у нас есть лишние полчаса? — бормочет Чимин куда-то Чонгуку в грудь, уткнувшись в неё лицом сразу, как тот его обнял, и ни разу за всё время не пошевелился. Он не плакал, потому что отгоревал всё ещё много лет назад, и даже эти портреты, картины и фотографии не вызывают ничего, кроме тёплой, хоть и немного грустной улыбки. У него осталось много хороших воспоминаний. А тот путь, который он прошёл, привёл его в данный момент времени сюда, в эту комнату, в объятия Чонгука. И Чимин ни о чём не жалеет, будучи здесь и сейчас. — Я бы предложил тебе поиграть в игру, где ты мой натурщик, а я бедный художник, который может расплатиться с тобой только натурой… Постой! — внезапно дёргается Чимин, и Чонгук от неожиданности его даже выпускает, когда тот буквально сбегает от него. Мчится к закрытому шкафу, где у него хранятся краски, растворители и другие рабочие инструменты, открывает его и достаёт с полки укрытый хлопком холст. И он реально большой, ведь портрет Чонгука Чимин нарисовал в натуральную величину, отрезав его тело где-то под рёбрами.
Чимин ставит картину на свободную треногу и скидывает с него ткань. Отходит в сторону и улыбается так широко, что глаз не видно, но всё-таки он видит, какое у Чонгука прифигевшее лицо, когда он наконец вживую, а не на видео, лицезреет свой подарок.
— Это тебе, — подтверждает Чимин, словно Чонгук сомневался, что эта картина была написана для него на его день рождения, просто Чимину не хватило смелости её подарить. — Хочется теперь тебя так же всего облапать и сфоткать, — произносит задумчиво, скользнув кончиками пальцев по нарисованной коже груди, сквозь которую даже проступают зеленоватые вены. Этих деталей на видео видно не было. — Ладно, раз уж мы теперь встречаемся, я признаюсь: когда закончил, я выключил свет и подрочил на тебя вот прямо на этой кушетке, — то ли шутит, то ли нет, но лицо серьёзное.
— Я на тебя дрочил и без картин, прости, — то ли шутку поддерживает, то ли отвечает откровенностью на откровенность Чонгук, но вот он-то точно не шутит. И сейчас скрывать это вообще нет смысла: Чимин и так уже знает, насколько Чонгук пропащий человек. И всё равно Чимин смущается от осознания, что весь этот год, когда почему-то Чонгука не замечал, загруженный своими проблемами, тот тайно по нему с ума сходил. — Но теперь я могу попросить тебя о том, о чём хотел ещё тогда, когда ты мне только на видео показал этот шедевр, но я постеснялся и не хотел палиться. Нарисуй себя так же. Хочу, чтобы ты подарил мне и себя в таком виде, — Чонгук играет бровями, похабно улыбаясь. — Хочу тоже подрочить в темноте, — кажется, его уже понесло. Не стоило Чимину ему об этом говорить. — У тебя ведь остались эти фосфоресцентные краски? — спрашивает Чонгук, но совсем не для того, чтобы уточнить, сможет ли Чимин нарисовать ещё одну такую картину. — Я бы измазал тебя ими по-настоящему… — говорит и подходит к замершему Чимину ближе. — В иной ситуации хер бы я согласился трахаться в доме этого урода, но ты сводишь меня с ума, — говорит, понизив голос и приблизившись к лицу Чимина опасно близко. — И мне даже насрать, если он внезапно вернётся. Пусть увидит, как я тебя раскладываю, — снова шёпотом, уже в самые губы.
Чонгук ухмыляется. Он вообще такого не планировал, но Чимин и правда доводит его до одурения. Можно сказать, Чимин первый начал, а Чонгук не смог проигнорировать. Он вообще не способен игнорировать что-либо от Чимина и самого Чимина в целом. Это выше его сил.
И в следующую секунду, когда Чимин набирает воздуха в лёгкие, чтобы что-то возмущённо ответить, вероятно, рассказать Чонгуку, чем бы эта «раскладка» кончилась — точно не сексом, откуда столько наглости? — и слегка приоткрывает рот, Чонгук уже его целует. Не напирает, как зверь, хотя желание его самого буквально с ног сбивает. Целует достаточно ощутимо и едва сдержанно, заведя одну руку Чимину на шею сзади. Чонгук лишь придерживает для большей устойчивости, точно не удерживает, чтобы Чимин не мог отстраниться. И если тот захочет прекратить и не продолжать здесь, желая всё-таки свалить как можно быстрее, Чонгук не будет против. Но он не даёт гарантии, что сдержится в машине по пути домой, не свернёт куда-нибудь на безлюдную улицу и не зажмёт Чимина прямо в тачке. Если опустить спинки задних сидений машины, можно полноценно поместится там лёжа. А среди картин Чимина это будет вдвойне приятно, лишь бы не попортить ничего.
Чимин упирается руками в грудь Чонгука, сжимает в пальцах футболку и мычит протестующе, но недоволен он исключительно тем, что Чонгук ему даже ответить толком не дал. Поэтому он отстраняет его, легонько отпихивая, и ему хватает пары сантиметров между их лицами, чтобы выдохнуть:
— Ты читаешь мои мысли, — улыбается не менее блядски, отпустив футболку и сразу же проскользнув ладонями вниз к животу, а потом назад, к пояснице. И нисколько не колеблясь и не смущаясь, Чимин проскальзывает ими под пояс джинсов и белья Чонгука, так глубоко, насколько получается, и дёргает его за задницу ближе к себе, вжимаясь ответно своим пахом. — Я первым хотел предложить тебе заняться боди-артом, — выдыхает томно, словно боди-арт — это какой-то особый вид секса, который Чонгук ещё не пробовал. Но что-то ему подсказывает, что это так и есть. С Чимином всё похоже на секс и приносит не меньше удовольствия, доводя почти до эйфории. — Но придётся чуть-чуть потерпеть, Гукки, мне нужно подготовиться.
И речь идёт вовсе не о подготовке к анальному сексу, который у них, очевидно, будет, и Чимин к нему уже готов, потому что вообще-то планировал заняться им по приезде домой к Чонгуку, как только они тут закончат. Но то, что с Чонгуком все его планы никогда не сбываются, даже начинает Чимина откровенно забавлять. Но он совсем не против.
— Если только чуть-чуть, — с улыбкой говорит Чонгук. И вроде шутит, а вроде и нет. Но всё равно отпускает полностью Чимина, не удерживая его возле себя, хоть это и так сложно. Но Чонгук же не животное, в самом деле. Потерпит. Потерпел бы даже до дома, если бы Чимин категорично на этом настоял. Но от его затеи Чимин в итоге не отказался, а горячо поддержал, поэтому Чонгук уже в предвкушении, которое слегка щекочет нервные окончания.
