~ 6 ~
24 июля 2023 г., 00:00
Вечер пятницы начинается так же, как и во все предыдущие будние дни: Чонгук едет с работы домой один, потому что Чимин задерживается и просит его не ждать, так как не знает, насколько он застрянет в офисе; Чонгук готовит для них ужин, ожидая Чимина дома в надежде, что в этот раз тот не будет торчать на работе до глубокой ночи. Но надежда тает на глазах, потому что это происходит едва ли не каждый день на протяжении полутора недель. И когда Чонгук получает от Чимина смс: «не жди меня, я снова застрял тут до утра( хорошо покушай и ложись спать, сладких снов!», — ему хочется разбить телефон об стену.
Чонгук злится. Его это откровенно достало, потому что Чимин даже объяснить не может, по какой причине он задерживается на работе чаще, чем они с Чонгуком трахаются в последнее время. Тот оправдывает это лишь тем, что у них на мази очень важный проект в коллаборации с зарубежной компанией, и Чимин, видимо, подписал договор о неразглашении. И это какой-то блядский замкнутый круг, потому что секса у них нет по той же причине — Чимин предпочитает трахаться с работой… Или на работе. У Чонгука от злости уже капилляры в глазах лопаются, потому что он начинает себя накручивать, как идиот. Они с Чимином вместе уже полгода. И за всё это время всё было просто отлично, Чонгук, наверное, даже рискнул бы сказать идеально, потому что в быту они с Чимином притёрлись довольно быстро и все последующие месяцы у них был затянувшийся конфетно-букетный период. И Чонгук сдержал обещание, данное самому себе, что окружит Чимина максимальным комфортом. И всё правда было прекрасно, пока Чимин не начал систематически задерживаться на работе, а иногда и вовсе не приходить домой ночевать. И видятся они с Чонгуком только на работе в обеденное время, словно не живут вместе вовсе, а по-прежнему лишь коллеги.
Нет, Чонгук никогда не был из тех, кто накручивает себя без повода, но сейчас всё иначе — он будто не может сам с собой бороться. Потому что да, они с Чимином уже полгода, но всё равно есть что-то, что Чонгука заставляет напрягаться. Может быть, то, что Чонгук влюблён в Чимина так давно. А может, и то, что Чонгук до сих пор не знает, что сам значит для Чимина. До недавнего времени Чонгук об этом вообще не парился. Ему правда было неважно, что Чимин ему ничего на эту тему не говорит. Чонгука всё устраивало. Им было хорошо, и это казалось главным. Но сейчас…
Чонгук бесится оттого, что если это договор, хрен с ним, но Чимин мог бы с ним поделиться тем, чем он занят, хотя бы в общих чертах, не вдаваясь в подробности. В конце концов, они работают в одной компании, и у них одни общие интересы в том, чтобы та развивалась, росла и процветала. Чонгук точно не тот, кто может навредить, узнав какие-то детали. Тем более, когда знает, что это важно для Чимина. Но тот молчит, как рыба, а Чонгук с каждым днём крутит мультики всё изощрёнее, особенно когда Чимин не возвращается домой ночевать. Да, Чонгук ревнует и ничего не может с этим поделать. Быть может, если бы Чонгук знал и был уверен, что Чимин его любит, он бы не парился, относился бы к ситуации проще. Но он не знает, и того, что Чимин всё ещё с ним и не ушёл от него, мало, потому что тот мог просто к Чонгуку привыкнуть. Чимин ведь может влюбиться в кого-то другого. Это нормально. Да, с Чонгуком ему хорошо и комфортно, но сердцу ведь не прикажешь.
Блять! Чонгук хочет напиться. И по правде, его от этого ничего не останавливает. Завтра выходные. А даже если бы и надо было на работу, плевать, припёрся бы с будуна. Один день ничего бы не решил, и в экстренном случае его бы прикрыл Юнги, взяв пару задач на себя. Вечер всё равно просран: Чимин вернётся неизвестно когда, но Чонгук надеется, что хотя бы вернётся. Не останется же он на работе на все выходные. Ну это уже переходит все границы. И даже если Чимин Чонгуку врёт, то мог бы и получше это делать, не прикрываясь работой.
Чимин всё-таки возвращается не под утро, а к середине ночи. Думает, что Чонгук уже спит, а потому тихонько, как мышка, пробирается к ним домой, стараясь создавать минимум шума. И даже не включает свет в прихожей, используя фонарик на телефоне, чтобы случайно Чонгука не разбудить отсветом, что маловероятно, но лучше перестраховаться.
Чимин юркает в ванную, где быстро умывается, даже душ не принимает — на это тупо нет сил, ему бы уже в кроватку, к тёпленькому Чонгуку, к которому можно прижаться и сделать вид, что так и было.
С этой мыслью Чимин из ванной выходит и едва не вскрикивает, вздрогнув всем телом, когда видит тёмный силуэт, стоящий за диваном. В гостиной по-прежнему темно — свет исходит лишь с улицы через не плотно зашторенные окна.
— Боже! — хватается за сердце, готовое из груди выпрыгнуть. — Гукки, ты чего не спишь? Перепугал меня до смерти.
— О, да ты рано, — голос звучит странно. Чонгук смотрит на запястье, словно бы проверяя время на наручных часах, которых на нём нет. — Ещё даже не светает…
И потому, как Чонгук прожевывает некоторые буквы и звуки, можно сделать вывод, что тот точно не трезв.
— Что такое? Наш шеф сжалился и отпустил Добби на свободу? — Чонгук, кажется, промазал по педали тормоза. Ему бы рот закрыть, пока не наговорил лишнего. Но количество выпитого алкоголя только подливает масла в огонь, добавляя воображению красок, а фантазии — изобилия.
— Ты что, бухал? — Чимин подходит к выключателю, чтобы зажечь свет в гостиной. Чонгук ожидаемо жмурится: он-то давно тут в темноте сидит, а Чимин только из ванной вышел, где горел свет, поэтому у него глаза не режет. Он осматривает Чонгука, убеждаясь: бухал. Никак не реагирует на его предыдущие высказывания. Они могут поругаться, но когда Чонгук протрезвеет, сам же приползёт к нему прощение вымаливать. — Пойдём спать, я устал.
Он подходит ближе, чтобы увидеть, насколько всё плохо — пересчитывает пустые бутылки на кофейном столике перед диваном.
— Я думал, ты хоть с парнями потусишь, — в какой-то растерянности произносит Чимин. Всё-таки вечер пятницы.
— А ты бы предпочёл, чтобы я где-то тусовался пока ты… «работаешь»? — Чонгук жестом показывает кавычки на последнем слове. Его уже несёт, а то, что Чимин говорит, вызывает совсем не те мысли. Потому что Чонгук воспринимает это уж больно превратно, словно Чимину на него плевать и лучше бы он кутил где-нибудь с кем-то, чем ждал его дома. Что, так совесть бы не грызла?
— Я бы предпочёл, чтобы ты сейчас был трезв и лежал в кровати, — холодно отвечает Чимин. Начинает демонстративно бутылки собирать, хоть и знает, что в таком состоянии никакая совесть у Чонгука не проснётся: если на утро вспомнит, может, и зашевелится что-то, но Чимин всё равно сделает вид, что ничего не было. У Чонгука удивительно дерьмовое настроение последние полторы недели, и Чимин почему-то думает, что если перетерпеть, буря минует.
Но буря не минует, потому что Чонгук уже сорвал клапан. Он тоже устал. Устал накручивать себя, устал вариться в неведении. Чонгук чувствует себя идиотом. И пусть они сейчас поругаются, может, хоть тогда он наконец всё поймёт: что он значит для Чимина; есть ли смысл верить в то, что всё будет хорошо, как раньше, а может, и лучше? Полюбит ли его Чимин когда-то? Или Чонгук будет всегда как на пороховой бочке, ожидая, когда же та наконец рванёт и всё закончится?
— Ждал тебя, как хороший мальчик? — бросает Чонгук в ответ. — А я ведь ждал. Все эти полторы недели я именно так и ждал, блять… — бормочет неразборчиво. — И что же там за такой чёртов секретный проект, что ты даже мне не можешь рассказать. Я же не чужой… во всяком случае, в компании точно, — Чонгук не смог сдержать язвы в себе, да и не старался. В его планах вывести Чимина именно на тот самый разговор, а не на обычную бытовую ссору. — Я один из ведущих разработчиков, а не пацан с улицы.
Чонгук пока не бросается своими мыслями о том, что Чимин пропадает допоздна совсем не на работе, а то и ночевать не приходит домой, потому что нашёл того, с кем вечера ему проводить приятнее и интереснее. Потому что в компании об этом сверхсекретном проекте никто ничего не знает. Конспирация сотого уровня, бляха.
Чимин застывает с бутылками в руках. Почему-то хочется схватить только одну и Чонгука ей треснуть. Чимин и так устал, как собака, не один Чонгук нормально выспаться не может которую неделю. Но вместо того, чтобы просто его поддержать, Чонгук решил закатить ему сцену. Сцену чего только?
— Я обещал хёну, что никому ничего не скажу, — ледяным тоном произносит Чимин. — Ты уж извини, — язвит в ответ, — что я такой человек, который держит своё слово, а не обещает одно, а за спиной делает другое. Серьёзно, Чонгук, тебе заняться нечем, если меня по какой-то причине рядом нет? Живи свою жизнь, я не центр твоей вселенной.
Идёт на кухню, чтобы выкинуть бутылки в мусорник. Гремит и грохает дверцами, вымещая злость хотя бы на бездушных вещах, которым нельзя сделать больно. И Чимин не хотел делать больно Чонгуку. И надо было промолчать, наверное, хоть он и не сказал ничего неправильного. Но можно было донести эту мысль как-то иначе, мягче, а не чтобы это воспринималось, как посыл на хер. Да чёрт бы с ним. Чонгук не ребёнок, чтобы Чимин с ним нянчился.
— У тебя кто-то есть? — вдруг выплёвывает Чонгук. — Нет, правда, скажи мне… Может, ты влюбился в кого-то, а меня, блять… не знаю, жалко бросить? — смеётся Чонгук, но это на алкоголе и нервах, эмоции сейчас в таком водовороте, что можно подумать, что Чонгук едет кукухой. Но ведь он правда скоро с ума сойдёт. Он трёт затылок, ероша и без того непослушные, растрёпанные волосы.
Чимин снова застывает. Помнит, что с пьяными говорить бесполезно, тем более выяснять отношения, но ещё вспоминает: что у пьяного на языке, то у трезвого на уме. Так вот о чём Чонгук думает? Что у Чимина кто-то появился? Поэтому он постоянно задерживается? Чонгук действительно так о нём думает? Что Чимин ему за спиной рога наставляет, а потом радостный прыгает к нему в кроватку и просит обнимашек? Серьёзно? Так это всё для него выглядит?
— Сперва ты полторы недели пропадаешь на работе, порой и вовсе ночевать не приходишь. Не можешь ничего рассказать, даже не вдаваясь в подробности, а после вообще говоришь мне забить хуй и жить своей жизнью, и что… не трогать тебя? Как я, сука, должен это воспринимать? — рычит Чонгук, срываясь окончательно. Больше всего ранят брошенные Чимином слова о том, что Чонгук от Чимина зависим; что Чимин не его центр вселенной. Но что в этом плохого? Чонгук до этого никогда не перегибал палку, не душил Чимина своей заботой и любовью, хоть такие сильные чувства и душили его самого всегда. Но у Чонгука была другая цель — закомфортить Чимина, дать почувствовать то, насколько он любим, насколько он нужен. И Чонгук думал, что справляется с этой задачей. До этого момента.
Видит Бог, Чимин не собирался продолжать. Но, кажется, у него сегодня тоже плохо работает тормозная система. Потому что он решительно возвращается обратно в гостиную с конкретной целью — поругаться.
— Да воспринимай это, как хочешь! — рявкает он в ответ и толкает Чонгука в грудь. Будь тот трезв, может, и не дрогнул бы или даже успел перехватить руки Чимина, но по итогу вынужден сделать шаг назад, чтобы не потерять равновесие. И Чимин толкает его снова, с большей силой, роняя на стоящий позади диван. Угрожающе нависает сверху. — Я тебе сказал всё, как есть, что я, сука, работаю, и если у меня кто и появился, то только хроническая усталость и невроз! А ты меня решил добить окончательно, что ли?! Чонгук! Чёрт тебя побери! — Чимин хватается за волосы, больше Чонгука не трогает: драться с ним он точно не хочет, даже если треснуть для профилактики его бы точно не помешало. — Мы с тобой вместе уже сколько… полгода? Больше? И за всё это время я не заслужил твоего грёбаного доверия? Не дал понять тебе, что ты для меня единственный? Что ты от меня, блять, тогда хочешь вообще?! Я недостаточно люблю тебя и забочусь о тебе, чтобы ты подозревал меня в измене на каждом шагу?! За всё это время я тебе хоть малейший повод дал так думать?! Да что с тобой не так, Чонгук?! — восклицает почти с отчаянием, чувствуя горечь на языке. Не понимает, в какой момент они скатились к тому, что имеют сейчас. Или Чимин, радостно нацепив розовые очки, не видел реальность такой, какой она была изначально? И почему-то вместо того, чтобы Чонгука ударить, Чимину хочется сесть на пол и разреветься — для него это всё уже слишком.
— А ты любишь? — как-то глухо спрашивает Чонгук. Но это не вопрос, который требует конкретного и чёткого ответа, потому что Чонгук продолжает: — Я не знаю, что думать, Чимин. До всего этого я не парился, старался не заморачиваться и не думать, а любишь ли ты меня, полюбил ли? Но, сука, сейчас, когда ты пропадаешь, не ночуешь дома… Да блять! — Чонгук лупит со всей дури руками по сидению дивана, впиваясь в мягкую обивку пальцами до белеющих костяшек. — Ты сам сказал, что не можешь быть один, когда предложил сделать тот вечер нашим свиданием. Откуда мне знать, что ты не остаёшься со мной просто потому, что привык, что комфортно, что не хочешь быть один?.. Мы ведь даже сексом не занимаемся… Нет, я всё понимаю, но я ведь предлагал тебе помочь расслабиться, снять напряжение и усталость, не прося ничего взамен, но ты всё равно отказывал… Чёрт. Чимин, пожалуйста… — И Чонгук не может договорить, язык не поворачивается. В голове каша, и хочется одновременно разрыдаться и отхерачить кого-то или что-то в мясо. Чтобы посбивать к херам собачьим костяшки, переломать себе все пальцы, но унять ту дыру внутри, которая всё разрастается и ноет.
— Потому что я устал, — отрезает Чимин. — Потому что я не резиновая кукла, которая всегда на всё согласна, Чонгук. И если я не хочу заниматься сексом, значит, я не хочу им заниматься — ты ведь дожил как-то до своих лет, обходясь без меня? Так сложно потерпеть, или секс — это всё, что тебе от меня нужно? А знаешь, чего я от тебя хотел? Чтобы ты просто меня обнял и дал мне отдохнуть, а не тратил мои время и нервы на этот ёбаный разговор! Я иду спать, — ставит точку. — А ты делай, что хочешь. Протрезвеешь, тогда поговорим.
Хватает последние бутылки, которые не смог унести за раз, и идёт обратно на кухню. Так злится, что вряд ли заснёт. Надо как-то успокоиться, но бухать он точно не станет, иначе они с Чонгуком или поубивают друг друга, или спалят к чертям его квартиру.
— Ты меня не слышишь, Чимин. Я не просил у тебя секса, я предлагал тебе снять напряжение, а не скакать на себе. Я был готов ублажить тебя, как захочешь того ты, чтобы получил удовольствие и расслабился, но тебе и это не надо. Мне не нужен от тебя только секс… Единственное, чего я хотел, — это честности. — Чонгук договаривает это спокойно. Встаёт не без усилия с дивана, голова гудит, кружится, и чуть мутит от алкоголя. Он запинается о диван, едва не падает, но чудом удерживается на ногах.
И Чимин только слышит, как тот гремит и шуршит чем-то в прихожей.
— Спокойной ночи… — бросает Чонгук, повысив голос, и хлопает входной дверью.
Его шатает и правда тошнит. Велика вероятность, что первая же клумба у придомовой территории жилого дома — его. Оприходует её, чтобы не блевать прямо под ноги на асфальт. В лифте морщится от яркого освещения и мигающих цифр на табло, которые идут на убывание.