Чимин просит Чонгука занавесить окна, чтобы свет с улицы не мешал. Хоть уже темно, но огни города всё равно будут им мешать, и тёмно-серые портьеры в пол помогут им решить вопрос с освещением. Чимин находит в шкафу ультрафиолетовую лампу, которую использовал, когда рисовал, чтобы видеть, что он вообще рисует, так как делал это при хорошем освещении, и крепит её на край стола, куда после выставляет все баночки с красками — прозрачными, но уже начавшими переливаться разными цветами, как только попадают под свет лампы. Чимину краски не жалко совершенно, и если им с Чонгуком хватит терпения, чтобы измазать друг друга, истратив всё, тем лучше — меньше придётся упаковывать и перевозить.
Он открывает все крышки, бросает на Чонгука игривый взгляд через плечо, когда тот занавешивает последнее окно, но не даёт ему приблизиться к себе и указывает рукой на дверь:
— Выключи свет, — просит.
И снова Чонгук послушно выполняет все указания, хоть ему и думалось, что это будет происходить при свете, а только потом они увидят всё, что натворили, выключив свет. Но, честно говоря, так даже интереснее, сексуальнее. Чонгук начинает возбуждаться уже только от мысли. Точно пропащий.
И когда он оборачивается, нажав на выключатель и погасив верхнее освещение, видит Чимина во мраке, в тусклом свете лампы. Чимин уже наполовину обнажён, успев стянуть с себя через голову лонгслив и майку под ним. Темнота и малиновый свет лампы красиво очерчивают его изящную фигуру и соблазнительные очертания мышц, сокращающихся под кожей, когда он поворачивается к Чонгуку лицом. Медленно расстёгивает пуговицу на джинсах, тянет вниз молнию, приспускает к лобку джинсы с бельём, полностью открывая живот, и присаживается на край стола, облокотившись о него позади себя. Смотрит на Чонгука с лукавым прищуром и такой же лисьей улыбкой, глаз с его лица не сводит, с тихим восторгом и всё учащающимся сердцебиением видя, что его провокация подействовала и Чонгук завёлся. Но дальше, очевидно, ему придётся уже действовать самому — Чимин холст подготовил. Если Чонгук захочет его раздеть полностью — его право.
Чонгук жадно рассматривает открывшуюся перед ним картину. Для него это уже шедевр во плоти. И единственное, чем хочется его дополнить, — своими поцелуями, яркими отметинами на чужой коже в виде засосов, хотя у Чонгука даже никогда не было таких кинков. Чонгук стягивает с себя худи на ходу, точно зная, что оно будет лишним, как и вся остальная одежда. На Чимине так точно. Но он пока не торопится избавлять Чимина от её остатков. Чимин быстро облизывается, успев облапать взглядом Чонгука всего — ему не против света видно его лучше, во всех возбуждающих деталях, и руки уже чешутся до Чонгука дотронуться, но вместо этого Чимин вцепляется в край стола. Ещё рано. Господи, а так хочется пропустить всю прелюдию и сразу приступить к сладкому.
Чонгук подходит вплотную, вставая у Чимина между ног. Ведёт пальцами сперва по его бёдрам вверх, после плавно перемещаясь на оголённую кожу живота. Большими пальцами массирует выступающие подвздошные кости, нащупав их, сдвинув ткань его джинсов ещё больше. Чонгук рассматривает, как сокращаются мышцы пресса на животе Чимина при этом свете. Как Чимин вздрагивает, когда Чонгук ведёт горячими руками выше по рёбрам, добираясь до груди и чуть сжимая обе в ладонях. И наконец Чонгук поднимает глаза на Чимина, смотрит уже пьяно, мутно. Медленно приближается лицом и коротко целует, не планируя прямо сейчас углублять поцелуй. У Чонгука чуточку другие планы. И Чимин только раздосадованно хнычет, закусив нижнюю губу, когда хочется в Чонгука уже не только губами впиться, но и зубами. Они ещё не делают ничего, а у Чимина уже пылает, и терпеть растущее в геометрической прогрессии возбуждение с каждой секундой становится всё труднее. Но Чимин ещё чудом держится.
Чонгук переводит взгляд на стол, где стоят баночки с краской, макает в одну из них два пальца. Машинально растирает, словно смазку, а после смотрит снова на Чимина, который облизывает губы, будто пытается выпросить поцелуй. Чонгук решает буквально пометить все места, по которым в другой ситуации обязательно прошелся бы языком, и первым делом он мажет краской Чимину пухлые губы, соскальзывая прозрачной полоской на подбородок. Ведёт пальцы дальше по шее, насколько хватает краски на них, не отрывая глаз от лица Чимина, буквально пожирая его. Снова макает пальцы в краску и на этот раз касается соска на левой груди. И вместе с тем, как Чимин вздрагивает от чувствительности, Чонгук уже не выдерживает и снова впивается Чимину в губы. Целует жадно, постанывая сам в поцелуй, размазывая краску на его губах. Чонгук даже готов ею отравиться, если в итоге наестся.
К счастью для Чонгука, краска акриловая на водной основе, а не масляная, но вкус у неё всё равно так себе. Но Чонгук успешно справляется с тем, чтобы слизать его очень быстро, и Чимин всё-таки не выдерживает и обхватывает обеими ладонями его шею, раскрывая губы навстречу и побуждая Чонгука углубить поцелуй. Чимину хочется Чонгука сожрать, он себя чувствует какой-то очень голодной самкой богомола, а ведь они занимались сексом только вчера вечером… Но Чимину мало. Ему Чонгука, его тепла и близости всегда мало — хочется ещё, и ещё, ещё больше и ещё глубже, слиться с ним воедино, стать одним целым. И Чимин инстинктивно ловит ногами бёдра Чонгука и стонет в его жадный рот, когда тот словно хочет задушить его своей страстью. Чимин этого тоже хочет.
Быстро опускает одну руку, на ощупь находит ближайшую баночку, неважно, какого цвета, щедро набирает краски на пальцы и размазывает её по груди и плечу Чонгука, выводя узоры. Ему не нужно видеть, что он рисует — он прекрасно визуализирует свои движения с закрытыми глазами. И, как и хотел, оставляет след от своей ладони у Чонгука на груди, в том же самом месте, где сделал это на картине — это в самом деле был отпечаток его ладони, а не чья-то нарисованная рука. Чимину захотелось поставить своеобразный автограф на портрете Чонгука.
На самом деле, Чимин ещё тогда, рисуя его, понял, что Чонгук для него не просто абстрактная мужская модель, которую ему нравится рисовать. Что Чонгука Чимину хочется не просто нарисовать, но и потрогать. Чимин думал, он очарован красотой Чонгука, поэтому у него сердце бьётся чаще и бабочки щекочутся в животе — у него бывает такая реакция на поистине красивые вещи. Но вот возникшее в конце возбуждение, когда Чимин уже покрыл картину лаком, на простое любование и восхищение не спишешь. И Чимину надо было заподозрить неладное, но вместо того, чтобы задать себе вопрос, что происходит и почему он так реагирует даже не на Чонгука, а на его изображение, Чимин лёг на кушетку и сбросил возникшее напряжение. Он смутно помнит, что представлял. Наверное, раздевал Чонгука мысленно, пытаясь представить, что скрывается под его безразмерными шмотками, и богатое воображение прорисовывало ему очень соблазнительную, горячую и потрясающую картинку.
Но теперь руки Чонгука, а не его собственные, скользят по его коже, лаская и даря наслаждение. И настоящий Чонгук сейчас целует его так, что Чимин будто весь огнём охвачен, задыхаясь под его напором, и ему не верится, что это с ним происходит взаправду — словно ожившая влажная ночная фантазия. Но это ведь не только физиология. Будь это лишь она, Чимин бы чувствовал себя так, как он обычно чувствовал себя с Шону — когда есть стимуляция и разрядка, вроде мастурбации и онанизма, но чужими руками. С Чонгуком всё иначе. И это осознание в той же степени пугает, в какой и успокаивает, позволяя полностью расслабиться, выкинуть все ненужные мысли из головы и целиком отдаться Чонгуку и происходящему.
Чонгук же на одном соске не останавливается, полностью поглощённый процессом и Чимином, его губами и языком. Он снова не глядя макает пальцы в баночку, уже обильнее, а сам спускается, оторвавшись с трудом от губ Чимина, ниже. Прикусывает слабо линию челюсти, а после спускается к шее, чтобы пройтись широким мазком языка по ней — и Чимин с тихим стоном запрокидывает её назад, открываясь ему. Пальцами Чонгук вычерчивает незамысловатые линии и узоры на чужих рёбрах, ведя пальцами по слегка проступающим в расслабленном состоянии кубикам пресса, чтобы добраться до линии резинки белья Чимина. И Чонгук совершенно не парится о том, что они испачкают вещи, которые надо было снять сразу. Он ведь так и знал! Краску видно при определённом освещении, так что не страшно, мало кто заметит, что у Чимина весь пояс и ширинка джинсов уляпаны краской. И это точно не дизайнерская задумка. Но Чонгук тормозить не намерен. Он давит пальцами на живот ощутимее, а благодаря краске они проскальзывают ловко и без труда ещё ниже, прямо под бельё. И Чонгук крепко вцепляется ладонью, сжимая ткань и джинсов тоже, чтобы дёрнуть Чимина на себя сильнее. Чтобы тот впечатался своим пахом в его и почувствовал, как Чонгук его хочет. Чимин только шумно охает, не ожидав этого, а потом закусывает губу, изнывая от желания и не зная, как ему продержаться, пока Чонгук не закончит. Они тут всё-таки боди-артом занимаются, а не сексом, но, сука, это лучшая прелюдия к нему, которая случалась в жизни Чимина.
Чонгук жалит поцелуем ключицу Чимина, прямо в родинку, которая будто для этого и создана. И напирает так, словно намерен опрокинуть Чимина прямо вот на этом столе, раскидав всё содержимое с него на пол. Его уносит. Как обычно. От Чимина. Он не в состоянии бороться с этим, потому что сдерживал себя так долго, что сейчас будто восполняет всё, чего был лишен всё это время. Чонгук жадничает Чимином, не может им насытиться. И это не только на телесном и сексуальном уровне. Чонгук хочет заполнить Чимином всего себя, пропитать его запахом свои лёгкие, впитать каждое прикосновение, запомнить каждый сладкий, будоражащий кровь и воображение звук, который тот издаёт. Особенно когда Чонгук его берёт вот так, почти несдержанно, но не переступая границу приемлемого.
Чонгуку ласкать Чимина в такой позе неудобно, а ещё страшно мешают вещи, но оторваться от него, чтобы элементарно раздеть наконец до конца, просто невозможно. Но и трахаться в полуодетом состоянии Чонгук тоже не планирует. Ему просто надо собраться и наконец превозмочь самого себя, приложив физическое усилие и проявив силу воли. Вот прямо сейчас. Ещё пару секунд и всё будет.
— Гукки, — Чимин начинает скулить первым. Он не знает, соревновались ли они в выдержке и кто первым по итогу сдастся, но признаёт своё полное поражение, капитулируя полностью и окончательно. — Пожалуйста, быстрее… я хочу тебя, — мажет пальцами в краске по его животу, уже наплевав на рисунок — пусть будет что-то хаотичное, что полностью отражает его внутреннее состояние сейчас. — Возьми меня, — выдыхает жарко, подставляясь ещё больше, а потом решает добить Чонгука окончательно, интимно сообщив ему, почти шёпотом: — Я уже готов для тебя.
Чимин правда не планировал трахаться в студии. Но, на самом деле, он даже рад, что это случится тут, в маленьком, уютном мирке, который Чимин создал для себя сам и в котором ему так не хватало именно Чонгука. У него не было сомнений, пускать его сюда или нет, как и нет сомнений в том, что он хочет его в себя. И чем быстрее, тем лучше.
— М-м-м… — то ли мычит, то ли рычит Чонгук, будто уже в бреду, снова буквально вгрызаясь в чужую шею. Чимин явно над ним издевается или проверяет, насколько прочный у Чонгука самоконтроль. А рядом с Чимином он у него ни к чёрту. Но блядски неудобное положение их тел и эта одежда, гори она в Аду, не дают Чонгуку не тормозя продолжить, заласкать Чимина так, как хотелось бы, как он мог бы.
И когда Чонгук наконец находит в себе силы оторваться и расправиться с возникшим препятствием, Чимин уже сам хватается нетерпеливо за пояс джинсов Чонгука. Дёргает пуговицу и молнию, а потом и края джинсов, перехватывая тугую резинку боксеров и стягивая их вместе с джинсами вниз. Но не раздевает Чонгука полностью — из такого положения он этого всё равно сделать не может. Он только высвобождает его член, успевает зачерпнуть краски и оставляет на нём отпечаток своей ладони, плотно обхватив горячий, уже такой твёрдый ствол. Стонет охуительно сладко, будто это ему сейчас так восхитительно приятно, а потом делает то, чего Чонгук никак не ждал — свободной рукой находит удлинитель на столе, к которому подключил лампу, и выключает его вместе с единственным источником света.
Комната погружается в кромешную тьму, в которой тут же начинают светиться баночки с краской и их тела. Чонгук отчётливо видит губы Чимина, все узоры, мазки и полосы, которые он на нём оставил, а Чимин пялится, конечно, на светящийся в темноте член Чонгука.
— Боже, сегодня не Новый год, но это лучший подарок, — хрипло выдыхает он. — Смазка в сумке. Погоди.
Он правда для Чонгука подготовился — даже смазку с собой взял, убрав её в свою сумку, потому что знал, что им может сорвать тормоза в любой момент: и в лифте, и в машине, и в подъезде. Хорошо, что это случилось в студии, где комфортно и никуда не надо торопиться.