И когда Чонгук оказывается на свежем воздухе, в первые секунды всё же кажется, что тошнота отступила, но стоит сделать пару шагов, как вестибулярка шлёт Чонгука на хер. И тот правда обнимает какой-то цветущий куст, оскверняя его красоту и благоухание.
Физически вроде становится немного легче, но Чонгук всё ещё пьян. Домой не хочется, потому что мысли и так жрут его беспрерывно, что даже алкоголь не помог, а только всё к чёрту усугубил. А ещё там Чимин, который, очевидно, уже Чонгука не любит, как того бы хотелось, а ненавидит. Да, Чонгук молодец. Обосрать всё ещё больше? Да как два пальца… Может, умеет, практикует.
А потому Чонгук просто бесцельно бродит по улицам. Идти к кому-то из парней он не хочет, потому что придётся всё объяснять, рассказывать, а он не в силах крутить это всё повторно. Да и к тому же, середина ночи, а телефон Чонгук оставил дома, даже не вспомнив о нём, когда собрался на воздух. Ну и хер с ним. Кроме Чимина, о Чонгуке больше париться сейчас некому, а тот вряд ли будет переживать о нём после всего, что случилось. Вероятно, даже рад, что Чонгук свалил с глаз его, от греха подальше.
И спустя, наверное, около получаса Чонгук сидит на скамейке в парке Намсан. Он крутит и крутит весь этот чёртов разговор. Ругает себя, что не смог сдержать язык за зубами. Может… нет, не может — он правда дурак и просто накрутил себя, раздул скандал на ровном месте, как грёбаная истеричка. А ведь он не такой, чёрт бы это всё побрал. Кажется, Чонгук только с Чимином такой неуверенный в себе. И почему, он никак не может понять. Может, потому, что это он влюбился в Чимина и едва ли не навязал ему свои чувства? Может, просто понимает, что был Чимину интересен, симпатичен долгое время, но в итоге, когда они сошлись, во что-то большее это так и не смогло перерасти? Блядство. Чонгук устал. Правда устал думать об этом…
***
Когда Чонгук уходит из дома, Чимин этому даже радуется. Но недолго. Потому что ложится в холодную постель один и не может заснуть ни через час, ни через два. Успевает остыть и пожалеть об этом разговоре. Если бы ушёл сразу, не пришлось бы постоянно прокручивать их диалог, который не хочет выходить из головы. И вместо злости Чимина уже гложет обида: Чонгук сказал, что хотел от него лишь честности, так Чимин, чёрт возьми, честным с ним был с самого начала. Когда он его хоть раз обманул? И почему Чонгуку захотелось раздуть из мухи слона, так зациклившись на этом проекте? Он же не вечный. Чимин планирует отстреляться как можно скорее, но даже пару недель Чонгук потерпеть не смог. И Чимин себя спрашивает: так всегда теперь будет? Любой повод — и они снова начнут ругаться на ровном месте без причины. Потому что у Чонгука какие-то проблемы, а Чимин понятия не имеет, как ему с этим помочь — он и так для него всё делает. Но этого всё равно, получается, недостаточно? И Чимин вспоминает о том, почему изначально так боялся что-то начинать — потому что боялся полюбить снова. И вот, когда он во второй раз решился открыть кому-то своё сердце, всё снова начинает рушиться. А он даже не понимает почему. И нужно что-то сделать, чтобы этого не допустить, но что? Чимин начинает беспокоиться, когда Чонгук всё не возвращается. Проверяет, что тот оставил телефон дома, и стоит в растерянности в прихожей, не зная, куда Чонгук пошёл, где Чимину его искать? Они наверняка разминутся, если он выйдет за ним. Лучше дождаться его дома. Тот ведь вернётся? Бумажник он с собой тоже не взял, значит, номер в отеле снять не сможет. Чимину нужно лишь его дождаться. Но что дальше? Они снова поругаются? Чимин не может быть объективен: у него слишком болит, и хочется против голоса разума сделать Чонгуку тоже больно. Неважно, кто прав, а кто виноват: когда дело касается чувств, логика не работает. И Чимину бы сначала со своими эмоциями справиться, прежде чем в любой диалог вступать. Он решает пойти в душ, раз уж всё равно поспать не суждено. Хочет смыть с себя весь негатив, все эти тревожные и неприятные мысли, которые гложут уже столько часов подряд. А потом всё-таки выпьет — алкоголь действует быстрее, чем успокоительное с накопительным эффектом. И Чонгук возвращается именно тогда, когда Чимин этого не слышит, находясь всё ещё в ванной. Чонгук уже немного остыл, проветрился. Он думал слишком долго и, несмотря на все свои загоны и накруты, шёл домой с твёрдой мыслью попросить прощения, попытаться объяснить своё поведение, признать, что дурак. Чонгук лениво стягивает обувь в прихожей. Бросает на тумбу свою джинсовку, не запариваясь вешать её на вешалку — это сейчас вообще неважно. Он проходит вглубь квартиры, слыша звуки из ванной. Понимает, что Чимин не спит, а потому идёт на кухню, чтобы выпить воды, умыться и прополоскать рот, потому что до сих пор чувствует привкус рвоты. Чонгук представляет, как от него сейчас разит и перегаром, и содержимым его желудка — хорошо, себя не заблевал и вещи остались чистые. И после он решает вернуться в гостиную и подождать Чимина там, чтобы попытаться поговорить нормально, насколько это возможно. Конечно, тот может даже не захотеть этого разговора после всего сказанного и услышанного. Но Чонгук попытается. И когда он падает на диван, чувствует под задницей что-то лишнее. Тянется рукой и достаёт телефон Чимина. Вспоминает о своём, что оставил его дома, но не может вспомнить где. Хочет было набрать себя с телефона Чимина, но тот прямо в его руках вибрирует. Чонгук машинально смотрит на экран, видя входящее сообщение. Контакт «Биг Босс», который захотел пообщаться с Чимином в начале шестого утра в субботу. А вот превью этого сообщения заставляет Чонгука проморгаться и приблизить экран к лицу ближе, словно он плохо видит, едва различая буквы. Думает, что всё плохо из-за алкогольного опьянения, которое уже плавно перетекает в состояние похмелья. Но нет, вблизи тоже ничего не меняется, и Чонгук делает то, чего бы раньше никогда не сделал, считая это грубым, низким и неэтичным: снимает телефон с блокировки — Чимин однажды дал ему пароль, так и не сменив его с тех пор, — и тыкает сразу на уведомление из чата. И в одно мгновение у Чонгука будто кровь от лица отливает. Глаза бегают по строчкам. Туда-сюда. Чонгук перечитывает уже дважды. Нет, он не настолько пьян, чтобы ему мерещилось подобное. «Любовь моя, ты значишь для меня так много…» — Чонгук всё читает и читает. Как дурак, ей-Богу, не веря в то, что видит. И чтобы убедиться и добить себя окончательно, Чонгук листает выше. И это оказывается не единственное сообщение. Сука! Кажется, его сейчас вырвет снова, прямо на стеклянный кофейный столик. Узор будет шедевральный. У Чонгука руки дрожат. То ли от нервов, то ли от ярости, которая глаза застилает. И хочется подорваться с места и рвануть к Чимину в ванную. Выбить к херам дверь, ворваться и впечатать ему в лицо этот грёбаный телефон, но не с вопросом «что это?!». Чонгук дурак, но не настолько, чтобы не понимать очевидных вещей. А чтобы спросить, как долго Чимин ещё хотел продолжать эти игры. Блять. Директор компании. Их шеф. У Чонгука в голове не укладывается. Он был убеждён, что тот натурал и строго по женщинам, потому что всегда так вежлив и галантен с ними, заботлив и учтив. И исключительно нежно отзывается о противоположном поле, что у Чонгука даже мысли не закрадывалось, что тот может предпочитать мужчин. Но, очевидно, это так, а Чонгук — стопроцентный идиот! Но вместо того, чтобы снести закрытую дверь в ванную с петель, Чонгук остаётся сидеть на диване, держа в руках телефон Чимина. Тот выходит, ещё не зная, что Чонгук вернулся, и невольно вздрагивает, опять пугаясь от неожиданности, когда видит его на диване. — Где ты был? — спрашивает он напряженно. Извёлся весь, пока Чонгук шлялся не пойми где, ещё и пьяный. Хорошо, что время раннее, выходной, и на дороге не так много машин. Чимин переживал, что тот мог пострадать из-за своей невнимательности и заторможенности. Да и хулиганов, которые любят отбирать кошельки и телефоны, никто тоже не отменял. Чимин много чего себе успел напридумывать, но вроде Чонгук в порядке. Но когда Чимин подходит ближе, обойдя диван, видит лицо Чонгука и понимает, что это не так. Хочет спросить, что случилось, но видит в его руках свой телефон, и вместо этого спрашивает: — Что ты делаешь? — И в его голосе ещё больше напряжения. — А на что похоже? — задаёт встречный вопрос Чонгук. Он мрачнее тучи. Ещё хуже, чем был, когда Чимин только вернулся домой и нашел его пьяным. Тогда у Чонгука были только ёбаные догадки, а сейчас он получил им подтверждение. — Мне откуда знать? — огрызается Чимин, который уже вообще не понимает, какая муха Чонгука укусила сегодня — он сам на себя не похож. И виноват в этом точно не алкоголь. Чонгук бросает разблокированный телефон Чимина на кофейный столик. Там всё ещё открыт этот чат с их начальником. Или, быть может, это вообще не он, а Чимин просто назвал кого-то так, чтобы не палиться? Якобы отмазываясь, что это по работе. Боже… Чимин смотрит на свой телефон, и почему-то хочется рассмеяться: от того, как всё нелепо. Он будто стал подневольным участником какого-то пранка. Но если бы это было так. Очевидно, что всё серьёзно. Что Чонгук серьёзен. — Смешно, да? Если бы я не сел на твой телефон, то, вероятно, так и ходил бы, как олень. А ведь я правда убедил себя, что ты прав; что я конченый идиот; что накрутил себя на пустом месте; что приревновал к… — Чонгук давит горький смешок. — Сука, работе! Уж не знаю, чья ты там любовь, но значишь ты, видимо, о-о-о-чень много, судя по тем дифирамбами, что он тебе выписывает. И Чонгук мог бы орать, кидаться, всё переворачивать, потому что внутри всё по-настоящему кипит. Кровь в венах бьётся с бешеной скоростью. У Чонгука от ярости даже уши закладывает, но он держится из последних сил, потому что, по правде, этих сил не осталось. Такого дерьма он ещё никогда не испытывал, наверное, потому что никогда и никого так не любил, как Чимина. И хочется сдохнуть, не мучиться, но он продолжает смотреть на Чимина, всё так же сидя на диване. — Тебя родители не учили, что чужие вещи без спроса трогать нельзя? — вместо того, чтобы начать оправдываться, что Чимин бы и сделал, не будь таким заведённым, словно все подавляемые часами эмоции вернулись всем скопом в один миг, взорвав его самообладание, Чимин нападает. — Чонгук, ты сегодня перешёл все границы, — он берёт свой телефон и выключает экран. Даже не будет объясняться — не хочет тратить на это время, Чонгук, очевидно, его не услышит, а если услышит, то не поверит. Он уже накрутил себе хрен знает что и какого-то чёрта в это поверил. Чимин имеет право хранить молчание даже по законодательству. — То, что мы вместе, не значит, что я не имею права на личное пространство. Хватит нарушать мои границы, чёрт тебя побери, — рычит он. — Хватит давить на меня! Чего ты хочешь добиться, я не понимаю? Чтобы я тебе соврал? Чтобы рассказал тебе сказку, в которую тебе хочется поверить? Окей, давай! — он самому себе бросает вызов. — Я встречаюсь с нашим хёном за твоей спиной и трахаюсь прямо на его рабочем столе в кабинете, когда он отправляет своего секретаря на обед, чтобы никто не услышал наши стоны. И я этим занимаюсь уже полторы недели без передыха, поэтому извини, что мне не хватает сил и желания на то, чтобы обслужить ещё и тебя. Всё? Теперь ты мне поверил? — ехидно улыбается он в конце, стараясь скрыть за этой гримасой свои настоящие переживания. Ну нет, он не станет плакать — не перед Чонгуком и не из-за того, что он ему сегодня вечером тут устроил. Чонгук уже переливается всеми цветами ярости. Он всё же встаёт с дивана — сидеть спокойно невозможно. Ему точно надо что-то разбить или сломать. Но он понимает, что Чимин намеренно утрирует, чтобы задеть. Это понятно по его тону, но это не отменяет того, что Чонгук прочитал. Как не отменяет и того, что если хочешь соврать убедительно — скажи правду. В неё никто не поверит. Но Чонгук знает эту аксиому, а потому нет гарантии, что это действительно ложь и Чимин лишь язвил, стараясь больнее Чонгука уколоть в отместку. — Тебе — нет, а вот признаниям в глубочайшей любви — охотно верится. Чонгук сжимает кулаки. Наверное, надо было набухаться до алкогольной интоксикации, чтобы отрубиться к херам ещё до того, как Чимин вернулся бы домой. Но тогда это бы всё продолжилось, и Чонгук бы себя изводил этим дерьмом и дальше, ходя на работу и ни хрена не зная о том, что творится на самом деле. — Какое признание ты хочешь услышать от меня? — Чимину не нравится, что приходится смотреть на Чонгука снизу вверх: он так чувствует слишком большое давление и свою уязвимость. Будучи трезвым, Чонгук бы руки распускать не стал, но Чимин понятия не имеет, что ждать от него, когда тот в таком состоянии. А у Чимина очень большой страх, связанный с домашним насилием, которое Шону практиковал не один год. И он невольно отступает, понимая, что это выглядит практически как сдача, бегство, что злит его лишь больше. — Что я тут всё это дерьмо всю ночь от тебя выслушиваю, потому что мне на тебя насрать, конечно же, и твои чувства меня вообще никогда не заботили? Что я домой спешил, как мог, чтобы ты дверью хлопнул и ушёл хрен знает куда, а я уже хотел в полицию звонить, потому что за тебя, дурака, испугался? Ведь очевидно же, что ты ничего для меня не значишь! И всё, что я делал для тебя; всё, что я говорил тебе, — это всё было моим притворством, чтобы жить нахлебником в твоей квартире и получать от тебя секс, как только мне приспичит, ну и другие бонусы, делавшие мою жизнь лёгкой и прекрасной. А теперь этому обману пришёл конец. И ты знаешь правду. И я её теперь тоже знаю, — заканчивает он едва слышно и сжимает челюсти, чтобы не дать задрожать подбородку. Не знает, что ещё Чонгуку сказать и стоит ли вообще что-то говорить. Хочется побыть самым умным, промолчать и просто уйти. Хосок ведь не удивится, если он в седьмом часу утра к нему домой завалится с чемоданом? — Тогда что это, мать твою, такое? Что это за сообщения? Так не благодарят за хорошо выполненную работу! — срывается всё же на крик Чонгук, потому что у него уже мозг от всего пухнет. Ему хочется верить Чимину, но тот по-прежнему ничего не объясняет. Если всё не так, как Чонгук себе надумал, так почему Чимин не может его в этом разубедить? Объяснить, что именно Чонгук в этом всём понял неправильно? Но Чимин только продолжает упрекать Чонгука в том, что тот закатил ему скандал. И Чонгук был готов признать, что он настоящий болван, если бы Чимин хотя бы попытался заверить его, что всё совсем не так, как кажется. Чонгук был бы даже не против, если бы Чимин ему врезал от обиды за то, что Чонгук усомнился в его верности, вообще посмел о таком подумать и подозревать его. Это бы значило для Чонгука гораздо больше того, что Чимин ему уже сказал… — Не твоё дело, — цедит Чимин. Он знает, что поступает сейчас неправильно, но по-другому не может. У него тоже накипело. И это завтра он будет весь в слезах и соплях вымаливать прощение, ползать на коленях и цепляться за руки и ноги Чонгука, а сейчас ему просто хочется уйти. И не из этой комнаты, а из этого дома, который уже успел стать его… Чимину хотелось так думать. А теперь он отчётливо понимает, что ни черта это не так. Почему ему показалось, что Чонгук другой? Что с ним может быть по-другому? Что он не начнёт его душить, затягивая всё туже ошейник, и постоянно дёргать поводок, чтобы не смел не просто от ноги отходить, а даже смотреть по сторонам? Почему Чимин снова наступает на одни и те же грабли? Потому