— Охуеть! — восклицает Чонгук, видя всё, что натворил, в полном отсутствии освещения. Он мог только гадать, что в итоге получится, действуя интуитивно, не задумываясь, просто вот как получается, как хочется. Но всё это светящееся безобразие выглядит слишком круто, слишком сексуально и возбуждающе. Чонгук буквально нарисовал собственную карту любимых мест для его ласк. Не хватает только члена Чимина и его сочной задницы с двумя отпечатками его широких ладоней на обеих половинках. И Чонгук это поправит. Вот в ближайшие минуты.
Но взгляд невольно соскальзывает и на самого себя. Это правда выглядит как-то пошло-охуенно. Он даже определение этому дать не может, но его это только ещё больше заводит. Видеть это на видео, через экран, нарисованное на холсте, — это одно, а быть участником и автором вживую — совсем другое.
Чимину приходится спрыгнуть со стола, чтобы найти свою сумку-слинг — он прекрасно помнит, где её оставил, зная, что она ему понадобится. Достаёт оттуда на ощупь флакон и стонет, когда Чонгук тут же оказывается сзади и прижимается к нему всем телом, такой нереально горячий и твёрдый, что Чимин сам толкается задницей ему навстречу, вжимаясь в него плотнее. Большой плюс — между столом и импровизированной кроватью у окна ничего не стоит, поэтому они смогут дойти туда без проблем. Проблема — вообще туда дойти, потому что Чонгук решительно зажал его прямо тут. И исправляет своё упущение: добавляет красок на спину Чимина, видя, как просвечивают через них чёрные лунные фазы.
И, естественно, на спине не останавливается, а осуществляет то, о чём только что думал: рывком сдёргивает с Чимина наконец джинсы. Но только до колен — снимать полностью у него не хватает терпения. И Чонгук набирает краски на пальцы обильнее, размазывая между двух ладоней, а после оставляет смачные отпечатки на голой заднице, не просто сжав обе половинки, а звонко шлёпнув по ним ладонями, почти разбрызгав краску, отчего рисунок ещё круче и живее, дополненный маленькими капельками от брызг из-под ладоней. И всё это Чонгук сопровождал очень красноречивыми звукам: «уф!» и очередным рыком, когда всё-таки сжал в руках чужую задницу. И до того, как Чимин успевает передать ему смазку, Чонгук несдержанно проходится влажной головкой по входу Чимина, раздвинув ягодицы ладонями. Там остаётся слабый, размытый след от предэякулята и краски, которая была на члене Чонгука по вине Чимина.
— Блять… — выдыхает Чонгук. У него так крепко стоит, что велика вероятность, что кончит, как только войдёт одной головкой. — Как же это круто выглядит. Я извращенец, если готов кончить только от этого? — вопрос то ли риторический, то ли нет, но Чонгук явно уже не в себе и несёт всё, что на ум приходит.
— Разрешаю кончить только в меня, — сипло выдыхает Чимин, который, на самом деле, нисколько не переживает из-за того, что Чонгук не продержится долго и не сможет удовлетворить их обоих. Чимин получит не меньшее удовольствие от того, что тот кончит первым, а он додрочит себе сам, чувствуя в себе его член и представляя, как глубоко тот излился. Одной только мысли об этом его собственный член тут же дёргается, и Чимин принимает волевое решение никуда не идти.
Он на ощупь вкладывает флакон смазки в руку Чонгука, который тот забирает, а сам делает полшага назад, чтобы край стола не давил на бёдра, и ложится на него полностью, грудью. Он бы расставил ноги пошире, но стреножен джинсами, поэтому прогибается в пояснице, чтобы больше Чонгуку открыться. Уже ни о чём думать не может, сгорая в нетерпении и ожидании, когда наконец получит то, что так хочется. И хочется Чонгука поторопить, но Чимин избирает другую тактику: потягивается, словно кошка, вытягивая руки перед собой, а потом вдруг заводит их за поясницу и перекрещивает запястья, предлагая Чонгуку себя обездвижить и зафиксировать. Они в такие игры ещё не играли, но Чимин уверен: Чонгуку понравится.
Но Чонгук только стоит и таращится на это, как умственно отсталый с уже открытым флаконом смазки. Вот это буквально удар ниже пояса. Ещё чуток и слюна закапает.
— В том, что я кончу на первых же секундах, будешь виноват только ты, — предупреждает Чонгук. Всё-таки отмирает и собирает волю в кулак, выдавливая на пальцы смазку. Чимин сказал, что подготовился для него, но Чонгук ещё пока не отбитый напрочь, чтобы войти сходу, не удостоверившись. Поэтому он проверяет, проталкивая в Чимина сразу два пальца, а свободной рукой хватаясь за оба запястья Чимина, скрещенные на пояснице. Пальцы входят без усилия, но Чонгук всё равно чувствует, что этого мало, и если бы ему вот настолько сорвало башню и он вошел сразу, это всё бы кончилось далеко не так приятно, как хотелось бы.
Чонгук толкается пальцами, мягко растягивая Чимина, сгибая их внутри него, и аккуратно разводит их в стороны, двигаясь в нём неспешно. Чимин тихо постанывает, а Чонгука это только подстёгивает. Его член уже почти ноет от возбуждения и нетерпения. И когда Чонгук понимает, что Чимин уже готов, заменяет пальцы на свой член, войдя в Чимина только головкой, размазывая по стволу остатки смазки с пальцев. Тянуться обратно за флакончиком у Чонгука нет сил никаких: ни моральных, ни физических. Он, кажется, скоро сознание потеряет от всех ощущений, сдерживаемых всё это время.
Чонгук Чимина растянул хорошо, но тот всё равно такой узкий, что Чонгук не может сдержать рыка, когда проталкивается глубже и Чимин его буквально всасывает в себя, словно вакуум.
— Фак! Полегче, я правда… могу кончить прямо сейчас. Ах.
Чонгук зажмуривается, не двигаясь в Чимине. Свыкается и старается подумать о чём-то отстранённом. Он точно не собирается так позорно кончать, как школьник-девственник, только присунув. Пусть это и польстит Чимину, но Чонгук планирует его трахнуть так, чтобы Чимин это запомнил надолго. В конце концов, в студии Чимина это уже не повторится. Это его особенное место, и Чонгук хочет, чтобы этот момент, последний раз тут, запомнился Чимину не как что-то грустное. Даже несмотря на то что Чонгук планирует создать ему новое такое место уже в своей квартире, которая теперь не только его дом, но и Чимина тоже.
— Я вообще не двигаюсь, — задушенно шепчет Чимин в ответ, прижавшись щекой к спасительно прохладной поверхности стола, но глаз с Чонгука не сводя. Он не видит его лица, но видит краску на нём и на его теле, особенно на его руках, и первый же толчок, пока плавный и аккуратный, заставляет его зажмуриться. Он тоже чувствует распирающее давление, потому что они всё равно немного поторопились, но боли нет, и Чимину это нравится — то, как тесно ощущается внутри Чонгук. И когда он начинает двигаться, это плотное трение буквально сводит с ума каждую нервную клетку.
Чимин чувствует, как пальцы Чонгука непроизвольно сжимаются на его запястьях сильнее, пока он пытается удержаться и не сорваться от своих зашкаливающих ощущений. И от первого же шлепка, когда у Чонгука наконец получается войти в него до самого основания, Чимин непроизвольно дёргается и громко стонет, не сдерживаясь, побуждая Чонгука продолжать — ему так хорошо, что не жалко и умереть.
И это ожидаемо срывает Чонгуку тормоза. Он не звереет, но планка явно падает, и он начинает вколачиваться в Чимина почти остервенело, закусив губу и нахмурив брови. Он думал, кончит в первые секунды, но Чимин будто открыл в нём второе дыхание, скрытый запас, который Чонгук сейчас добротно вымещает на Чимине. Шлепки почти оглушают, и Чонгук чувствует, как стремительно взмокает. Но это и правда сумасшедшая физическая нагрузка, словно он вышел на марафон и не намерен сходить с дистанции. И периодически к естественным шлепкам задницы Чимина и паха Чонгука добавляются ещё дополнительные, хлёсткие и звонкие шлепки ладони о ягодицу: Чонгук в этом себя почти не контролирует, не может отказаться, хоть и делает это не с целью причинить боль, а наоборот, доставить удовольствие, подстегнуть нервные окончания. И бьёт он не больно, но вполне ощутимо, чтобы на упругой коже остался алеющий след.
Чимин держится, сколько может, под напором Чонгука, но тот всё равно вдавливает его в стол, от которого Чимин пытается отстраниться, чтобы избежать дискомфорта, но не просит Чонгука притормозить или трахать его полегче. Но Чонгук и сам каким-то чудом, остатками разума понимает, почему Чимин это делает, поэтому интуитивно перехватывает его сзади за шею. Тянет на себя, а потом сдавливает пальцы, чтобы Чимина зафиксировать в этом положении и не дать снова проскользить по столу и упереться бёдрами в его край.
Для Чимина это всё — его конец. Как только он чувствует хватку пальцев на своей шее, буквально через пару секунд кончает, и оргазм, яркий и сильный, вышибает из него весь дух — он даже не успевает к себе прикоснуться, пользуясь тем, что Чонгук отпустил его руки. Но кончает он без них, неподконтрольно сжимая Чонгука в себе, продолжая мелко дрожать и скулить под ним от слишком большой чувствительности, но даже не пытаясь как-то эту сладкую пытку прекратить. Чонгук, возможно, этого ещё не понял, но он не только нашёл эрогенную зону Чимина и точный метод её стимуляции, но и ту самую кнопку, которая переводит его в полностью подчинённое и расслабленное состояние.
И совокупность всего этого: усиленного давления на свой член и мелкой дрожи Чимина, — доводит Чонгука до исступления. Он кончает следом, сипло и глухо простонав, толкаясь в конце до упора. Замирает на пару секунд, сжав одной рукой пылающую ягодицу, лишь покрасневшую, но не доведённую жестоко до кровоподтёков: Чонгука такое вообще не возбуждает, и физическое увечье, даже, казалось бы, такое безобидное — тоже не его тема. Он никогда не переходил этой тонкой грани между болью и удовольствием и не станет этого делать. И уже остановившись, после снова рвано толкается пару раз, заканчивая, когда гиперчувствительность уже приносит дискомфорт.
Он не спрашивал у Чимина разрешения на то, чтобы кончить в него: ему было достаточно того, что он услышал ещё до того, как вошёл в него. И Чонгук понимает, что это была не шутка и не просто слова для усиления возбуждения. Чимин принял его всего, и что-то Чонгуку подсказывает, что даже если бы он решил прерваться и излиться куда угодно, лишь бы не в Чимина, тот бы ему попросту не позволил этого сделать, зажав в себе.
Чонгук тяжело и загнанно дышит, отпуская шею Чимина и склоняясь к нему, целуя его куда-то между лопаток, едва не слизывая солоноватую влагу поступившего на коже пота.
— Я люблю тебя… — шепчет тихо, в самую кожу, чувствуя губами, как от его дыхания бегут мурашки у Чимина. Чонгук на это только пьяно улыбается. Он не знает, сказал он это достаточно громко, чтобы Чимин услышал, или нет, но сейчас он не в состоянии контролировать и сдерживать свои эмоциональные порывы. Это признание совсем уже не новость, а лишь факт, который Чонгук готов озвучивать неустанно всегда. Лишь бы Чимина это не напрягало.
Чимин только шумно выдыхает. В другой ситуации он бы напрягся, снова испытывая давление с необходимостью дать ответ, хоть Чонгук и сказал ему, что не ждёт его. Но его настолько качественно вытрахали на его собственном рабочем столе, что Чимин лишь неосознанно улыбается, постепенно возвращаясь в своё тело и продолжая наслаждаться близостью Чонгука. Ему так приятны его поцелуи, и Чимин почти мурчит:
— Ещё, — сводя лопатки, опуская голову, подставляясь под чужие губы. Чувствует, как внутри всё горит и пульсирует так же сильно, как и задница, по которой его хорошенько отшлёпали — эту фишку Чонгук уже взял себе на заметку в первый раз, когда попробовал это сделать не во время их обычной возни, а во время секса. И Чимин тогда кончил, как по команде, с третьего смачного шлепка. И его это стало заводить ещё больше, потому что у Чонгука каким-то необъяснимым образом получается делать это именно так, как надо — чтобы это возбуждало и вынуждало сладостно сжиматься, а не вызывало дискомфорт и напряжение. Даже идя на поводу у своей страсти и животной похоти, Чонгук остаётся поразительно бережным с ним, не позволяя себе никаких грубостей, даже когда Чимин откровенно напрашивается на хорошую порку.
Чонгук послушно осыпает спину Чимина мелкими, короткими, хаотично разбросанными поцелуями. О таком его дважды просить не надо, да и, если честно, он не собирался останавливаться на одном лишь поцелуе. Он уже аккуратно вышел из Чимина, но резко отстраняться и отходить не хочется, а поэтому Чонгук продолжает прижиматься, но без усилия и напора к Чимину сзади. И финальный поцелуй, более долгий и нежный, приходится прямо в родинку на шее сзади, где ту почти обрамляет первый полумесяц. Чонгук неосознанно задерживается там, прикрыв глаза и вдыхая естественный запах Чимина, который смешан сейчас с таким тягучим и чуть солоноватым запахом секса. Убийственное комбо для Чонгука.