что ему нравится огребать? Потому что он себе специально таких мужчин находит, которые превращают его жизнь в Ад? Это, наверное, расплата — понять бы ещё, за что. Чимин не может справиться со своим разочарованием, которое сквозит в его взгляде, когда он последний раз смотрит на Чонгука. Как ножом по сердцу — видеть его лицо. Видеть его таким. А Чимин думал, что больнее уже не будет. — Давай закончим, — произносит он спокойно, и его голос даже не дрожит, хоть он весь внутри трясётся от того, насколько ему больно. Но он уже знает, что ничего у них не получится. У него ушло два года в первый раз, чтобы признать это. Во второй ему хватает одного вечера. Разве с Шону всё начиналось не так же? С этой необоснованной ревности, с усиливающегося контроля, со ссор на пустом месте? Чимин не хочет проходить через это снова. Он хочет закончить всё здесь и сейчас. — Я хочу расстаться. Я больше не хочу здесь находиться. Я иду собирать вещи, — ровно озвучивает он, чтобы Чонгук понимал, чем он будет занят ближайший час, и не трогал его. Сука, лучше ему правда его сейчас не трогать. Тогда Чимин, может, к вечеру остынет. И даже захочет вернуться и попробовать поговорить. Лишь бы Чонгук не испортил всё окончательно, снова попытавшись на него надавить. Чимин точно взорвётся. Но Чонгук и слова сказать не может. Горло стянуло так, что хочется его руками разодрать, чтобы иметь возможность глотнуть воздуха. И Чонгук стоит и задыхается. Не двигается, не моргает. Только смотрит на то, как Чимин разворачивается и уходит из гостиной. Чонгуку больше нечего сказать, а даже если бы и было, не смог бы. Чимин поставил точку. Отрезал всё одним махом. «Не твоё дело» — так и продолжает крутиться в голове, как заевшая пластинка. А потом и «я хочу расстаться». И Чонгук не может сказать, что хорошо, что всё закончилось сейчас, когда они были всего-то полгода вместе; что всё не успело зайти слишком далеко и глубоко, потому что для него это уже полтора года. И нихуя не легче. Для него всё уже давно было глубоко и сильно, словно они проросли корнями друг в друга, а Чимин сейчас взял и обрубил всё разом. И проживать эту потерю так тяжело, что ни одного словарного запаса, цензурного и нецензурного, не хватит, чтобы описать это. Когда первичный шок от услышанного проходит, на смену приходит осознание, а за ним и отчаяние вместе с гневом, выхода которому Чонгук так и не дал. Зато делает это прямо сейчас: переворачивает к херам кофейный столик, толкнув его ногой со всей силы, и тот разбивается вдребезги. Чонгуку хочется разгромить всю квартиру. Но он не один. Чимин всё ещё здесь, а смотреть, как тот собирает свои вещи — невыносимо. И останавливать Чимина Чонгук не станет. Тот всё сказал, дал понять всё более, чем ясно. А Чонгук ведь правда был готов к ногам Чимина весь мир положить. Но порой любовь бывает слепой, навязчивой, слишком сильной, что незаметно душит собою того, кому предназначается. Чонгук уходит. На этот раз забирает и телефон, и бумажник, и даже ключи от машины. Конечно, прямо сейчас он за руль и не сядет — алкоголя ещё слишком много в крови. Хотя, перспектива влететь в какой-нибудь столб или отбойник кажется весьма привлекательной. Но нет, он не суицидник. Как бы ни было ему сейчас погано, жизнь ему была дана одна, чтобы он наделал в ней тьму-тьмущую ошибок, но также и для того, чтобы научился их исправлять и вынес хоть какие-то жизненные уроки из них. Смерть только на первый взгляд кажется заманчивым и почти идеальным решением всех проблем. Но на деле это ни хрена не работает.***
В понедельник, когда Чимин выходит на работу, а Чонгук — нет, никто не задаёт Чимину никаких вопросов. Что-то Чимину подсказывает, что Хосок успел провести с каждым из друзей профилактическую беседу. Даже Тэхён, который очень любит ковыряться в чужих ранах, убедительно делает вид, что Чонгука в жизни Чимина и в принципе не существовало никогда. А вот Чимину о Чонгуке так легко забыть не получается. Он старается уйти с головой в работу, чтобы меньше думать, но стоит ему отвлечься хоть на секунду, потеряв бдительность, как рука сама собой тянется к телефону. Чимин не знает, что хочет сделать. Написать? Позвонить? И что он скажет? Он не готов пока вернуться. У него не получается убедить себя, что в этот раз всё будет иначе, а поэтому он не просто должен попытаться, а приложить усилия для того, чтобы всё получилось. Чимин очень боялся остаться один, но сейчас вдруг ловит себя на мысли, что ему не просто не страшно, а даже спокойно, когда он отвечает только за самого себя; когда ни о ком больше не нужно думать и беспокоиться. Но Чимин всё равно думает и беспокоится. Просит Юнги сходить проведать Чонгука и узнать, как он. Юнги неохотно, но соглашается, потому что тоже за младшего переживает: он никогда ещё так внезапно не брал отпуск за свой счёт. Хорошо, что у них не горят никакие срочные проекты, потому что один Юнги бы такую нагрузку не вывез. Он и так вместе с Чимином ночует в офисе которую неделю подряд. — Почему ты ему не сказал, чем занимаешься? — спрашивает Юнги, когда после ужина они выходят покурить во внутренний дворик. — Если это причина конфликта, ты мог его разрешить. — Причина была не в этом, — вздыхает Чимин. Сегодня среда, и он, похоже, готов поговорить о том, что случилось в пятницу. По крайней мере, с Юнги. С остальными он эту тему избегает поднимать, а друзья впервые проявляют героическую тактичность: имя Чонгука даже в привычной болтовне не проскакивает, словно на него наложено табу. — В чём тогда? — Юнги выдыхает дым в сторону. — В доверии, — отвечает Чимин устало и трёт шею. Из-за долгого сидения за компом у него жутко спазмированы все мышцы. И можно попросить Хосока сделать массаж, но у него всё равно не получится так же хорошо, как это делал всегда Чонгук. — Я сказал ему, что работаю над личной просьбой хёна, он мне не поверил. Почему я обязан ему предоставлять доказательства? Если он мне не доверяет, никакие мои слова и доказательства его не убедят в обратном. Юнги молча курит, глядя на Чимина, пока тот смотрит остановившимся взглядом куда-то в сторону, погрузившись в свои напряжённые мысли. — Знаешь, когда возникает доверие? — тянет Юнги наконец. — Когда люди открыты друг с другом во всём. Когда у них нет разделения на твоё и моё. Когда то, что происходит с каждым, касается обоих. И то, что ты отказался отвечать на его вопросы, и породило то самое недоверие. — Хён, — Чимин смотрит на Юнги тяжелым взглядом, но тот спокойно его выдерживает, делая ещё одну неспешную затяжку. — Шеф попросил меня никому ничего не говорить, даже вам. Я ему пообещал. Я просил Чонгука подождать, но он не захотел. Или не смог. Послезавтра шеф сам обо всём всем расскажет. Я ничего не хотел от Чонгука скрывать. И это не значит, что я ему не доверяю. Это моя жизненная позиция — держать слово, раз я его дал. Такой я человек. Если он не может меня таким принять, тогда нам всё равно не по пути. — Дурак ты, Пак Чимин, — вздыхает Юнги, и на этом их разговор себя исчерпывает. Они возвращаются к нейтральным темам и больше о Чонгуке не заговаривают. Но Юнги отчитывается Чимину о его текущем состоянии: что тот уже вышел из запоя и даже планирует опохмелиться на их пятничных посиделках. Чимин тоже не собирается их пропускать. Он Чонгука намеренно избегать не планирует, даже если видеть его пока тяжело. Потому что хочется, наплевав на всё, кинуться ему на шею и разрыдаться, признать, что Юнги прав и Чимин всё-таки дурак. Чимин ужасно по Чонгуку скучает — ему так его не хватает. И даже компания Хосока, который пытается его всячески отвлечь и развлечь, не помогает. Зато должен помочь крепкий алкоголь. Теперь, когда проект официально завершён, Чимин имеет полное право пуститься во все тяжкие. Учитывая все часы сверхурочных, которые он наработал за эти две с половиной недели, шеф разрешил ему в понедельник на работу не приходить. Три дня выходных… Праздник для Чимина и трагедия для его печени. Чимин и Тэхён, уже прилично приняв, идут отрываться на танцпол. Тэхён под прикрытием друга выслеживает свою новую жертву — он тоже планирует оторваться на выходных. — Тот парень на тебя запал, — сообщает Тэхён, наклонившись к уху Чимина, чтобы тот его услышал за громкой музыкой. Чимин смотрит, куда Тэхён насмешливо указал взглядом, и в самом деле видит какого-то парня, который даже взгляда не отводит, когда их глаза встречаются. Вместо этого он улыбается, давая понять, что Чимин ему понравился и он заинтересован в знакомстве. Но Чимин вообще нет. И демонстративно виснет у Тэхёна на шее, притираясь к нему бёдрами в танце. — Э-э-э! — вяло возмущается Тэхён, но Чимина за талию обнимает. — Ты мне всех девушек распугаешь. — А может, им нравятся открытые геи? — лукаво улыбается Чимин, вплетая пальцы в кудрявые волосы Тэхёна, беззастенчиво его соблазняя, на что Тэхён, уже достаточно пьяный, безбожно ведётся. — Представляешь, какой особенной она себя почувствует, если она станет первой в твоей жизни женщиной, на которую у тебя встанет? — Слушай, да ты гений, — ржёт Тэхён. — Может, разложим кого-нибудь на двоих? Если у тебя встанет на меня, а вставишь ей, техническая сторона вопроса будет решена. — Фу, ты отвратителен, — хохочет Чимин, запрокинув голову назад. — Ты первый начал, — скалится Тэхён в ответ. Они заканчивают свою прелюдию к сексу, который, к счастью, не случился прямо на танцполе, и в обнимочку сначала идут в уборную отлить и освежиться, а потом возвращаются за их общий столик. И Чонгук уже там. Чимин не знает, как давно он пришёл. Возможно, он видел, чем Чимин и Тэхён занимались четверть часа назад. Возможно, нет. Но Чимину внезапно плевать. Они с Тэхёном друзья, о чём Чонгуку прекрасно известно, и могут сколько угодно дурачиться и шутить, но между ними нет никакого сексуального влечения даже в зародыше. Если бы Чимину лет так десять назад вдруг захотелось кого-то из друзей уломать на поцелуй, чтобы научиться это делать, он бы выбрал Хосока, а не Тэхёна. Но вот завалиться на Тэхёна, когда они оба падают на диван, — это святое. Чимин к Тэхёну нагло забирается прямо на колени, сев так, чтобы быть спиной к Чонгуку, и обнимает жалующегося, что он тяжелый и жопу отъел, Тэхёна за шею. А Чонгук только залпом глушит свой бокал пива. Даже не морщится. И лицо такое, словно ботоксом обкололся. Ни морщинка не дрогнула. Но пальцы на стеклянном бокале сжимаются всё сильнее. Хорошо, что то плотное и не лопнет прямо у него в руке. Он пришел примерно к середине этого занимательного спектакля. Успел, так сказать, к самому интересному. И, возможно, будь на месте Тэхёна какой-то левый тип, Чонгук вряд ли бы совладал со своими чувствами, эмоциями и порывом разбить морду и выломать каждый палец по отдельности тому несчастному. Но он знает, что Чимин и Тэхён дурачатся, это вполне для них привычно и было и раньше, но это не отменяет того, что у Чонгука всё пылает внутри от мысли, что Чимин сидит на чужих коленях. И будь они с Чимином всё ещё вместе, Чонгук бы даже не моргнул на это. Но сейчас злит даже не сам факт того, что Чимин у Тэ на коленях, а то, что вместо кудрявого может оказаться кто-то другой. И только от мысли об этом последний глоток пива застревает где-то в горле. Но порыв закашляться Чонгук стоически выдерживает. Он ведёт себя так же, как и Чимин: упорно делает вид, что другого не существует. — О, Чонгук~и-то не видел ещё! — внезапно просыпается Сокджин, который спешит спасти ситуацию, чувствуя, как атмосфера за столом постепенно накаляется, потому что Чимин и Тэхён разошлись не на шутку и тормозить явно не собираются. — Джун, ты ж снимал видос? Покажешь ему? Это так круто! — Да, сейчас, — Намджун лезет в задний карман джинсов за своим телефоном. Сдвигается так, чтобы дотянуться через Юнги до Чонгука и передать ему гаджет — воспроизведение видео тот может включить и сам. — Не слышно, правда, ни хрена будет, но там, кроме аплодисментов и воплей, ничего содержательного не было. Юнги тоже заглядывает в экран: он на вручении подарка не присутствовал, только слышал бурные восторги от коллег и как все расхваливали Чимина и в хвост, и в гриву, когда шеф сказал, чьими руками этот шедевр был создан. Оказалось, что их шеф уже не первый год живёт в гражданском браке с юристом из их компании, и именно сегодня у них был юбилей — два года вместе. И шеф вместе с подарком сделал своей избраннице предложение, встав на одно колено перед всеми сотрудниками — всё как полагается. Намджун потом подошёл к столу и отдельно снял подарок — распечатанную на 3D-принтере модель, над которой Чимин убивался столько дней и ночей подряд: он в малейших деталях восстановил все события за прошедшие три года с момента встречи шефа и его избранницы, собрав из сценок и памятных вещиц целый многоэтажный дом. И его крышу украсили фигурки жениха и невесты. Намджун приблизил фокус, чтобы показать поразительное сходство в лицах: всё-таки у Чимина непревзойдённый талант, который невозможно оспорить — им можно лишь бесконечно восхищаться. — Я когда увидел вот это вот всё… Сука, он даже котёнку усы сделал! — восклицает Сокджин, который никак не может унять свои эмоции. — Как ты это сделал, чёрт тебя возьми?! — Руками. А ты думал, я ими дрочить только умею? — тихо, польщённо смеётся Чимин, который был очень рад, что создал именно то, что шеф хотел. Его теперь уже официально невеста рыдала у Чимина на шее, обняв его так крепко, что в какой-то момент он даже испугался, что его задушат: она была настолько тронута тем, как он скомпоновал все эти дорогие для них моменты, сколько деталей он учёл, какую грандиозную работу проделал за такой короткий срок — любому другому на реализацию такого проекта пришлось бы потратить не один месяц. Чимин справился за две с половиной недели. Но чего они ему стоили… Чимин бросает быстрый взгляд на Чонгука, который смотрит в телефон, досматривая видео. Что ж, теперь Чонгук знает, чем Чимин был занят и почему пропадал. Но между ними это ничего не меняет. Потому что Чимин по-прежнему убеждён, и Юнги его не разубедил в этом, что проблема была не в работе. Проблема или в Чонгуке, или в самом Чимине. И он склоняется ко второму варианту. История повторяется. И значит, это поведение Чимина, его действия и принятые им решения приводят к одному и тому же плачевному результату: когда кажущиеся более чем адекватными мужчины спустя какое-то время превращаются в одержимых ревностью чудовищ. Выходит, это Чимин делает их такими? Чонгук досматривает до конца. Тяжело сглатывает. Теперь всё встало на свои места. И те слова, печатные строчки которых врезались ему на подкорку с той самой ночи и не давали покоя всё это время, он услышал обрывками в качестве признания шефа к своей невесте. Блять. Он правда идиот. Но… разве Чимин не мог ему рассказать об этом? Не мог поделиться, объясниться? Чонгук уверен, что не единственный такой на свете, кто воспринял бы это вот именно так, при том, что любимый человек даже не попытался как-то разъяснить сложившуюся ситуацию. И разве он бы растрепал кому-то такой секрет? Конечно нет! Он бы деликатно хранил его вместе с Чимином, даже виду не подав, что в курсе. Искренне порадовался бы за начальника, быть может, ночами бы не убивался, гадая, где может быть Чимин на самом деле, а как-то бы помог или хотя бы элементарно не крутил мультики, чтобы потом всё вот так рухнуло в одночасье. А потому сейчас Чонгук только выдавливает из себя улыбку, говоря, что рад за шефа и присоединяется ко всем поздравлениям, и врёт о том, что ему жаль, что он это пропустил. Не жаль. Потому что ему было вот вообще не до чужого счастья. Да, Чонгук может позволить себе побыть эгоистом. Ему даже не стыдно. Но своё несчастье он держит при себе, не делится им и старается даже не показывать, контролируя себя изо всех сил. И только один Юнги в курсе, что было с младшим на самом деле. Но это не его дело, а потому он и не вмешивался, оставляя личные границы Чонгука нетронутыми. Позволил тому пострадать, переболеть это в одиночестве, переварить всю ситуацию и сделать свои собственные выводы, неподкреплённые ничьим мнением со стороны. Но Чонгук не переболел — у него всё ещё болит внутри, и он даже не представляет, когда это всё закончится… и закончится ли. Может, немного утихнет, но вряд ли пройдёт навсегда. — Ты молодец, — говорит негромко Чонгук Чимину буквально в спину, потому что тот по-прежнему не поворачивается, не слезая с колен Тэхёна. А после Чонгук хлопает себя по коленям, цепляя на лицо маску удовольствия от времяпрепровождения в шумной компании друзей в душном клубе. — Пойду отлить и взять себе ещё пива. Кому-то что-то взять выпить? — спрашивает у спереди сидящего Хосока и Сокджина. Те отрицательно мотают головой, говоря, что ещё не допили прошлую порцию. И когда заказов не поступает, Чонгук поднимается из-за столика и уходит, теряясь в густой толпе. Чимин невольно провожает Чонгука взглядом. И почти сразу встречается с обеспокоенным взглядом Хосока, который глаз с него не сводит весь вечер. Но Хосок ничего не говорит — до сих пор, хоть они видятся изо дня в день не только на работе, но и у Хосока дома. Чимин, правда, так и не разобрал чемодан, словно в любой день может снова уйти. Но вряд ли он вернётся к Чонгуку. В ближайшее время точно. Им бы поговорить на нейтральной территории и без посторонних, а для этого ещё нужно морально собраться и принять для самого себя какое-то решение. Пока Чимин хочет только ни о чём не думать. А потому забирает у Тэхёна его недопитый виски и вместе с подтаявшим кубиком льда отправляет в свой рот. — Куколка, может, тебе хватит уже? — ласково спрашивает Тэхён. — Блевать же будешь. — Не на твои же оксфорды от Гуччи, — хихикает Чимин, но даёт забрать стакан, не сопротивляясь, и роняет голову Тэхёну на плечо. Хочется спать, но он пока стоически держится. Досидит до победного конца. А то столько пятниц подряд они с Чонгуком или сваливали раньше всех, чтобы потусить лишь друг с другом, или вовсе не приходили, находя более интересные занятия. Чимину надо навёрстывать упущенное. И как-то вливаться в ту жизнь, от которой он уже отвык за эти полгода. Чонгук за пивом к бару не торопится. Моет руки в уборной. Так тщательно, словно вместе с этой пышной пеной от мыла он смоет и свои назойливые мысли и те картинки, которые почему-то всё лезут и лезут в голову. Потому что Чонгук, как идиот, самый натуральный мазохист, всё продолжает представлять на месте Тэхёна кого-то другого. Словно бы проверяя самого себя: сможет ли он это пережить? Но, определённо, нет. Точно не сейчас. Хотя пришёл он сюда, зная, что здесь точно будет Чимин, чтобы, очевидно, наказывать самого себя, вот только непонятно за что: он ведь узнал всю правду только сейчас и почему-то не от Чимина, как мог бы… Сука. Чонгук умывается ледяной водой, потому что ощущение, что от злости и дебильной ревности лицо пылает. И оно правда красное. Но это может быть и из-за того, что в клубе душно, и из-за того, что он уже выпил. Яростно стряхивает с рук влагу, ударяясь кистью о край керамического умывальника. Шипит и тясёт рукой. — Да блять! И до абсурда смешно, но кожа на костяшке лопается и кровит. Шикарно. Теперь будет выглядеть так, будто он не отлить пошел, а попиздить стены или лицо какого-нибудь бедняги, попавшего под горячую руку. Но Чонгук не такой: он не стал бы вымещать злость на ни в чём неповинном. Его максимум — это был кофейный столик, павший смертью храбрых. Чонгук, кстати, новый так и не купил. В гостиной так и стоят остатки от старого: деревянный каркас, напоминающий о той чёртовой ночи. Ладно. Плевать. Никто, наверное, рану и не заметит. Кому есть дело до рук Чонгука? Он выходит из уборной, сворачивает сразу к бару и делает заказ, подождав немного своей очереди — в клубе сегодня непривычно много людей. Или это Чонгук просто уже отвык за эти полгода… И в момент, когда бармен приносит ему очередной бокал пива, кто-то рядом спотыкается и наваливается на Чонгука. Тот только и успевает поднять свой бокал выше, чтобы избежать аварии. Но та всё равно случается, потому что Чонгук чувствует, как его футболка на груди и животе стремительно мокнет. На него что-то пролили. Что-то холодное и по запаху до усрачки сладкое. Ну заебись. Останется теперь весь липкий. Переодеться ему не во что, чтобы пойти и замыть пятно в туалет. — Боже, — кто-то опирается ему на грудь, чтобы выровнять равновесие. — Прошу прощения, — незнакомец извиняется, выравнивается и видит, что натворил. — Господи! — восклицает тот. — Простите. Я даже не понял, как это вышло. Погодите, дайте я Вам помогу. Парень ставит на стол свой полупустой стакан от какого-то приторного коктейля. Хорошо, что на Чонгука ещё этот дебильный зонтик не прилип. Неловкий незнакомец хватает салфетки со стойки и принимается вытирать пятно, но это уже ничего не меняет, и Чонгук только выдыхает, смирившись со своим положением. — Не стоит. Всё в порядке, — говорит Чонгук, опуская руку со своим бокалом пива обратно. Ставит его на барную стойку. Отряхивает футболку. Но парень, напротив, очевидно, задался целью высушить Чонгуку испачканную одежду. Снова принимается тщательно тереть, нахмурившись. — Нет. Мне так неловко. Я испортил Вам футболку, — всё трёт и трёт, а Чонгук уже начинает смеяться и останавливает чужую руку сам. — Успокойтесь. Всё правда в порядке. Это просто футболка. — Простите. Давайте я возьму Вам выпить что-то в качестве извинения?! — уже поднимает руку, чтобы позвать бармена, но Чонгук его прерывает: — Не надо. Моё пиво-то целое. Всё хорошо, правда, — говорит Чонгук и правда уже не злится, хоть и вспыхнул недовольством в первые секунды. — Хорошего вечера, — хлопает парня по плечу и уходит, забрав своё пиво. Чонгук возвращается к их общему столику, держа футболку за подол, чтобы та мерзко не липла к животу. Всё ещё воняет крепким алкоголем и чем-то до рвоты сладким. Кто ж такое пьёт? Слипнется же. — Чего не позвал его к нам за столик? — внезапно включает елейную язву Чимин, который умеет быть ужасной стервой, но редко с кем и когда себе позволяет это. Смотрит прямо на Чонгука, потому что видел всё то безобразие, которое на его глазах творилось, и он не смог удержаться от едких комментариев. — Симпатичный, вроде ничё такой. Уже даже познакомились вплотную, — намекает на то, как Чонгука всего облапали. Тэхён ушёл отлить, и Чимин теперь сидит на диване один, что добрее его точно не делает. Он которую ночь нормально выспаться не может — и не потому, что допоздна ебашил над подарком для шефа, а потому что постель была жутко холодной, будто даже сырой, и неудобной. Настроение у Чимина и так было паршивое, а после увиденного хочется схватить ближайший бокал, что бы там ни было налито, и плеснуть его содержимым Чонгуку в лицо, завершив, так сказать, его образ. Вот, значит, как? Побухал в своё удовольствие все эти дни, не парясь о работе? Припёрся сегодня, как ни в чём не бывало, и уже кого-то у бара подцепил. Смеялся, держал за руку, весь такой доброжелательный и расположенный к близкому общению. Именно так и выглядят страдающие люди. — А тебе прямо отсюда видно, симпатичный он или нет? Глаз уже намётан, или в твоём вкусе? — отвечает в той же манере Чонгук. — В знакомстве не заинтересован. Если он тебе так понравился, сам и знакомься, — ядовито бросает Чонгук, садясь на своё место обратно. Чонгук даже оправдываться не собирается. Случилась неловкая авария, не более того. Но в его планы точно не входило кого-то на что-то провоцировать. И чего Чимин добивается? Сам устроил тут концерт, а теперь переводит стрелки на Чонгука, что он тут кого-то цеплять собрался. — Увы, здесь нет никого в моём вкусе, — скалится Чимин, очевидно, приравнивая Чонгука к числу тех, кто ему категорически не нравится. — Какая досада, — паясничает Чонгук, приложив руку к груди. — Эй, ребят, вы чего? — расстроенно спрашивает Хосок, пребывая в какой-то растерянности. Остальные больше выглядят напряжёнными, не зная, придётся им сегодня разнимать любовную драку на смерть или нет. Чимин продолжает прожигать Чонгука взглядом, игнорируя попытки Хоби деликатно вмешаться. — С рукой что? — резко спрашивает он. — Вандализмом в туалете занимался, кроша казённую кафельную плитку, или от очередного воздыхателя отбивался? — Чимин видит повреждённые костяшки, которые Чонгуку мог бы спрятать, будь на нём хоть что-то с длинным рукавом. — А тебе что, казённый кафель жалко? — бросает острый, но заинтересованный взгляд Чонгук на Чимина. Он не планировал и вообще не думал, что они с Чимином будут цепляться. Судя по тому, как тот игнорировал Чонгука почти весь вечер, Чонгук был уверен, что Чимин и не заговорит с ним даже, упорно делая вид, что Чонгук прозрачный. А сейчас что? Посраться хочет, но уже при свидетелях? Чего добивается? Хочет вывести Чонгука на эмоции? Но зачем? — Иди переоденься, — вмешивается Намджун, стягивая с себя через голову худи, под которым у него футболка, и протягивает худи Чонгуку, чтобы тот мог с себя снять мокрую одежду и не сидеть в ней весь оставшийся вечер. — Запашок от этого пойла тот ещё. Что это вообще такое? — Называется «Беллини», — встревает Чимин, недовольный тем, что Намджун вмешался и ответа по поводу руки от Чонгука Чимин так и не получил. — Там сахарный сироп и персиковое пюре с соком. Мерзость жуткая. Он на игристом, — освещает он состав коктейля для тёмных личностей, потому что успел тут всё меню перепробовать. — Чонгук-и у нас теперь такой сладенький, что аж слипнуться может, — снова оскал, и рука сама собой тянется к бутылке виски. Но Хосок реагирует быстрее и умыкает бутылку первым, чтобы вылить себе остатки — пить он не будет, но и Чимину накидаться до беспамятства не даст. Ему его ещё домой везти. И Чонгука не попросишь помочь, как в тот раз… Чонгук берёт у Намджуна худи, но уходить не торопится. Сидит, будто намеренно провоцируя Чимина и дальше. Ему правда интересно, чего тот добивается. — Тебе сахара в крови не хватает? Смотри, а то ещё слюной подавишься, — колется в ответ Чонгук. Но реакции уже не ждёт. Встаёт и уходит обратно в уборную. Он бы не переодевался, провоцируя Чимина и дальше, включая всю свою говнистость, но сидеть в липкой футболке и правда некомфортно, да и та действительно разит так приторно и противно, что скорее не слипнется, а Чонгук проблюётся. Но после его запоя и нескольких занимательных бесед с фаянсовым другом он, кажется, сжёг себе всю слизистую содержимым своего желудка: бухал-то он на пустой, естественно. — Он тебя обидел? — сразу же спрашивает Сокджин, сочтя это единственной причиной, по которой Чимин так себя ведёт, а ещё съехал жить к Хосоку. — Не ваше дело, — ожидаемо отвечает Чимин, не собираясь посвящать всех в проблемы своей личной жизни. — Взрослые мужики, блин, — не унимается Сокджин. — Чего, как дети, себя ведёте? По-мужски поговорить не пробовали? — Нам не о чем разговаривать, — отрезает Чимин. — Ой, да делайте, что хотите, — машет разочарованно рукой Сокджин и просит Намджуна ему ещё плеснуть. Чимин игнорирует пристальный взгляд Юнги и вместо этого буравит взглядом Хосока, ожидая, когда у того проснётся совесть и он или сам ему стакан отдаст, или нальёт чего-нибудь ещё. Но Хосок не сдаётся. И вздыхает с облегчением, когда Чонгук возвращается, но уже не один: в уборной они ожидаемо столкнулись с Тэхёном, и тот до сих пор ржёт, узнав, какой казус с Чонгуком случился. — Двинься, — Тэхён беспардонно втискивает свой зад между подлокотником дивана и Чимином, вынуждая того сдвинуться ближе к середине, и Чонгуку, если он не собирается стоять столбом или вообще уходить, ничего не остаётся, как вернуться на своё место, по другую сторону от Чимина, который больше на колени к Тэхёну не лезет, лишь бы сбежать подальше. И если они с Чонгуком таки сцепятся, разнимать их явно придётся Юнги, потому что Тэхён уже всё, готовенький. Хихикает своему телефону, вступив в активную пьяную переписку с кем-то, и Хосок всё ёрзает на своём стуле, не зная, как ему предложить Чимину пойти домой. Ему кажется, что если он так скажет, Чимин сделает всё, чтобы остаться, даже накидавшись до беспамятства — чисто из своего природного упрямства. И сидя так близко к Чимину, Чонгук чувствует его запах, помимо алкоголя, которым тот успел уже хорошо заправиться. У Чонгука едва ли не фетиш на этот запах, по которому он настолько скучает, что даже пару футболок своих не стирает, которые Чимин носил дома, пока они жили вместе. Нет, Чонгук не рыдает с ними в обнимку на кровати, но когда те попадаются ему на глаза в шкафу, не может удержаться от того, чтобы прижать ткань поближе и вдохнуть этот слабый аромат, который уже едва уловим. Делает себе этим только хуже, но и по-другому не хочет. Не хочет забывать Чимина. А потому ничего не остаётся, кроме как глушить своё пиво и дальше, стараясь лишний раз даже голову в сторону Чимина не поворачивать. Чимин тоже занят тем, чтобы на Чонгука не смотреть — и это единственное, на чём он сосредоточен. Ему хочется что-то сделать с его рукой, хочется вообще много чего сделать, на что он теперь не имеет права, потому что они больше не в отношениях. И даже по-человечески расстаться не смогли, чтобы общаться, как друзья. Что всё равно было бы решительно невозможно, потому что чувства у Чимина к Чонгуку абсолютно не дружеские, как и у Чонгука к нему. И почему-то Чимин больше жалеет не о том, что захотел с ним расстаться, а что так и не сказал, что Чонгука любит. Потому что Чимину это казалось очевидным. Разве всё не говорило об этом? Как выяснилось, нет. А говорить об этом сейчас будет совсем неправильно. Что Чонгуку эта информация даст? Ничего. Как не дала и информация о том, что Чимин ему не изменял. Зачем бы он стал это делать, когда был так счастлив? Его совершенно всё в Чонгуке и их совместной жизни устраивало. Так почему же тогда всё закончилось вот так? Потому что Чонгука стриггерило что-то своё, а его поведение и вопросы уже заставили словить жёсткие флешбеки Чимина? И они оба со своими эмоциями не справились. И вроде прошла неделя. По идее, их должно было уже отпустить. Но почему-то не отпускает. Чимин так и не решается с Чонгуком заговорить: ни предложить его руку обработать, ни спросить хотя бы, как дела. Вряд ли Юнги или Тэхён Чонгуку жалуются, что Чимин их достал расспросами о нём, потому что прямо поговорить с ним сам не может и приходится использовать друзей. И под их прикрытием Чимин ловко сливается, как-то незаметно отделившись от общей компании. Хосок в последний момент замечает, как тот уходит, решив прогуляться, быстро прощается со всеми и спешит своего несчастного соседа догнать. Он обнимает его за плечи, как только с ним равняется, и заглядывает в лицо, которое уже блестит от слёз. Чимин пьян, но не настолько, чтобы плакать без причины. Конечно же, она есть. И Хосок её прекрасно знает. Как и не знает, что ему делать. Поэтому он создаёт отдельный чат, добавив туда всех, кроме Чимина и Чонгука, чтобы совместным мозговым штурмом с друзьями решить, как им этим двум страдающим идиотам помочь. Сокджин сразу охотно и бурно его поддерживает, жалуясь, что из-за этих двух у него даже дорогой коньяк не лезет, попадая не в то горло, и вроде не его бросили, но отчего ж тогда так паршиво? Кто кого бросил, парни не в курсе, но работать, очевидно, придётся с двумя. И начать они решают прямо со следующей недели.***