— Мне так хорошо, — бормочет Чимин, и не думая открывать глаза и вставать со стола. Он жёсткий, лежать на нём не слишком удобно, но Чимин на ноги уже точно не встанет — он стоит на них лишь потому, что Чонгук его сам держит, обняв за живот. — Так хорошо с тобой, — произносит он почти робко, словно его признание может быть не принято и может Чонгука оттолкнуть. Или он боится говорить громкие слова, потому что признание ответных чувств неизбежно приведёт к слишком сильной боли, когда придётся расстаться. Чимин пока ещё не может поверить в происходящее, которое похоже для него на сказку, и она обязательно должна обернуться кошмаром — в его жизни по-другому не бывает.
— И мне с тобой, — также шёпотом в ответ. Чонгук едва не светится весь от счастья. Большего ему и не надо. У него крылья вырастают за спиной только от осознания того, что Чимину с ним хорошо. Словно это наивысшая степень чувств, которую Чонгук мог только представить. Но он сейчас весь перевозбуждённый, почти как эмоциональная бомба.
Чонгук мягко тянет Чимина на себя за живот и второй рукой за шею, придерживая мягко, и тот помогает себе ватными руками приподняться, опираясь ими о стол.
— Иди сюда, — всё так же тихо, не рискуя переходить на громкие звуки, словно это им обоим причинит только дискомфорт.
Чонгук ставит Чимина в более устойчивое положение, не отпуская его, чувствуя в его теле слабость. Продолжает обнимать одной рукой за живот, а пальцами второй гладит выступающие тазовые кости, мягко массируя.
— Не болит? — спрашивает почти в самое ухо, положив подбородок Чимину на плечо. И не может удержаться от ещё одного крошечного поцелуя в шею.
Чимин тихонько хмыкает, сразу накрывая руки Чонгука своими, начиная гладить его по предплечьям, расслабленно откидываясь на него и устраивая тяжелую голову на его плече в ответ. Хочется куда-то прилечь, но не хочется прерывать этот момент, который такой приятный, что Чимин жмурится и улыбается, и Чонгук видит это в темноте благодаря флуоресцентной краске.
— Хочу поваляться с тобой перед тем, как мы пойдём в душ смывать с себя всю эту красоту… И да, тебе нужно меня сфотографировать, в любой позе и ракурсе, какой хочешь запечатлеть на холсте, — хихикает, снова Чонгука дразня, а потом закусывает губу. — Знаешь, о чём я сейчас думаю? О том, что твоя сперма во мне светится. Проверим?
Он словно специально нарывается на второй заход, чтобы Чонгук в самом деле его затрахал и всё заболело. Оно и сейчас болит, но так приятно, как будто после разминки чуть потянуты мышцы. И Чимин по-прежнему чувствует Чонгука в себе, что и сообщает ему, повернув голову и мазнув губами по его щеке:
— Ты словно всё ещё во мне.
Чонгук улыбается, как дурачок, и следом выдаёт не менее интеллектуальную шутку, от которой ну вот не смог удержаться:
— Ну, по факту в тебе сейчас много маленьких меня, — смеётся задушенно, пряча губы в изгибе шеи. Чувствует себя подростком в пубертате. — Но я бы посмотрел на это и… если честно, запечатлел бы именно это, вот как ты полулежишь на этом столе с выставленной задницей, а по бёдрам стекает светящаяся моя сперма. Боже… — хрипит в конце Чонгук. — Я бы кончил от этой картины даже не касаясь себя, но тогда мне придётся купить для неё сейф и держать её там, подальше от чужих глаз, — говорит с улыбкой. И как бы ему этого ни хотелось, но всё же Чонгук хотел картинами Чимина, их личными портретами, украсить свою квартиру, повесив провокационно либо в спальне, либо в гостиной, где те будут сшибать всех, пришедших в гости, наповал сразу.
А потому Чонгук принимает волевое решение сфотографировать Чимина в менее откровенной позе, но это не значит, что Чимин не сможет нарисовать ещё одну картину, более нецензурную, предназначенную только для их личного созерцания и, скажем так, семейного архива. Они ведь могут весь этот опыт повторить, а ещё запечатлеть себя на одном фото вместе, чтобы Чимин это потом нарисовал в формате восемнадцать плюс, возможно даже без лиц, только их тела, которые сливаются воедино. И Чонгук уверен, что из-под кисти Чимина это не будет выглядеть пошло и вульгарно, как тупая порнуха. Чимин творит искусство, а это будет олицетворение любви, чистой и не прикрытой.
— Сфоткай всё, что хочешь, — выдыхает Чимин, целуя Чонгука в щёку, — потому что это всё твоё.
Мажет губами по линии его челюсти, обнимает за лицо с другой стороны, чтобы повернуть голову Чонгука к себе и поцеловать его наконец. У позы со спины есть свои преимущества, но главный её недостаток в том, что Чимину не хватает лица Чонгука, его глаз и возможности его поцеловать. Поэтому теперь он навёрстывает упущенное, развернувшись в его руках, чтобы было удобнее, и снова прижавшись к нему максимально плотно. В полной темноте все ощущения обострены до предела, и оттого даже поцелуй кажется каким-то особенно волнительным, сладким и возбуждающим. И Чимин не совсем осознанно начинает к Чонгуку притираться, довольно постанывая, но сам же и резко всё обрывает:
— Так, нет, сначала фотосессия. Иначе все твои дети из меня выйдут раньше срока, — он находит рукой стол позади себя, чтобы в него не врезаться в темноте, и включает обратно лампу. Сначала стягивает с себя джинсы, наступив на штанины, потом находит в сумке свой телефон, чтобы отдать его Чонгуку — краски под ультрафиолетом светятся ярче, а малиновый свет даст необходимое освещение для камеры, чтобы видно было само тело.
Чимин вверяет свой телефон Чонгуку, а сам возвращается в свою непристойную позу, ложась на стол. Оборачивается на него через плечо, смешливо улыбаясь, и лукаво подсказывает:
— Камеру включи и настрой на ночной режим. Гукки… ты ещё здесь? — посмеивается.
— Ага… но ненадолго, — сипит Чонгук, глядя на Чимина через экран телефона. Камеру-то он уже включил, а вот мозги, кажется, нет.
И проходит ещё пару секунд перед тем, как Чонгук наконец делает несколько снимков, настроив камеру под освещение и выбрав наиболее подходящий ракурс. Сначала он удовлетворяет своё воображение, которое нарисовало ему эту картину, запечатляя Чимина в той же позе, в которой и несдержанно брал его минутами ранее. А Чимин в свою очередь дополняет это потёками спермы Чонгука, расслабляя колечко мышц и немного напрягаясь изнутри, выталкивая горячую жидкость, которая и правда светится, но слабо. Краска с члена Чонгука смылась почти вся, смешавшись со спермой и смазкой. Густая струйка тянется по промежности Чимина, переливаясь светящимися разводами, скатывается по мошонке и капает на пол. И вроде это смахивает на извращение, но Чонгуку это охренеть как нравится. В итоге Чонгук не выдерживает и переключает камеру в режим съёмки, включая запись. Подходит к Чимину неспешно, а после проходится пальцами по мокрому входу, собирая остатки. И совершенно неожиданно для Чимина Чонгук толкается этими пальцами внутрь, без труда проскальзывая.
Это не должно было становится чем-то вроде «хоум видео», но всё, как и всегда, пошло по пейзажу.
— Блять… — выдыхает Чонгук. Боже, они вообще смогут выбраться из этой комнаты?
Чимин бы возмутился, но не смог: из него вместо негодования вырвался только почти жалобный стон, потому что он всё ещё слишком чувствительный к любому виду воздействия, тем более изнутри. И он пальцы Чонгука сжимает, пытаясь не пустить их глубже, но делает этим только хуже, усиливая свои собственные ощущения и обостряя восприятие Чонгука, которому определённо нравится это давление — на его члене оно ощущалось ещё лучше.
— Чонгук, — хнычет Чимин. Он-то надеялся, у него будет хотя бы четверть часа отдышаться и собраться с духом, а то и полчаса, пока они поваляются и доберутся до душа, а там наверняка продолжат. Но, кажется, переиграл самого себя. Стоило догадаться, как Чонгуком увиденное будет воспринято — настолько откровенно Чимин себя ему ещё не показывал. Даже если вокруг по-прежнему полумрак, Чонгук через камеру прекрасно видит всё, что ему надо. И вместе с движением его пальцев назад из Чимина вытекает ещё его сперма, уже окрашенная ярче, почти вспыхнувшая в кадре.
Чимин роняет голову вниз, упираясь лбом в холодную поверхность стола, и хрипло произносит, словно Чонгуку грозит:
— Если ты не прекратишь, у меня снова встанет.
— Это звучит как вызов, — только и выдаёт Чонгук. И при всём его желании продолжить эту сладкую пытку и пойти на второй заход, потому что его член уже стоит, как верный боец, готовый к труду и обороне, Чонгук всё же решает сжалиться над Чимином. Они никуда не опаздывают и ничто не мешает им продолжить эти игры уже в квартире Чонгука. Там не будет никаких временных ограничений и мыслей о том, что кто-то их может не вовремя застукать. Чонгук грозился, что не против, чтобы Шону лицезрел это действо во всей красе, но он не дурак и прекрасно понимает, чем бы это всё кончилось. А заканчивать этот день в травматологии, неважно по какой причине, будь то переломанный Шону или Чонгук, или они оба, вот вообще не хочется.
Чонгук в итоге вытаскивает из Чимина пальцы полностью. Склоняется и целует его в упругую ягодицу, словно бы прося у неё запоздало прощения за то, что оставил на ней красные следы от своей ладони. Лишь бы Чимину не было больно, но Чонгук рассчитывает, что Чимин ему об этом бы сообщил и сообщит в будущем, если они вновь повторят этот опыт.
— Пойдём в душ? Или полежим? Хотя в обоих вариантах мне надо это делать с закрытыми глазами. Ты слишком прекрасен, чтобы оставаться спокойным рядом с тобой, — и ещё один поцелуй в поясницу.
Чимин насмешливо выдыхает, испытывая диаметрально противоположные чувства: и облегчение, что Чонгук продолжать не стал, и недовольство тем, что он прекратил. Но ему правда требуется отдых, даже если Чонгук готов трахать его всю ночь напролёт без передыха.
— Можем снова выключить свет и закрыть глаза, — говорит Чимин и, дотянувшись до выключателя, снова погружает комнату в темноту. Он привстаёт на локтях, прежде чем развернуться, и оказывается к Чонгуку лицом, что тот видит только по краске, очерчивающей его силуэт.
Чимин берёт Чонгука за руку и, встав со стола, ведёт его за собой к кушетке — они идут на ощупь, хоть с закрытыми глазами, хоть с открытыми — не видно ни зги. Но это студия Чимина, так что он безошибочно определяет, где стоит кушетка, и даже не натыкается на неё, примерно рассчитав количество шагов.
Опускается на неё первым, сдвигаясь ближе к портьере, чтобы освободить Чонгуку место, и улыбается, рассматривая смазанные узоры на его теле. Жаль, конечно, что с члена всё уже стёрлось, да и Чонгук успел уже подтянуть джинсы с бёдер обратно, раз они продолжать сейчас ничего не будут. И им всё равно скоро в душ смывать с себя всю эту красоту. Но никто не мешает повторить им это всё вновь как-нибудь ещё раз. И, может, записать видео с самого начала процесса.
— Ты ведь меня не только фоткал, да? — спрашивает лукаво Чимин, будто знает Чонгука, как облупленного, или мысли его читает. Он спиной вообще не видел, что тот делает, только чувствовал его прикосновения, и в телефон свой не заглядывал, что там Чонгук отснял по итогу, но он подозрительно долго не слышал звука затвора камеры, что понимает только сейчас.
— Не только… — негромко отвечает Чонгук, самодовольно ухмыляясь. Ничего-то от Чимина не скроешь. — Я не смог удержаться. Это слишком красиво, чтобы оставаться лишь фоткой. Но я не знаю, что там получилось, это моя первая домашняя порнушка, — хрипло смеётся. — Но ты охуенен в любом случае, даже если руки у меня из задницы. И теперь я хочу такое видео полноценное, чтобы не только пальцы свои заснять в тебе, но и свой член. Но тогда нам нужен штатив, чтобы я не запорол всё.
Чонгук нащупывает Чимина рядом, притягивая его ладонью за шею к себе ближе и укладывая его голову себе на грудь. Массирует, не убирая руки с шеи сзади.
— Но если тебе такое не нравится, можешь удалить. В любом случае, твой образ намертво отпечатался в моём больном тобою мозгу. Мне никакие видео и фотки не нужны, — говорит и сам же от этого довольно улыбается.
Чимин улыбки Чонгука в темноте не видит, но слышит её в звучании его голоса. А ещё слышит, как громко бьётся его сердце в груди, к которой Чимин прижимается щекой. Пристраивается к Чонгуку ближе и закидывает ногу на его бёдра, потому что так удобнее и приятнее, а Чонгук точно не против. И Чимина нисколько не смущает тот факт, что Чонгук наполовину одет, а он сам полностью раздет. Ему хватает контакта с обнажённой кожей Чонгука, и он выводит рукой круги и узоры на его расслабленном животе — краска уже высохла и не смазывается, светясь под его ладонью.