Первый раз наивный Чимин думает, что это простое совпадение: что они пошли с Хосоком взять себе кофе в кафетерии, а туда же подошли и Юнги с Чонгуком. Хосок и Юнги ведут активную беседу, обсуждая, конечно же, их общий проект, в то время как Чимин и Чонгук молчат, сидя друг напротив друга, но смотря куда угодно, лишь бы не на человека напротив. С одной стороны, Чимину очень хотелось Чонгука увидеть, убедиться, что тот в порядке; что уже снова влился в рабочий процесс. Но с другой, видеть его оказалось слишком больно, и Чимин избегает пересекаться даже случайно взглядами: боится, что утонет в чёрных бездонных глазах, которые снятся ему каждую ночь. Во второй раз Чимин уже начинает подозревать неладное, потому что с Чонгуком они пересекаются не на работе, а в центре: у Хосока порвались его любимые кроссовки, и они поехали покупать ему новые после работы, и почему-то именно в это же время, в этот же торговый центр решили заскочить и прошвырнуться по магазинам Тэхён с Чонгуком. Когда Чимин их увидел первым, глазам своим не поверил. Но Хосок тоже друзей приметил издалека и радостно замахал им, привлекая их внимание и уже спеша навстречу. — Ого, какие люди! — изображает он восторг от внезапной встречи. Переигрывает немного. И Чимин понимает, что их друзья в сговоре. Он убеждается в этом окончательно, когда теперь уже Сокджин тащит его на художественную выставку, на которую Чимин с ним, правда, обещал сходить давно. Но кого там точно быть не должно было, так это Чонгука, который до того, как начал с Чимином встречаться, вообще не шибко живописью интересовался. Но Чонгук пришёл, конечно же, не один. С ним Намджун, который ни одну выставку не пропустит, чему бы она ни была посвящена. Как он уломал Чонгука прийти, Чимин не знает. Но когда видит Чонгука при полном параде, уложенного и в костюме, уже не может от него глаз оторвать. — Пойдём покажу тебе шедевр. Хочу его копию себе домой, — Сокджин тут же берёт под руку Намджуна, и беспалевно они сливаются, оставив Чимина и Чонгука вдвоём. Они стоят в паре метров друг от друга, но как совершенно чужие друг другу люди — просто два незнакомца, которые подошли к одной картине, их заинтересовавшей. Чимин первым отводит глаза и пытается сфокусироваться на полотне, что у него не с первого раза, но получается. Его выдают лишь подрагивающие пальцы, которые он в итоге сжимает в кулаки и прячет в карманы брюк. Не может из себя выдавить даже банальное «привет». Что он услышит в ответ? Тишину? А вот Чонгук, наоборот, умолчать не может, потому что эта тупая неловкость уже порядком раздражает. Он тоже не дурак, и если в первый и второй раз ещё пытался как-то поверить в случайность, то сейчас точно нет. Особенно, когда Намджун упрашивал именно его пойти, говоря, что одному вот вообще не хочется, а больше никто не может. Ага, конечно. Чимин и Сокджин тоже не смогли, да так что вдруг оказались тут. Но что-то сказать и фыркнуть Намджуну Чонгук просто не успел: тот смылся с Сокджином так быстро, что Чонгук успел только моргнуть и в лёгкие воздуха набрать. — Я слишком далёк от такого искусства… — бубнит Чонгук, не открыв тем самым Чимину Америку. Смотрит на картину перед собой, действительно пытаясь понять её глубокий смысл, если он, конечно, присутствует, но тщетно. Мазня, да и только. Но скажи он это вслух, любители и высокие ценители сожрали бы его за это с потрохами, обозвав узкомыслящим или вообще ничего не смыслящим. Но ведь это так и есть, и Чонгук этого даже не скрывает. Понимает и искренне восхищается Чонгук только картинами Чимина, твёрдо считая, что у того правда огромнейший талант, который не идёт ни в какое сравнение с вот этим висящим перед ним недоразумением. И рядом не валялся. О чём и сообщает Чимину зачем-то: — Ты рисуешь лучше. Чонгук вздыхает. Всё же смотрит на Чимина, отмечая для себя, что тот выглядит просто шикарно, что отвести взгляд обратно буквально невозможно. Но приходится, чтобы не быть настолько очевидным. — Прекрасно выглядишь, — говорит Чонгук, отходя на шаг назад. — Как и всегда, — добавляет в конце, уже будучи у Чимина за спиной, и уходит куда-то в сторону фуршетного стола, где есть не только еда, но и выпивка. Так и сбухаться недолго, но Чонгук уже не пьёт так, как это делал всю неделю, когда Чимин от него ушёл. Он пьёт только тогда, когда сильно припирает, и либо его задушат его эмоции, либо он натворит чего-то совсем уж дерьмового, за что потом будет не только стыдно. Поэтому выпить — не так уж плохо в подобной перспективе. Невольно Чимин провожает Чонгука взглядом, видя его широкую спину и элегантно собранные в хвостик волосы, которые так хочется подойти, распустить, растрепать, сжать между пальцев прохладные пряди и потянуть Чонгука на себя, чтобы тот наклонился и не пришлось самому к нему тянуться для поцелуя. Но Чимин не делает ничего. Лишь злится. Ещё сильнее, чем прежде, и Сокджину ожидаемо прилетает: — Хватит лезть, куда вас не просят! — рявкает Чимин ему в лицо, наплевав на то, что кругом приличные и воспитанные люди, которые начинают оборачиваться на них, потому что Чимин едва успел забрать свой плащ из гардероба, когда его нагнал Сокджин, узнав от Чонгука, что Чимин ушёл — практически сразу, как они с Чонгуком «поговорили», потому что оставаться там и дальше Чимину было невыносимо. Но его друзья словно не понимают, что делают с ним эти «случайные» встречи — как ножом по сердцу каждый грёбаный раз. — Вы только делаете хуже! Знаешь, куда выстлана дорога благими намерениями? В Ад! — Чимин-а… — Сокджин пробует поймать его за рукав, чтобы остановить, но Чимин яростно вырывается. — Прости, пожалуйста, что мы тебя расстроили, но ты и так выглядишь постоянно расстроенным… — Моё право! — Чимин несётся к выходу, и Сокджин пытается его догнать, чтобы не дать уйти в таком состоянии. К нему присоединяется Намджун, который только добежал, ещё издалека услышав крики — спасибо прекрасной акустике холла художественной галереи. — Оставьте меня в покое. Оставьте Чонгука, чёрт вас побери, в покое! Хватит постоянно нас сталкивать! Чего вы добиваетесь?! Хотите, чтобы мы вцепились друг другу в глотки?! — Да что произошло между вами?! — в сердцах восклицает Сокджин, который, как и остальные, не понимает, как двое людей, которые друг от друга отлипнуть не могли на протяжении шести месяцев, за один день оборвали между собой все связи. — Чимин-а, пожалуйста, поговори с нами. — Да не хочу я ни с кем разговаривать! Задрали! — Чимин ловит попутку, не став даже вызывать такси через приложение, и к счастью, одно из них оказывается свободно и притормаживает у обочины. — Ещё раз так сделаете — я уволюсь нахрен и перееду в другой город, ясно? — это не блеф. Чимин так и сделает. Он садится в такси, когда больше никто его остановить уже не пытается, и называет адрес Хосока. Тот собирался вроде куда-то пойти, может быть, он ещё не дома — отличная возможность побыть наедине, кое-как переварить свои гнев, боль и обиду, допить ту бутылку вина, которую они вчера начали, и отрубиться наконец. Чимину, наверное, тоже стоило уйти на неделю в запой. Потому что, судя по Чонгуку, ему это помогло пережить их расставание и начать жизнь заново. Он выглядит отлично. Говорит, как раньше, делая больше ничего не значащие комплименты. И за всё это время не сделал ни единой попытки Чимина вернуть. Почему это задевает сильнее всего? Когда Хосок возвращается вечером домой, Чимин всё ещё зол, но уже пьян. И методично идёт к своей цели влить в себя столько спиртного, сколько только влезет, чтобы его вырубило — хотя бы какое-то время, будучи без сознания, он избавится от всех своих мыслей и переживаний и испытает облегчение. Он уже не справляется постоянно находиться в этом нервном напряжении. Хосок тихо проходит в гостиную и присаживается рядом на диван. Долго смотрит на Чимина, позволяя ему продолжать игнорировать себя и пить. Не пытается его остановить или как-то привлечь его внимание. Он уже знает о том, что случилось в художественной галерее, и приехал так быстро, как смог, боясь оставлять Чимина одного. И он не зря боялся. — Чимин-а… — осторожно пробует начать этот разговор Хосок. Он чувствует, что им нужно поговорить. Уже давно пора. — Если тебе так плохо… так плохо без Джей-Кея, почему ты не вернёшься к нему? Чимин молчит. Сокджин и Намджун Хосока не предупредили, что Чимин сделает, если хёны продолжат попытки примирить его и Чонгука? Или Хосок будет рад, что Чимин наконец съедет и проблем в его жизни станет на одну меньше? — А кто тебе сказал, что он хочет, чтобы я к нему вернулся? — спрашивает Чимин резко и так же остро смотрит на Хосока, заставив его вздрогнуть от давления своего взгляда. — Он ведь любит тебя… — Это он тебе сказал? — продолжает нападать Чимин. — Боже… — Хосок ведёт руками по волосам, убирая их с лица. — Если бы он хотел, чтобы я вернулся, он бы сказал мне об этом, разве нет? — продолжает Чимин. — Но он делает вид, что его всё устраивает. — А что ещё ему остаётся, когда это ты от него ушёл?! — Хосок честно старался не вставать ни на чью сторону, но обвинения Чимина в адрес Чонгука почему-то задевают его за живое. — Хочешь, чтобы он тебя преследовал, как твой бывший? Приходит очередь Чимина вздрогнуть, когда он вспоминает, что творилось ещё каких-то пять месяцев назад. И пока Шону не нарвался сначала на кулак Тэхёна, а потом и на оба кулака Чонгука, он продолжал Чимина преследовать, настойчиво пытаясь вернуть его, даже силой. И только когда с подачи шефа, предоставившего записи с камер видеонаблюдения напротив их офиса, к делу подключилась полиция, Шону наконец понял, что пора отступить. Чимин ничего не слышал о нём последние месяца четыре и ничего слышать не хочет в идеале до конца своей жизни. — Мин-а… — Хосок осторожно кладёт руку на его плечо и чуть сжимает. — Я знаю, что тебе больно. Чонгук-и тоже больно. Поверь мне. Он любит тебя. И хочет, чтобы ты вернулся к нему. Хорошо? — он пробует заглянуть Чимину в лицо, когда тот низко опускает голову, пряча от него свои глаза. — И что дальше? — глухо спрашивает Чимин. — Я вернусь. Пройдёт какое-то время. Я снова задержусь на работе. Или по какой-то другой причине. Приду домой. А он там бухой. Закатит мне скандал, обвинит меня, что я с кем-то трахаюсь за его спиной. И мы снова расстанемся. И нам снова будет больно. Не лучше ли всё закончить сейчас? И не мучить друг друга больше. Хосок не сразу находится с ответом, а потом медленно проговаривает, тщательно подбирая слова: — Знаешь, бывают недопонимания, которые или людей сближают, или разлучают. И всё зависит лишь от нас. Хотим ли мы вынести урок из того, что с нами произошло, услышать друг друга и понять. Можешь считать это точкой роста, и своего, и вас, как пары. Ценным опытом, который позволит в дальнейшем таких же ошибок не совершать. И в следующий раз, когда ты задержишься на работе и вернёшься усталым домой, Чонгук-и тебя будет встречать с цветами, шампанским, наполненной пеной ванной и уже разобранной кроватью. У Чимина на лице появляется слабое подобие улыбки. Он бы хотел верить Хосоку и так же оптимистично смотреть в будущее, но его прожитый жизненный опыт говорит ему о том, что так бывает лишь в чьих-то несбыточных фантазиях. А Чимин себе позволяет фантазировать исключительно во время создания картин. — Я так скучаю по нему, — Чимин опять ударяется в слёзы. Уже привычные Хосоку, потому что он не помнит ни одного дня за последние недели, когда Чимин бы не плакал. Он тут же притягивает его к себе, крепко обнимает и уговаривает довериться ему, если самому себе или Чонгуку по каким-то причинам Чимин доверять не может. И Чимин с ним соглашается. Ему страшно, но он, кажется, готов дать им с Чонгуком второй шанс. Если тот, конечно же, захочет быть с ним. Он ведь захочет? Но утром Чимин трезвеет. И понимает, что ничего не изменилось. От Чонгука в их личном чате по-прежнему ни единого сообщения. Ни одного пропущенного звонка в истории. Ни одной попытки выйти на связь и предложить встретиться, поговорить, обсудить то, что произошло. Чонгук ведь уже всё знает — знает правду, которая была ему так важна. Но ничего не делает уже столько недель. И Чимин тоже бездействует. Да, он был инициатором их разрыва. И он сделал это, потому что ему нужно было время успокоиться и обо всём подумать. Чонгук, очевидно, тоже успокоился и обдумал всё, приняв решение, что им дальше не по пути. И у Чимина не хватит смелости предложить ему попробовать снова, будучи уверенным, что получит отказ. Он его не переживёт. Он не знает, как ему жить дальше без Чонгука. Всё кажется таким бессмысленным и раздражающим. Чимин ненавидит каждый миг своей жизни без него, но в какой-то мере даже наслаждается своими заслуженными страданиями. И в воскресенье утром, заранее договорившись об отгуле в понедельник, Чимин решает начать новую жизнь — вот с чистого листа, став совершенно другим человеком. И его новая причёска и выкрашенные в сияющий блонд волосы должны ему в этом помочь. Он надевает свои любимые футболку и джинсовку, модные рваные джинсы и уговаривает Хосока пойти с ним в ночной гей-клуб прямо к его открытию. С чёткой целью подцепить себе там кого-нибудь симпатичного, хотя бы не омерзительного, и хорошо провести время. Чимину хочется лёгкого, ничему не обязывающего общения, с нотками флирта и волнительной недосказанности. Но ни с кем трахаться он не собирается. Максимум — пососётся в тёмном закутке или в уборной, а может, и прямо на танцполе. Поймёт, что никто не целуется так, как Чонгук, потому что никто, кроме Чонгука, так не любил его, разочаруется, расстроится, опять ударится в слёзы и пойдёт топить своё горе в алкоголе. В общем, при любом раскладе Чимин хорошо проведёт этот вечер, и никто ему в этом не помешает, даже конец света. Хосок никому из парней не говорит, куда они с Чимином идут. Даже Чонгуку, потому что не уверен в его реакции. Он согласился, потому что, откажись он, Чимин бы пошёл один, а допускать этого категорически нельзя. Чувствуя себя дико неловко среди мужчин, которые пытаются заигрывать с ним и оказывать знаки внимания, Хосок вежливо им отказывает, виновато улыбаясь, а сам с Чимина глаз не сводит ни на секунду. Он должен за ним присмотреть, чтобы тот не натворил никаких дел, о которых потом будет долго и горько сожалеть. Хосок его знает. Как и то, что у Чимина, человека творческого, с планированием беда. Всё идёт не по плану уже тогда, когда с очередным своим ухажёром, выпивая на брудершафт, он явно перебирает. Ноги заплетаются, когда его тащат обратно на танцпол, и в толкучке Чимин явственно чувствует, как чужие руки беспардонно лапают его всюду, пользуясь тем, что он не может воспротивиться и они вроде как танцуют. Ему это не нравится, но он уговаривает себя терпеть, почему-то думая, что сможет стереть не только со своей кожи память о прикосновениях других рук, но и избавиться от всего, что с ними связано. Поэтому Чимин позволяет парню, имени которого даже не запомнил, продолжать, и сам обнимает его за шею и льнёт ближе, уже не держась самостоятельно на ногах. «Чонгук-а, мы с Чимином в клубе, ты должен приехать» — отправляет Хосок срочное сообщение и скидывает адрес. И чтобы не быть голословным и не пытаться как-то обтекаемо описать происходящий пиздец, снимает короткое видео того, что происходит: Чимин на танцполе изображает с каким-то парнем танец, больше похожий на прелюдию к сексу. Если это не заставит Чонгука приехать, то Хосок правда сдаётся. Он уже не знает, что сделать ещё, чтобы двое младших перестали быть такими баранами и признали наконец, что жить друг без друга не могут. И причина, по которой Чимин так накидался, и заключалась в том, что ему пришлось это признать. Они с Юнги встретились утром — тот передал ему многострадальный планшет Чимина, сломавшийся в очередной раз. Юнги сам его отвёз в ремонт и забрал оттуда, убедившись, что всё работает. Чимин попросил его об этом, потому что обычно ему помогал Чонгук, а теперь он не мог к нему обратиться даже за помощью. Но Юнги оказал ему услугу не бескорыстно. У Юнги была причина, по которой он согласился решить проблему с планшетом Чимина, а в ответ попросил выпить с ним кофе и поговорить. — Я буду предельно жесток, — сразу честно сказал Юнги, и Чимин, уже согласившись с тем, что его выслушает, смог лишь кивнуть, готовясь принять последний удар, который добьёт его окончательно. — Потому что даже меня уже задрало видеть ваши страдания. Почему меня это выводит сильнее, чем когда вы, как два идиота, вечно улыбались друг другу и никого кругом в упор не замечали? У меня нет ни времени, ни сил, ни желания проводить с тобой психотерапевтический сеанс, Пак Чимин, так что я скажу сразу, как есть. Давай представим ситуацию, что Чонгука больше нет. Что он умер. Вот буквально вчера мы его похоронили. И всё, это конец, понимаешь? Ты уже ничего не можешь исправить, ничего не можешь сказать ему, никогда не услышишь ответ, даже если будешь кричать и звать его по имени. Скажи честно: ты готов его отпустить? Дать ему уйти навсегда и самому продолжить жить свою жизнь, как ни в чём не бывало, словно его никогда не существовало? Не надо мне отвечать. Ответь себе. И если твой ответ «нет», то считай, что я тот самый волшебник или Бог, который даёт тебе второй шанс. Я твоего Чонгука только что воскресил. И теперь ты можешь сказать ему всё, что не успел сказать, сделать то, что не решился сделать. Но помни, что это твой последний шанс. Другого не будет. И после этого Чимину захотелось напиться. Он не был так напуган даже тогда, когда его преследовал Шону и угрожал ему ножом и расправой. Потому что осознание того, насколько сильно Чимин на самом деле Чонгука любит и что он уже не может без него, напугало его сильнее, чем угроза его собственной жизни. Чимин с этим не справился. Он вот-вот похерит свой последний шанс, но почему-то не может поступить иначе. Посмотреть в лицо смерти ему не так страшно, как посмотреть в лицо Чонгуку и увидеть, что тот его больше не любит. Что Чимин обидел и ранил его слишком сильно; что Чонгук больше его не хочет; что Чимин больше не нужен ему. Чимин знает, как это бывает. Потому что лишь тот, кого ты любишь всем сердцем, может убить тебя одним словом. Никто, кроме этого человека, не способен тебе причинить ту боль, которая может убить тебя за секунду. Чимин через это проходил. Но тогда бросили его. И лишь спустя год он узнал почему, когда человека, которого он любил, уже не стало: тот принял для себя решение утаить правду, прикрыв её ложью; сделать Чимину больно, но позволить ему отпустить себя и жить дальше. Может быть, Чимину нужно поступить так же? Оттолкнуть Чонгука, причинив ему боль, но зато тот сможет двигаться вперёд, оставив его позади? Но Чимин не сможет. Он понимает, что не может Чонгука отпустить, когда видит перед собой его неясный образ, в который обращается его безымянный ухажёр. Смеётся сквозь слёзы, понимая, что в пьяном угаре ему уже правда Чонгук начинает мерещиться, и ему действительно кажется, что он сходит с ума. Потому что этот парень очень настойчивый. Чимин не хочет с ним никуда идти. Ищет глазами Хосока, чтобы позвать на помощь, но не может найти его в толпе. Пускает в ход уже зубы, пытаясь отбиться, но выдыхается из сил раньше. Его перехватывают, обняв так крепко, что уже нечем дышать, и Чимин не понимает, в какой момент отключается: словно по щелчку пальцев кто-то гасит свет перед его глазами, и он погружается во тьму.***
Чонгук в принципе уже свыкся со своими побочками от недосыпа: проедающая мозг головная боль, забывчивость и вообще какая-то общая потерянность стали Чонгуку буквально лучшими друзьями. Он старается это состояние скрывать, но выходит не очень. И причина его плохого сна настолько очевидна, что даже имени его произносить не надо. Чонгук без шуток каждую ночь перед сном крутит, как заевшую пластинку, все воспоминания о Чимине, о том времени, когда они были вместе, когда были счастливы, когда всё было хорошо. Их первое свидание, ещё тогда, полгода назад. И то, что Чимин был инициатором и их отношений, и разрыва. Чонгук не просто чувствует себя идиотом, а настоящим дебилом, которому смелости не хватило полноценно Чимину признаться в своих чувствах, попытаться его завоевать, как подобает, так ещё и сохранить эти отношения он не смог, запоров всё собственноручно. Но, как известно, виноватых всегда двое. Они оба совершили ошибки, но почему-то не пытаются их исправить, а глупо принимают это в качестве своего наказания. Чонгук глупо упрямится лишь потому, что уверен, что Чимин его не любит, так и не смог полюбить по-настоящему. Отсюда и тотальное недопонимание, недоверие, породившее столько всего. Но свою порцию волшебного пенделя от Юнги Чонгук тоже успел получить. И даже не сопротивлялся, не перечил, не спорил, потому что знает, что друг прав. Вот только взять и всё исправить сиюминутно невозможно. Это только кажется на первый взгляд, что можно. Но Чонгук даже не знает, как правильно подступиться, с чего начать? Конечно же, с извинений в том, что заподозрил Чимина в измене, но опять же его вина здесь лишь наполовину. Чёрт. Всё так сложно. Но, очевидно, что кому-то придётся придушить собственную гордость, чтобы они сдвинулись с мёртвой точки, потому Чонгук знает и понимает, что раз он не смог отказаться от своих чувств к Чимину, когда тот ещё даже близко не был его, и не смог отпустить и забыть Чимина сейчас, то уже не сможет никогда, тогда какой смысл так упорно стараться? И когда Чонгуку внезапно приходит сообщение от Хосока, он воспринимает это как знак и очередной пинок к действиям. Не игнорирует, а сразу же срывается с места. Только переодевает домашние штаны на спортивные, натягивая сверху футболки джинсовку. Впрыгивает в кроссовки, чувствуя в кармане штанов двойную вибрацию: очередные входящие сообщения. Он сегодня не пил, а потому берёт ключи от машины и выходит из квартиры. Уже в лифте открывает сообщения, видя адрес, куда ехать, но на него он почти не обращает внимания, потому что следующее сообщение — это видео, которое Чонгук сразу же проигрывает. Видео короткое, освещения в клубе, считай, нет, нихрена не понятно, и ему приходится врубить яркость телефона на максимум. И вот когда он наконец видит всё, чего бы видеть никогда не хотел, металл ключей больно впивается в руку, которую Чонгук сжимает в кулак, а корпус телефона едва не трещит от того, как Чонгук его стискивает в пальцах. — Сука! — матерится и лупит ребром кулака с ключами по кабине лифта. Чонгук злится. Больше, конечно, на себя, что довёл всё до этого, но и на Чимина, который, очевидно, уже справился и свыкся с их разлукой, раз позволяет кому-то себя вот так лапать и едва не трахать прямо на танцполе. Нет. Чонгук сперва руки вырвет этому уроду, заберёт оттуда Чимина, а потом уже поговорит с ним. Выяснит всё, чтобы наконец определиться, что всё-таки должно стоять в их с Чимином истории: точка или запятая? И, благо, сейчас уже середина ночи, дороги полупустые, а потому Чонгук добирается довольно быстро. В клубе душно, тесно, воняет искусственным дымом и приторно-сладким алкоголем. Чонгук даже не пытается отыскать глазами в толпе Хосока — у него чёткая цель в лице одного-единственного человека. Чонгук знатно прифигел, когда на коротком видео Хосока увидел, что Чимин перекрасился. Но сейчас ему это только на руку, потому что он ищет в толпе блондинистую макушку: таких в клубе немного, а те, кто есть, разбросаны по всему заведению. И радар Чонгука обнаруживает свою цель всё там же, на танцполе. Он пробирается сквозь толпу, перехватывает Чимина за талию, прижимая к себе ближе, оттесняя от всей массы людей. Взглядом даёт понять тому придурку, который лапал Чимина всё это время, что даже пытаться не стоит: Чонгук себя едва держит, чтобы не переломать ему каждый палец по очереди на обеих руках. И ногах. Но сейчас его Чимин волнует куда больше. И Чонгук только шипит, когда Чимин его кусает. Дважды. Не понимает, чему тот сопротивляется, но намерен его увезти из этого чёртового клуба, даже если Чимин будет кричать и брыкаться, ещё раз покусает или исцарапает Чонгука всего. Чимин пьян и вряд ли отдаёт себе отчёт в том, что делает. И даже если они с Чонгуком уже не вместе и не Чонгука дело, где Чимин, с кем и что делает, Чонгук не может допустить, чтобы Чимин влип в ситуацию, где им попросту нагло воспользуются или, того хуже, возьмут против его воли, когда тот не может даже постоять за себя или нормально этому воспротивиться. Чонгук уже ближе к выходу взглядом находит Хосока. Губами благодарит, и тот без слов понимает, что Чонгук увозит Чимина и дальше справится сам. Слава Богу. Можно выдохнуть хотя бы на эту ночь и свалить из этого заведения как можно быстрее от греха подальше. Хосоку бы не хотелось влипать в драку по причине того, что кто-то оказался чрезмерно настойчив в своих заигрываниях. Уже у машины Чонгук понимает, что Чимин полностью отрубился. Может, и хорошо. Не станет препираться и спорить по дороге. Он усаживает Чимина на задние сиденья, даже не пристёгивает, потому что тот сразу заваливается на бок и ложится, поджав под себя ноги. Мог бы, свернулся бы калачиком. И уже у Чонгука дома Чимин немного приходит в себя, что-то несвязно бормочет, хихикает себе под нос, что Чонгук не может для себя решить: понимает тот вообще, где и с кем находится, или нет? Что-то Чонгуку подсказывает, что Чимин не был бы так рад оказаться у Чонгука дома, а то и вообще видеть его. Быть может, Чонгук себе снова мультиков накрутил, а на деле обломал Чимину кайф или будущий пьяный перепихон. Ну уж нет. Чонгук этого не переживёт. Он готов даже получить от Чимина за своё недопустимое вмешательство в зубы, но его сегодняшний поступок — точно не то, за что Чонгук будет у Чимина просить прощения. — Эй! — внезапно останавливает его довольно грозный оклик, и Чимин не так внятно, как мог бы, огрызается и не так энергично, как мог бы тоже, вырывается, когда Чонгук пытается снять с него хотя бы ботинки: не укладывать же его в обуви в кровать? — Я же сказал… не трогай меня! — язык заплетается, но Чимин всё-таки выговаривает слова достаточно чётко, чтобы Чонгук разобрал его пьяный лепет. Отбрыкивается, но промахивается, и Чонгук перехватывает обе его ноги за лодыжки, не позволяя себя случайно ударить. Чимин привстаёт на кровати, очаровательно хмурится, насупившись, грозно сведя брови и недовольно надув губы, и заявляет: — Я же сказал… у меня есть парень! Здоровый… сильный… боксёр… красивый… с татуировками, — вздыхает и падает обратно, выбиваясь из сил. — Придёт и сломает тебе руки… убрал их! Что ты делаешь?! Отпусти меня! И если поначалу Чонгук напрягся, услышав такую резкую просьбу Чимина не трогать его, а после и вовсе заявление, что у того есть парень, то к концу этого невнятного монолога Чонгук уже не может сдержать смех. Надо же… Чимин, видимо, всё-таки не сообразил, где он и с кем, приняв Чонгука за какого-то левого чувака, раз теперь Чонгуком и угрожает, называя его своим парнем. Очень забавно, правда. Но вопрос о том, чего именно тогда хотел Чимин в клубе, так наебенившись в слюни и повиснув на бедняге, который только чудом остался сегодня с целыми пальцами и вообще руками на месте, остаётся открытым. Но сейчас спрашивать у Чимина что-то бесполезно. А потому Чонгук просто продолжает его раздевать. В идеале стащить бы с него все эти пропитанные клубными благовониями шмотки и желательно постирать. Если Чимин захочет утром сразу же уйти, отчитав Чонгука, как мальчишку, а может, и врезав-таки, то хоть в чистых вещах. У Чимина открывается второе дыхание, и вместо того, чтобы помочь себя раздеть, он едва не падает с кровати, пробуя вывернуться и сбежать. Чонгук успел с него стянуть обувь, и тогда, когда перешёл к поясу джинсов, Чимин взбесился. И только в последний момент Чонгук хватает Чимина за его джинсовку, не дав грохнуться на пол носом вниз. — Перестань брыкаться, Чимин. Мне надо тебя раздеть, чтобы ты мог лечь спать, — говорит, подтягивая того обратно, чтобы снова усадить на кровать. Ни на что большее Чонгук даже не рассчитывает, а, по правде, всё ждёт, когда же Чимин ему врежет. Чонгук честно готов к этому. Знает, что заслуженно. Но точно не за текущую ситуацию. И тянется к поясу джинсов Чимина, как тот вдруг снова заводится: — Чонгук! — взвизгивает Чимин, но точно не потому, что в пьяном угаре наконец его признал. Нет, он зовёт своего «парня», чтобы тот пришёл и спас его. — Пожалуйста, Гукки! — А потом понимает, видимо, что Чонгук не придёт, потому что вспоминает, что они расстались, и, свесив голову с кровати, начинает рыдать навзрыд, содрогаясь всем телом, аж до рвотного рефлекса. Но, к несчастью, из него ничего не выходит — всё остаётся внутри, чтобы печень добить окончательно. И дальше Чимин только начинает скулить, говоря, как ему жаль; что он так виноват; что он хочет домой; что он так скучает и просит у Чонгука прощения через каждую фразу, повторяя, как заведённый: «прости меня, Гукки, прости меня». И сейчас Чонгуку уже не так смешно, как было минутами ранее. Он бросает все попытки прямо сейчас раздеть Чимина, чтобы не провоцировать в том ещё большую истерику или панику. Сердце сжимается от чужих слёз, и ком в горле уже подступает у Чонгука. Но он не может стоять и просто смотреть, как Чимин давится слезами и рвотными позывами. Чонгук быстро хватает того за плечи и поднимает, пытается усадить, но Чимин будто кукла тряпичная, которая не в состоянии удерживать форму и положение тела. И Чонгук садится на кровать, подтягивая Чимина к себе под бок. Растирает его плечи и тихо просит не плакать, успокоиться. — Эй, тише, тише… Всё хорошо, — покачивается рефлекторно вместе с Чимином. Гладит по волосам, прижимая голову Чимина к своей груди. Он так скучал по нему, что сейчас эгоистично наслаждается тем, насколько тот близко, наконец в его объятиях, хоть и не в той ситуации, какой хотелось бы. — Я рядом, Мин-а… Мне тоже, очень, очень жаль, — продолжает покачиваться и гладить, запуская в светлые волосы Чимина уже пальцы и массируя кожу головы. Чимин громко всхлипывает. Утыкается лицом в ткань чужой футболки, пытается понюхать заложенным носом, и не с первого раза, но, кажется, у него получается, потому что он затихает. Этот запах, который так знаком ему, успокаивает его так же, как и мягкий голос. Чимин дышит медленнее, всё реже всхлипывая, и у Чонгука на руках засыпает — его измотанная и добитая недавней истерикой нервная система сдаётся окончательно. Чимин в самом деле превращается в безвольную куклу и уже не мешает Чонгуку раздеть себя и уложить в кровать. Чонгук отписывается Хосоку о том, что с Чимином всё относительно в порядке и тот спит. А ещё благодарит за то, что Хосок ему написал и попросил