— Я не против, — неожиданно отвечает Чимин. — Я в таком тоже никогда не снимался, но я хочу посмотреть со стороны, как ты меня трахаешь. Уверен, это выглядит так же потрясающе, как и ощущается, — целует Чонгука в плечо и снова укладывает голову, ластясь к нему. Даже глаз не открывает — зачем? В абсолютной темноте и тишине с Чонгуком так комфортно, что даже тянет подремать, хоть Чимин и не сонный. — Ты когда-нибудь был снизу? — внезапно спрашивает, потому что эту тему они не обсуждали. Чимин дико ревнует Чонгука до сих пор к тем немногочисленным по заверениям самого Чонгука людям, кто были до него, так что избегал лишний раз Чонгуку о них напоминать. Но всё-таки это было частью жизни Чонгука, сделало его тем, кем он является сейчас, и Чимину это важно. Ему хочется знать про Чонгука всё. Даже такие мелочи, что он в бельевой ящик трусы и носки складывает, сворачивая их конвертиками. И о сексуальном опыте и предпочтениях Чимину тоже хочется знать — ему хочется, чтобы Чонгуку было с ним ещё лучше; хочется сделать ему максимально приятно и ещё приятнее при возможности. Потому что как Чимин внезапно выяснил на практике, когда Чонгук улыбается, ему хочется весь мир положить к его ногам, что угодно сделать, лишь бы эта улыбка никогда с его лица не сходила. Она такая красивая, что Чимин может извести килограммы красок и сотни холстов, но всё равно не сможет передать всего её очарования и теплоты — это надо видеть, чувствовать вживую. И Чимин в самом деле тянет руку к губам Чонгука, накрывая их кончиками своих пальцев, нежно поглаживая.
Чонгук улыбается, чтобы Чимин это чувствовал. Даже не задумывается на тему вопроса, не решает, правильная она или нет, потому что не хочет, чтобы у них были какие-то секреты друг от друга. Но ему, на самом деле, и рассказать-то нечего. Он уже говорил Чимину, что партнёров у него было не так много.
— Нет, не был, — честно отвечает Чонгук. — Но не потому, что я категоричен в этом плане. Просто так вышло, что те, с кем у меня были отношения, с кем я спал, предпочитали пассивную позицию. И их было немного, ты знаешь, и я тебе тут не секс-гуру. Да и, честно говоря, ни с кем не возникало такого желания попробовать что-то другое, полностью противоположное. Я не защищаю яро свой зад, — смеётся. — Но если ты хочешь попробовать… — уже сам осторожно говорит Чонгук. — Я не против. Тебе готов подставить что угодно, — снова со смешком, но Чонгук полностью серьёзен. Такого опыта у него не было, ему не с чем сравнивать, чтобы оценивать и понимать, что ему это не нравится. Пока что единственное, что он понимает, — что с Чимином для него любой секс будет охуенен, неважно, кто в какой позиции при этом, ведь вся суть-то даже и не в сексе, а в чувствах, которые Чонгук к Чимину испытывает. В этом плане Чонгук совершенно спокоен и не принципиален. Чимину захочется — они попробуют. Нет? И ладно, Чонгук и дальше будет самозабвенно трахать его сам.
— Я бы хотел, чтобы ты узнал, как приятно мне делаешь, — урчит Чимин, прижимаясь губами к шее Чонгука и самозабвенно целуя, прерываясь лишь для того, чтобы проговорить мысль до конца: — Давай попробуем массаж простаты, м? И я хочу сделать тебе минет, — вот так откровенно, потому что, в конце концов, чего Чимину стыдиться? Да и зачем? Он сразу признал, что у него перед телом Чонгука слабость, и его член он в какие-то моменты реально боготворит — когда тот заполняет его собой и достаёт так глубоко, что Чимину от переизбытка чувств и ощущений даже хочется заплакать. Но дело, конечно, не в отдельных частях тела или органах, а в Чонгуке. И он второй в жизни Чимина мужчина, с которым Чимин не испытывает ни стеснения, ни брезгливости. И просто грех не попробовать взять у Чонгука в рот и отсосать ему как следует, с чем Чимин, он уверен, справится. Ему кажется, что он заводит Чонгука настолько, что тот от одной стимуляции сосков и поигрываний языком и губами с его ухом готов кончить. С массажем простаты, который он не делал никому, кроме себя, будет сложнее, но Чимина не останавливает отсутствие опыта. Единственное, что его остановит, — это категоричный ответ Чонгука. Потому что это его тело и ему решать, хочет он узнать, что ещё способен испытать в близости с другим человеком, или нет.
— Прямо сейчас? — насмешливо спрашивает Чонгук. Шутит, ясное дело. Чуть смеётся снова, когда слышит паузу и понимает, что Чимин подвис над этим вопросом, то ли прикидывая, успеют они или нет, то ли не ожидав, что его предложение воспримется вот так буквально. — Шучу, — успокаивающе говорит Чонгук. — И если серьёзно, то… хорошо. Давай попробуем массаж. Его мне точно никто не делал, — улыбается. — А насчёт минета, — Чонгук как-то подозрительно затягивает паузу между словами. — Я мог это только представлять. Твои губы сами по себе для меня будто фетиш, а на члене… Пожалуй, я умру в этот момент счастливым, — снова смеётся. Он в слишком хорошем и приподнятом настроении — эндорфины и повышенный серотонин делают свою работу, несмотря на то, где они по сути находятся: в квартире уже бывшего Чимина, где беспардонно только что трахались. Но опять же, Чонгук говорит чистую правду, если только немного утрируя. — С тобой я готов попробовать всё, что захочешь. Ну кроме зажимов на соски, пожалуйста. Они у меня слишком чувствительные, и для меня это почти живодёрство, — говорит, и его всего аж передёргивает, когда он невольно представляет эту картинку в голове.
— Что ты, разве я могу дать твои милые маленькие сосочки в обиду? — Чимин находит их на ощупь, а не открыв глаза, чтобы увидеть их очертания сквозь краску. Один накрывает своими губами, целуя, а другой потирает большим пальцем, улыбаясь от того, как быстро они твердеют, превращаясь в горошины, которые так приятно перекатывать языком и между пальцами.
Чимин будто всё делает, чтобы Чонгука завести и задобрить перед тем, как коварно покуситься на его зад с целью лишить Чонгука анальной девственности хотя бы своими пальцами, но нет: он просто тупо не может от него оторваться, желая трогать, целовать и пробовать его везде. И ему нравится, как Чонгук реагирует на его прикосновения и ласки; нравится видеть, как он кайфует и наслаждается ими. Чёрт, Чимину даже нравится, не видя абсолютно ничего, слышать, как у него сбивается и учащается дыхание, и его пальцы на плече сжимаются намного ощутимее.
Но заходить дальше этого Чимин не хочет и не планирует, потому что не сейчас и не здесь. Им всё ещё нужно привести себя в порядок, наконец собрать все вещи и поехать домой, где они уже смогут полностью сосредоточиться друг на друге.
И волшебные светящиеся в темноте краски Чимин упакует в коробку в первую очередь. Что-то ему подсказывает, что в самое ближайшее время он точно ими воспользуется, но не для того, чтобы начать писать свой автопортрет. Осталось только купить штатив.