забрать Чимина. Даже не потому, что Чонгуку довелось из-за этого выслушать пьяные вопли Чимина и многое понять, а скорее потому, что у Чонгука появилась та необходимая возможность что-то попытаться исправить. Он уже планирует, что утром отпишется начальству, что берёт отгул за свой счёт. Ничего критичного на работе нет, сроки не горят, а если будет совсем туго и очень надо, он может сделать всё необходимое удалённо из дома — не впервой и вообще не проблема. Но Чимина он точно не оставит одного в таком состоянии, прекрасно понимая, как ему будет плохо на утро — знаем, плавали. Также от Хосока он знает, что и Чимина отпрашивать не надо: тот уже заранее взял дополнительный выходной. И сейчас вопрос остаётся лишь в том, где Чонгуку лечь спать. В гостиной? Они ведь с Чимином расстались… Или всё же вместе, потому что Чимин, хоть и с пьяну, но назвал Чонгука своим парнем, а ещё рыдал и сожалел обо всём, что было. У Чонгука есть пара минут на душевные метания, пока он раздевается сам и забирает вещи Чимина, чтобы отнести в ванную и кинуть стираться. Середина ночи, к утру уже будет постирано, останется только закинуть в сушилку. Когда Чонгук возвращаться в спальню, видит, как Чимин скрутился калачиком, сжав в руках одеяло. И не может заставить себя уйти. Ложится рядом, аккуратно, чтобы не сильно задеть. Убирает Чимину со лба светлые пряди, улыбаясь. — Тебе идёт, дурачок, — шепчет едва слышно. Целует в лоб и сползает по подушке ниже, ложась на спину. Чимин спустя пару минут перебирается к Чонгуку на грудь, а тот и не против. Наоборот, только прижимает его к себе ближе, упорно игнорируя едкий запах перегара. Ему плевать на это, потому что впервые за последние недели он чувствует, что засыпает. Но не слишком крепко: на любые ворочания Чимина Чонгук реагирует, проверяя, не плохо ли тому, может, блевать хочет или ещё что. Но всё же это лучше, чем тотальная бессонница. Утром Чимин долго не может заставить себя открыть глаза. Знает, что живой, но дико об этом жалеет — примерно в той же степени, в какой у него раскалывается голова, отчего тошнит и выламывает всё тело, тяжелое, как камнями набитое, а вместо костей и мышц — солома. Даже руку поднять нет сил, чтобы потереть слипшиеся глаза и попробовать разлепить неподъёмные веки. Но мозг уже проснулся, Чимин начал приходить в себя и вспоминать, что происходило намедни. Как утром встретился с Юнги, а потом пошёл в парикмахерскую. Сорвался сразу по возвращении домой в гей-клуб и потащил с собой беднягу Хосока, который даже не сопротивлялся. И Чимин примерно помнит, что именно он делал в клубе, с кем говорил и с кем танцевал. Только один момент его смущает: там был парень, с которым он обжимался на танцполе, а потом тот потащил его куда-то, и… Дальше Чимин помнит всё очень смутно. Помнит, что сопротивлялся, когда его начали раздевать. И даже ударился в слёзы. И что по итогу? Он в чужом доме, в чужой постели, спасибо, что живой? Не может понять, изнасиловали его или нет, но состояние настолько паршивое, что вряд ли этот факт мог бы сделать хуже. Чимин, кажется, вчера проебал тот самый свой единственный и последний шанс, о котором ему пророчил Юнги: Чонгук, узнай о том, что он по пьяни с кем-то перепихнулся, пускай они официально и не в отношениях, точно не захочет с ним после такого быть. Чимин стонет. Не получается даже отёкший язык отлепить от нёба — всё во рту пересохло. Господи, лучше бы его реально в порыве страсти или после убили, чтобы не пришлось просыпаться на утро и сталкиваться с последствиями своего неправильного и нетрезвого выбора. А может, не всё так плохо? И он всё-таки в квартире у Хосока: тот смог его отбить от навязчивого и беспардонного кавалера и дотащил на себе до дома. Чимин вспоминает, как покусал его и пытался лягнуть по яйцам, и ему становится дико стыдно. Боже, что он натворил вообще? Какой-то кошмар… Хорошо бы это всё в самом деле оказалось лишь кошмарным сном. Но, увы, Чимин знает, что не спит. У него всё же получается открыть глаза. Он видит белый стандартный потолок над собой. Боится опустить взгляд ниже и оглядеться, не зная, что увидит, но кричать хочется заранее. Он ни разу в жизни не попадал в такие ситуации. Как же стыдно, Господи. А потом Чимин всё-таки осматривается. Он сразу узнаёт спальню, кровать, в которой лежит, и сердце замирает в груди от осознания, что он у себя дома, в смысле, дома у Чонгука. И с его ухода здесь ничего не изменилось, только постельное бельё другое. Чимин бы вскочил, если бы его тело ему это позволило. Но вместо этого он, стеная, с трудом соскребает себя с кровати, привстаёт, подтягивается и тяжело приваливается к изголовью. Голова кружится, и тошнит ещё сильнее. Чимин пытается понять, где Чонгук и который час. За окном уже светло. Чонгук на работе? Сегодня ведь понедельник. Он ищет взглядом записку, но не находит, как и своего телефона. Ему кажется, он оставил его тогда у Хосока… Чёрт. Надо же было так попасть. И с одной стороны, Чимин безумно рад тому, что каким-то чудесным образом он оказался у Чонгука. С другой, его это пугает столь же сильно, потому что после вчерашнего он ещё больше не готов к встрече с ним лицом к лицу. Значит, всё-таки его Чимин увидел перед собой на танцполе, прежде чем его попытались оттуда увести, а он яростно сопротивлялся? Слава Богу, Чимин не помнит, что нёс в горячке. Не надеется на то, что молчал: он обычно не затыкается, когда напьётся. Что он мог Чонгуку наговорить, утратив контроль над своим сознанием и позволив вырваться наружу всему бессознательному? Что ж, скоро он это узнает. Для Чимина пока самое сложное — встать с кровати. Не с первой попытки, но у него получается подняться на ноги, а потом отлипнуть от стены, чтобы дойти до двери шаткой, неуверенной походкой. На нём только нижнее бельё, и Чимин понятия не имеет, где его одежда, но ему сейчас вообще не до этого: ему бы поскорее добраться до ванной, проблеваться, умыться, напиться воды и попытаться прийти в себя. Чонгук проснулся больше часа назад. Аккуратно вылез из-под Чимина, который головой лежал на его животе. Уложил того обратно на подушку и укутал одеялом, как малыша. Чонгук знает, что ничего, как раньше, не будет и что Чимин вряд ли отдавал себе отчёт, где он и с кем спит в одной кровати, на кого так нагло взгромоздился ночью. Но это ли не шанс всё исправить? Сделать не «как раньше», а лучше и крепче? А потому Чонгук не сдержал мягкой улыбки, когда поправлял Чимину непривычно светлые волосы, а после прошелся пальцем по чужим пухлым, надутым губам. Чимин забавный и такой очаровательно милый, когда вот так сопит, уткнувшись в подушку, что только одни губы и видно. И Чонгук не смог отказать себе сделать ещё одно такое фото, тайком. Показывать его кому-то он не собирается, это для его личного мини-архива из одного только Чимина, который называется «моя булочка». За полгода его даже Чимин ни разу не видел. И слава Богу, а то Чонгук уверен, тот удалил бы всё, что есть, подчистую. Это же самый настоящий компромат. И когда копилка этого компромата пополнилась ещё одним фото, Чонгук вышел тихо из спальни. Первым делом пошёл в ванную, перекинул постиранные вещи Чимина в сушильную машину. Принял быстрый душ и вернулся в спальню, чтобы прихватить домашние вещи. Предусмотрительно взял шорты и футболку для Чимина. Свои, потому что вещей Чимина у него не осталось: тот съехал от него полноценно, не оставив даже зубной щётки. На кухне Чонгук сразу же включил кофемашину. Сам есть не хотел, да и уверен был, что вряд ли такое желание появится у Чимина, когда тот вкусит все прелести похмелья, проснувшись. Но всё равно взялся варить Чимину суп от похмелья. В аптечке нашёл волшебный пузырёк, который остался у него ещё со времён его личного марафона по беспробудному запою после их расставания. Как удачно. Сейчас всё лучше, чем ничего. Но если бы понадобилось, Чонгук сходил бы в аптеку и купил всё необходимое. Ему вообще несложно. У него день свободен, и он надеется, что они не поругаются с Чимином с утра, что тот снова сбежит от него. Чонгук делает себе уже вторую порцию кофе. Чимину не делает, потому что не знает, когда тот проснётся, а остывший кофе с бодуна — это ещё отвратительнее. Суп готов, и Чонгук колеблется, стоит ли пойти проверить, проснулся Чимин уже или всё ещё спит. Но раньше, чем решает, что делать, слышит приглушённые шаги босых ног по полу. На Чонгука Чимин бы и внимания не обратил, сосредоточенный на том, чтобы дойти до ванной, желательно по прямой и с минимальными потерями, но его остановил запах свежесваренного кофе, который сразу дал Чимину понять, что он дома не один. Он замирает в коридоре и испуганно смотрит на кухонный островок. Видит Чонгука, который тоже застыл, держа в руке чашку, и Чимин вовсе перестаёт дышать эти бесконечные секунды, что они смотрят друг на друга. Чонгук открывает было рот, наверное, хочет сказать что-то типа «доброе утро», но у Чимина доходит рвотный позыв, и он буквально бежит в ванную, захлопнув за собой дверь: не чтобы приглушить крайне неаппетитные звуки, а чтобы Чонгук не удумал прийти и подержать ему волосы или ещё что-то сделать. Чимин пока ни морально, ни физически не готов к их близкому общению, хоть и понимает, что их взаимодействие неизбежно. Он долго умывается, стараясь привести себя в чувства, полощет рот с зубной пастой, избавляясь и от сухости, и от привкуса желчи. Заглаживает назад мокрые волосы, глядя на себя в отражении, ещё не успев привыкнуть к тому, что он теперь блондин. На фоне светлых волос его лицо выглядит совсем помятым и опухшим. Но Чонгук его и в худшем состоянии видел, когда Чимин где-то подхватил кишечный грипп, так что его таким уже не напугаешь. Чимин выходит из ванной, надев на себя футболку Чонгука, которую тот для него оставил, ненамеренно проигнорировав шорты — в мыслях он уже ведёт с Чонгуком сложный диалог. Чуть колеблется, переступив порог ванной, но всё-таки идёт на кухню, а не возвращается в спальню. Им надо поговорить о том, что случилось. — Почему я здесь? — первый вопрос, который Чимин задаёт, присев на ближайший стул. Смотрит на Чонгука, ничем не выдавая себя. А сердце уже колотится, как бешеное, словно пытается вырваться и оказаться в руках того, по кому Чимин с ума сходил столько бесконечных дней и бессонных ночей. Чимин не представляет, как он справится с тем, чтобы выдерживать с Чонгуком дистанцию, когда его к нему тянет с такой силой, что приходится вцепиться в край стола, лишь бы не дать себе вскочить на ноги и броситься Чонгуку на грудь. — Потому что я тебя сюда привёз, — спокойно отвечает Чонгук. Ставит свою чашку обратно на стол и, не спрашивая, разворачивается и включает снова кофемашину, подставив чистую, приготовленную для Чимина чашку. — Я сварил тебе суп от похмелья, — говорит и наливает из небольшой кастрюльки суп в пиалу. Ставит перед Чимином, положив рядом с тарелкой ложку. — Это тоже выпей, — придвигает по столу тёмный пузырёк лекарства. И Чонгуку хочется сказать не только это. Хочется спросить, зачем Чимин пошёл вчера в гей-клуб и так накидался. Надеялся кого-то снять? Но почему тогда так плакал и говорил, что сожалеет обо всём, что случилось, что скучает? Чонгук понимает, что это не просто пьяный скулёж. По пьяни можно нести разную чушь, но обычно, когда дело касается чувств или правды, людям крайне сложно себя контролировать и врать в таком состоянии. Тогда Чонгук хочет спросить, готов ли Чимин с ним поговорить о том, что было, о том, что они оба налажали, что их совместные ошибки привели к такому результату и… готов ли Чимин попробовать снова? Готов ли дать им второй шанс? Дать его Чонгуку… Но он не торопится, потому что пока что не понимает, как настроен Чимин. А снова выяснять отношения у Чонгука не хватит моральных сил. — А Хосок где? — мрачно спрашивает Чимин. Отлично. Самый любимый хён его предал. Вряд ли Чонгук выхватил Чимина из рук Хосока силой и убежал, не позволив себя догнать и отнять свою добычу. Вероятно, Хосок сам Чонгуку позвонил и Чимина сбагрил. Просто нож в спину и сразу в сердце. — Полагаю, что дома, — отвечает Чонгук. Забирает готовый кофе Чимина и ставит перед ним на стол. Сдавать Хосока не хочется, но тут всё и так понятно, поэтому если Чонгук скажет, что оказался в этом клубе совершенно случайно и так же случайно столкнулся с Чимином и тот дивным образом оказался у него дома после, это прозвучит глупо — Чимин не поверит. Чонгук бы сам не поверил в такой бред. — Ты был пьян, он позвонил мне, попросил приехать. Я не спрашивал, почему позвонил мне, как и не спрашивал зачем. Просто приехал сразу, как получил смс… — О видео Чонгук не упоминает. Сам не хочет этого вспоминать. Забыть бы, но не выходит. И сразу съезжает на шуточную претензию: — Ты меня покусал вчера, — едва не со смешком говорит Чонгук. Чимин замирает. Он помнит. Что кусался, он помнит очень чётко. А вот кого именно он кусал… — Полагаю, ты это заслужил, — невозмутимо отвечает он, не моргнув и глазом и даже не думая извиняться, и берёт пузырёк с лекарством. На суп старается не смотреть, иначе вспомнит, чем был занят минут пятнадцать назад, обнявшись с фаянсовым другом. Пьёт лекарство, даже не морщась, но потом сидит, закрыв глаза, с таким лицом, будто проглотил яд. Старается, чтобы обратно не вышло ничего, и выдыхает. Встаёт сам из-за стола, чтобы налить себе стакан воды и запить не самый приятный вкус лекарства. И застывает у кухонной стойки, облокотившись о неё руками и опустив голову, которая опять кружится и гудит. Господи, как же давно он так не напивался, чтобы прямо настолько… Он ж вообще не пил последние лет пять — максимум лакал свои слабоалкогольные коктейли, когда бармен ему плескал спиртное буквально на самое донышко бокала. — Ну, если рассматривать это с такой стороны, то да, определённо заслужил. Но точно не за вчерашнее, — говорит и наливает Чимину стакан воды сам. Ставит на столешницу и кладёт руку Чимину на спину, поглаживая того поверх футболки между лопатками. Делает это машинально, не задумываясь. И останавливается только тогда, когда Чимин поворачивает на него голову. Смотрит прямо в глаза, но Чонгук этого взгляда не понимает: в нём нет угрозы или резкого требования прекратить, но нет и просьбы продолжить, желания продлить эти прикосновения. А потому Чонгук не знает, что ему делать: забрать руку и извиниться? Но за что? За заботу? За искреннюю тревогу о Чимине? Или, не взирая ни на что, продолжить поглаживать, растирать и успокаивать Чимина, когда тому, очевидно, ещё очень хреново. — Спасибо, — Чимин выпрямляется, не прося Чонгука руку убрать, и пьёт воду маленькими глотками, перед каждым следующим собираясь морально, чтобы не сблевать. Всё ещё чувствует жар ладони Чонгука между своих лопаток и слегка ведёт плечами, словно разминая мышцы, но, очевидно, лишь пытаясь уйти от этого контакта. Чонгук и так слишком близко. И Чимин ненавязчиво делает шаг в сторону, прислоняясь после поясницей к стойке, выдерживая между собой и Чонгуком дистанцию — так хотя бы получается дышать. — Я, видимо, оставил телефон у Хосока, — собирается он, — вызовешь мне такси? — просит, смотря куда угодно, но не на Чонгука. Он не испытывает неловкости от того, что находится рядом с ним, скорее лишь бесконечное огорчение. Ему бы убраться отсюда, пока опять не разревелся… Ах, точно, он вчера тоже ревел. Чимин вспоминает, как убивался на кровати, и допивает воду залпом, словно это водка и после ему должно резко полегчать. Увы, не легчает. — Если тебе надо, я могу сам тебя отвезти, но… — говорит Чонгук и мнётся немного на месте. — Поговорить не хочешь? — спрашивает осторожно. — Почему так напился? Конечно, сейчас не лучшее время для такого разговора, когда Чимину так плохо, но другого ведь может и не быть. Но если Чимин сейчас наотрез откажется говорить, Чонгук настаивать на диалоге не будет, не собирается вытрясать из Чимина душу. Однако в таком случае Чимину придётся хотя бы выслушать монолог Чонгука. «Из-за тебя» — хотел ответить Чимин, но вовремя прикусил язык. Не сойдёт уже за пьяное признание, потому что Чимин давно не пьян. Протрезвел до обидного быстро. А башка раскалывается так, что хочется сдохнуть. — А ты почему тогда неделю бухал? — вместо этого спрашивает Чимин, поставив стакан в раковину. А потом уже по привычке включает кран, чтобы его помыть, забыв, что это больше не его дом, он тут гость и ему не обязательно за собой мыть посуду. — Считай, у меня отложенная реакция на стресс. Хочет поскорее свалить с кухни. Но надо ещё выяснить, где одежда, не заблевал же он её вчера? Да нет, не блевал вроде точно. Уже поворачивается к Чонгуку, чтобы спросить, но замирает под его взглядом. Блядство, почему у Чонгука такие глаза, что хочется утопиться в раковине? И как забыть и отпустить его, когда из-за общей работы и общих, излишне сердобольных друзей они сталкиваются постоянно? Чимин, сука, пытается. Но видит Чонгука и понимает, что нихрена у него не получается. И что самое страшное — и не получится. Даже на другом конце света Чимин всё равно будет думать о нём, продолжать любить его и смертельно тосковать. Чонгук только хмыкает, вспоминая всё то, что Чимин вчера говорил ему в пьяном угаре. — И часто ты от ухажёров отбиваешься, угрожая мной? — не сдерживает улыбки, потому что этот факт ему нравится, даже очень. — Ты мне едва по яйцам не врезал, когда я раздеть тебя пытался. И так хочется плюнуть на всё, схватить Чимина и прижать к себе, поцеловать. Но Чонгуку кажется, что тогда он точно получит коленом между ног. — Что?.. — У Чимина очаровательно округляются глаза. Он думает, Чонгук шутит. Но потом понимает, что нифига он не шутит. И Чимин вчера определённо угрожал Чонгуку «своим парнем», которого потом звал по имени, а вспомнив, что «парня» у него больше нет, рыдал по нему и… Боже… Чимин удушливо краснеет и спешит налить себе ещё воды. Это всё сушняк. Похмелье. Он будет всё отрицать. Он имеет право молчать. И ему даже сказать нечего, так глупо и нелепо он себя чувствует. Ему всё-таки категорически пить нельзя. Как он теперь Чонгуку в глаза смотреть будет, не сгорая со стыда? — Что ещё я говорил? — спрашивает он удручённо. Надо же знать, чем теперь Чонгук будет его шантажировать до конца жизни. — О, много чего. Что скучаешь и страшно сожалеешь обо всём; что жить без меня не можешь; что я дурак, козёл и ревнивец, но ты всё равно скучаешь, — озвучивает вкратце всю ту пламенную и сопливую речь Чимина. — И почти со всем я согласен, — Чонгук не собирается больше уходить от разговора. Даже если он ни к чему не приведёт, Чонгук намерен сказать всё, что давно стоило сказать. Но он же правда дурак, что с него взять?! — Не согласен только с козлом, — добавляет и смотрит Чимину в глаза. Не отводит. И ни в тоне, ни в глазах нет ни намёка на шутку. Чонгук абсолютно серьёзен. Чимин опускает глаза в свой стакан. Смешно, но он, оказывается, оптимист, потому что первая мысль: стакан наполовину полон. Вздыхает и устало проводит рукой по лицу. Не надо было пить и доводить всё до вот этого… — Ну, если теперь ты скажешь, что я потаскун, хотя бы обидно не будет, потому что по факту так и было, — горько усмехается он, вспоминая того парня, и мелко вздрагивает от отвращения. Больше к себе, конечно, чем к человеку, который на тот момент даже казался ему симпатичным. Не Чонгук, но хотелось думать, что сойдёт. Что ж, Чимин обмануть себя не смог. Его тело других мужчин не принимает, даже когда он бухой и на всё согласный. Но это ведь пройдёт, да? Может, ещё через пару месяцев… или пару лет… — Чёрт, Чонгук, ты же знаешь, через что я прошёл с Шону, — выдыхает он. — И когда ты начал себя вести, как он… Я знаю, что это моя вина. Но я с этим не справляюсь. И я не хочу учиться с этим справляться, ладно? Если ты не можешь доверять мне безусловно, какой смысл продолжать? Если ты считаешь, что я человек, который может тебя обмануть, кто может воткнуть тебе нож в спину… зачем тебе хотеть быть со мной? — он смотрит на Чонгука тяжелым, усталым, выгоревшим взглядом. Эта ночь его правда уничтожила окончательно, но он ведь этого и добивался, разве нет? — А ты доверяешь мне безусловно? — задаёт встречный вопрос Чонгук. — Я сказал, что не согласен с козлом, потому что рогов у меня нет. Я не был в этом твёрдо уверен. Чимин… — Чонгук тяжело и вымученно вздыхает. — Я ведь не тот, кто мог растрепать кому-то твою тайну, но когда ты продолжал молчать, не приходить домой ночевать… Не знаю, я согласен с тем, что я дурак, я был готов признать, что накрутил себя без повода, просто будучи уверенным, что ты так и не смог почувствовать ко мне что-то большее. Мне было страшно, что ты в один прекрасный день поймёшь, что не хочешь так или найдёшь того, к кому испытаешь более сильные чувства. Я был в отношениях, где основой была лишь привычка, ко мне. Я просто комфортный, блять… — ерошит волосы на затылке и чуть дёргает их. — Я не хотел снова через это проходить, тем более с тобой. А потом эти чёртовы сообщения от шефа… Чимин… ты ведь даже не попытался объяснить всё. Ты просто ушёл… Чонгук внезапно отводит взгляд. В горле ком, говорить всё сложнее, а воспоминания обжигают. Особенно сейчас, когда Чонгук знает, как всё было на самом деле. И абсурдность этой ситуации должна вызывать смех, но хочется плакать. — Я бы никогда не назвал тебя потаскуном… даже если бы ты ушёл от меня к кому-то, — с горечью говорит Чонгук, поджимая губы и впиваясь пальцами в столешницу, к которой прислоняется поясницей. — Потому что я люблю тебя… и всегда буду. И всё-таки на Чимина смотрит. Глаза уже влажные. Но ему даже не стыдно перед Чимином разрыдаться. Но если тот всё равно пошлёт его на хер, Чонгук продержится до самого конца и только потом ударится в истерику. Бухать не будет, но что-то разобьёт точно. Или снова мебель, или свои руки. Боксёрская груша в этом вопросе что-то вот вообще не помогает. Чимин молчит. Смотрит уже не на полупустой стакан, а на опустошённого Чонгука, которого эти предыдущие недели тоже знатно выжали, буквально до последней капли. — Прости, — тихо произносит он, уже будучи не пьяным, но извиняется он не за то, что ушёл без объяснений, а совсем за другое: — Но я не умею любить по-другому. Не могу, видимо, любить тебя так, как ты того хочешь. Я отдавал тебе всего себя, но, выходит, этого было недостаточно. Я не знаю, что ещё я могу дать тебе, Гукки… Я люблю тебя, как умею. Может быть, я не умею красиво говорить об этом, но неужели ты не чувствовал моего тепла? Моей заботы? — он треплет себя за волосы, снова дико расстроенный из-за всей этой ситуации. — Я не знаю, как убедить тебя в своей искренности, в своей верности… Мне невыносимо без тебя, но я не могу вернуться, — заканчивает шёпотом, уже сам готовый опять разрыдаться. — Потому что я не могу дать тебе то, чего ты хочешь. — Да блять! — рыкает Чонгук, но не на Чимина, а просто потому, что уже не выдерживает. — Мне не нужны были ни тогда, ни сейчас от тебя пламенные речи о любви, Чимин. Я лишь хотел доверия. Но даже в такой мелочи, как сюрприз для невесты босса, ты не смог поделиться. От этого не зависела ничья жизнь, но как оказалось, зависели наши отношения. Я не просил подробностей, или чтобы ты мне показывал, что делаешь. Мне бы хватило просто знать, что ты помогаешь ему в таком деликатном вопросе, о котором пока говорить нельзя. Господи… Доверие порождает доверие, Чимин. Ты требуешь от меня того, чего сам мне дать не можешь. Сука! — Чонгук пинает кухонную тумбу перед собой ногой. Не так сильно, чтобы сломать деревянный ящик, но достаточно, чтобы ощутить боль в пальцах. Всё, что он топил в алкоголе целую неделю, возвращается. — Я не знаю, как ещё тебе объяснить то, что я люблю тебя без ответного словесного признания, любил даже тогда, когда ты об этом не знал, и был готов любить, даже если бы ты никогда и не узнал, чёрт возьми! Мы дошли до такого недопонимания, но даже тогда, в ту ёбаную ночь, ты не захотел даже попытаться сказать мне, что я идиот. Да, Чимин, иногда людям надо что-то говорить, потому что они не могут залезть к тебе в мозг. Люди разные и одну и ту же ситуацию воспринимают по-разному, смотрят на мир под разными углами. Да блин, ну не мне тебе об этом говорить, ты же художник. Если бы люди умели читать мысли и понимать друг друга и без слов, в жизни было бы куда меньше проблем. Но мы не умеем, к сожалению… Чонгук договаривает и тяжело дышит. Не может справиться с чувствами. Он сейчас точно расплачется. Да и хер с ним. Уже плевать. — Что ты хочешь от меня? — шепчет Чимин дрожащими губами, чувствуя, что сам уже на грани нервного срыва, даже не истерики — то, что его накроет, будет намного хуже того, что успело произойти с ним за то время, что они с Чонгуком расстались. — Я ведь уже сказал тебе, почему не мог сказать. И я знаю, что в другой ситуации, дав кому-то обещание, всё снова повторится, потому что я не могу по-другому. Я не хотел задеть твои чувства. Я даже не думал, обещая хёну сохранить его секрет, что тебя это так заденет… — он резко выдыхает. Опускает голову и думает о том, что вот оно — то самое, чего он себе поклялся никогда не совершать. Табу под названием «отношения с коллегой». И что теперь? Спустя три года ему снова увольняться, переезжать в другой город, искать себе новую работу? Он не хочет Чонгука мучить, постоянно мельтеша перед его глазами. И раз он виноват, ему и нести ответственность за свои действия и решения. — Получается, я предал тебя, чтобы не предать себя, — усмехается горько и допивает воду. В этот раз стакан уже не моет, а оставляет его в раковине. — Мне лучше уйти. Пройдусь пешком. Где мои вещи? Чонгуку в какой-то момент кажется, что его сейчас удар хватит. Второй раз. Второй грёбаный раз он это слышит. И второй раз Чимин собирается уйти. Вот только сейчас, если тот уйдёт, всё правда по-настоящему будет кончено. Чонгук к этому не готов, как не был готов и в первый раз. Но проблема здесь в том, что даже если он остановит Чимина, вернёт его, не даст уйти, эта ситуация может вновь повториться. Чимин прав. Потому что Чонгук не сможет доверять Чимину всецело, когда тот не может доверять так же и ему, даже свои самые сокровенные секреты или те, от которых зависят не чужие отношения, а их собственные. Вероятно, Чимин просто никогда не был в такой ситуации, на месте Чонгука. Может, и хорошо — счастливчик. Обычно крепкие отношения подразумевают под собой способность жертвовать. Неважно чем, будь то какой-то мелочью или чем-то серьёзным, вроде собственной жизни. Но если человек к этому не готов, значит, он не готов ни к этим отношениям, ни к каким-либо другим, серьёзным, крепким и долгосрочным. И Чонгук готов жертвовать. Всем, что у него есть. Но есть ли в этом смысл? Если всегда жертвовать только в одиночку, что по итогу останется от него самого в конце? Но Чонгук поистине горд за Чимина и восхищается его преданностью. Он бы так не смог, если бы на кону стояло то, что он любит; то, что для него важнее всего. — Вещи в сушилке… — сипло, не своим голосом отвечает Чонгук. Чимин кивает. Спешит обратно в ванную, практически сбегает, потому что ему кажется, ещё пара секунд — и он точно не справится ни со своими эмоциями, ни с чувствами, которые яростно протестуют против того, чтобы их подавляли и отрицали. Хотя Чимин и не отрицает больше. Но не знает, что теперь с этим делать, как справиться со своими загонами. Не понимает, почему Чонгук во второй раз снова молчит и просто даёт ему уйти. Почему не скажет? Почему так категоричен? Словно ставит условие: или Чимин будет вести себя иначе, или им не по пути. Чимину было бы достаточно просто услышать «не уходи» или «останься», чтобы понять, что его готовы принять; что Чонгук готов приложить усилия и терпение, чтобы проработать возникшее между ними напряжение. Тогда Чимин бы тоже приложил все свои усилия, чтобы пересмотреть свои жизненные приоритеты и научиться правильно их расставлять. Он понимает, что сделал неверный выбор; что должен был поставить Чонгука на первое место, потому что, как бы это ни звучало, Чимину нет никакого дела ни до шефа, ни до его личной жизни, ни до работы. Чимину важен только Чонгук. Но в тот момент, когда он должен был это ему показать, Чимин этого не сделал. Не сказал то, что должен был. Как и Чонгук не говорит ему то, что Чимин хочет услышать, даже когда он уже стоит одетый в дверях. Чонгук его не провожает. Чимин понимает: он сам бы не выдержал смотреть, как Чонгук уходит. Но во второй раз это делает Чимин. И он колеблется, уже положив руку на дверную ручку, но не спеша открывать её и переступать через порог. Он не хочет уходить. И тогда не хотел, подгоняемый в спину страхом. Теперь же ему страшно уйти, потому что он не уверен, что сможет вернуться. Что Чонгук даст ему такую возможность. И его молчание… не значит ли это, что он уже отпустил Чимина и ситуацию? Чимин в самом деле жалеет о том, что не умеет читать мысли. И когда Чонгук наконец выныривает из своего эмоционального вакуума, дёргается в сторону двери, но замирает, сделав всего несколько шагов. Дверь за Чимином тихо захлопывается, а Чонгук вздрагивает. Чимин в самом деле ушёл. Снова. И в этот раз Чонгук также не остановил его, хоть и знает уже всю правду. Но что она ему даёт? Если Чимин снова уходит. Вот так легко, просто сказав, что иначе не может. А Чонгук может? Мог бы, если бы знал, что его не будут бросать вот так каждый раз. Чёрт. А ведь это даже не сравнимо с тем, что он пережил когда-то. Сейчас его прошлое кажется ему просто детским лепетом, жизненным этапом взросления и формирования его, как личности. За что он благодарен, но, к сожалению, он снова встал на те же грабли. Вот только эти вонзились куда глубже и больнее. И след от них останется навсегда. Чонгук хватается за край столешницы кухонного островка, потому что ноги вдруг подводят. Не держат. И он оседает на пол, подперев спиной тумбу. Поджимает под себя колени и в этот раз плачет. Горько, с надрывом. Практически воет, готовый раздирать кожу на груди, чтобы добраться туда, где так сильно болит, ломая кости изнутри. Бьёт ребром кулака об пол. Один, два, три раза. Продолжает это делать, словно это чем-то поможет. Но не помогает. Чонгук даже не замечает, как за окном становится темно. Его телефон несколько раз звонил, но он не слышал, уверенный в том, что вряд ли ему станет звонить Чимин. А остальных он ни слышать, ни видеть не хочет, а потому все его органы чувств просто в момент ему отказали. Чонгук просидел всю ночь в гостиной на полу, босой, так и уснув обессиленно сидя, опираясь спиной о диван. И на утро, когда тело его совершенно не благодарит, Чонгук понимает, что просто не сможет выйти на работу. Не знает, будет ли там Чимин, но он просто не может нормально функционировать ни физически, ни морально. А толку с него в таком состоянии — ноль. И кое-как отодрав себя от пола, Чонгук бредёт в спальню, чтобы найти свой телефон и написать начальству, попросить очередной отгул. Извиняется, оправдывая это плохим самочувствием, и ведь даже не врёт. Так хреново ему не было никогда.
