Лед внутри тебя

Вспышки камер и блеск софитов, направленных на арену. Гул трибун и громкие, восторженные аплодисменты тысяч зрителей в огромном зале бесконечно красивого, современного ледового дворца. Добрые, искренние улыбки фигуристок из других стран и подбадривающие слова товарищей по сборной – все это было словно сном, таким призрачным и нереальным. Потому как действительность для Ани в тот момент заключалась только в строгом взгляде холодных серых глаз, пристально наблюдавших из-за борта и со строгостью оценивавших каждое движение. Алексей стоял, сложив руки на груди и прищурившись, в своем привычно элегантном костюме и черной водолазке, с красиво уложенными светлыми волосами, и несколько волнистых прядей спадали на лоб, делая его красивое, правильное лицо еще более притягательным. Он был полностью сосредоточен на ней – своей главной ученице, той, которая должна была выиграть золото Олимпийских игр и привести его к долгожданной победе – пускай не собственной, но ставшей возможной только благодаря ему. А потому Дементьев считал необходимой подобную холодность и строгость во время важных стартов и тренировок, чтобы Аня не отвлекалась и была сосредоточена только на чистом исполнении программ. Алексей раздраженно нахмурил брови, когда Аня, объезжая очередную фигуристку и с силой толкаясь о лед, приземлилась не на то ребро после тройного лутца, и нервно сглотнул, подавляя бушующую внутри злость и разочарование. Вчера во время короткой программы Преображенская допустила ошибку, которая теперь могла стоить ей золотой медали чемпионата Европы и статуса безоговорочной фаворитки этого сезона: Аня едва не упала с четверного флипа, приземлившись на две ноги, за что получила снижение от судей. Степ-аут не стал для нее фатальным, однако все равно добавлял риска: отрыв от соперницы, занимавшей промежуточное второе место, был теперь всего в три балла, и ситуация могла измениться в любой момент: произвольная программа всегда была технически сложнее, а потому многие спортсмены ставили именно на нее. Однако это не было тактикой Дементьева: он требовал от своих спортсменок большего, особенно – от Анны. Поэтому Алексей, громко и немного грубо выкрикнув имя подопечной, резким размашистым жестом подозвал фигуристку к себе, сильнее стискивая в ладонях ее голубые чехлы. – Что это сейчас было? – спросил он, наклоняясь к подъехавшей к борту и немного запыхавшейся Ане: до конца шестиминутной разминки оставалось всего ничего, а фигуристка хотела успеть прогнать дорожку, стоявшую в конце программы. – О чем ты? – удивленно спросила она, поднимая непонимающий взгляд на тренера. Ее светлые выразительные глаза были подведены светло-коричневыми тенями, а в самых уголках сверкали приклеенные стразы – совсем небольшие, но отлично дополнявшие образ и сочетавшиеся с голубым воздушным платьем: она катала программу под медленную, лиричную музыку, потому и образ был такой же воздушный и романтичный. – Ребро на лутце не было четким. Хочешь получить еще одно снижение? Аня знала этот взгляд. Помнила этот тон. Никогда не забывала этот холод и то, как резко и быстро менялось выражение лица Алексея в такие моменты. Она видела в репортажах, что каждый раз ей присылала Алиса после стартов, эмоционально реагируя на победы подруги, как выглядело со стороны подобное общение, понимала, что камеры обязательно заснимут их, желая запечатлеть перепалку тренера и его ученицы, однако не хотела думать о том, к чему это приведет впоследствии – итог каждый раз все равно был один: по возвращении домой отец вновь скажет ей, что не доверяет Дементьеву, а мать начнет говорить о том, что диеты, которых придерживалась Аня вот уже почти год, слишком строги, и ей срочно нужно пересмотреть питание. Но если Виктор Петрович тренеру дочери не симпатизировал и всячески пытался добиться ее перевода назад к Захаровой, то сама фигуристка слепо и по-детски наивно верила всему, что велел делать и говорил Алексей. Она знала: он непременно приведет ее к медали, ведь это было их общей целью, и для этого нужно было работать – много и упорно, через боль и слезы. И Аня была на это готова, потому как знала: в жизни, а особенно в большом спорте, ничего не бывает просто так, кто бы что не говорил. – Давай каскад с риттбергером, – командным, требовательным тоном произнес Дементьев, кивая в сторону площадки, где раскатывались и повторяли элементы другие сильнейшие спортсменки заключительной разминки. Одна из них буквально через пару часов должна была стать новой чемпионкой Европы, и Ане хотелось верить, что этот титул заберет именно она. Фигуристка кивнула и принялась набирать скорость, все еще с тоской глядя на тренера и его поджатые, чуть суховатые губы: она настраивалась на дорожку, хотела поработать над хореографией, чтобы получить максимальное количество баллов за компоненты, а потому чувствовала себя немного растерянно, заходя на прыжок. Этот каскад не был стабильным до конца, хореографы предлагали заменить его на что-нибудь более простое, чтобы не портить впечатление от проката и не рисковать лишний раз, и даже Ирина Андреевна, из раза в раз требовавшая от ученицы невозможное, теперь сомневалась в том, стоило ли добавлять прыжки такой сложности в и без того выматывающую, сильную произвольную программу, однако Алексей настоял, а потому первым элементом Преображенская выполняла именно этот каскад. Каскад, который должен был стать для нее победным. Но стал роковым. Она выдохнула, пытаясь настроиться на правильный лад: до конца разминки оставалось чуть больше минуты, а ей предстояло выходить на лед первой и открывать сильнейшую разминку, а затем еще долгие минуты ждать оглашения результатов каждой соперницы и надеяться, что ни одна из них не обойдет ее по сумме двух программ. И потому Аня прекрасно понимала, насколько ей были нужны эти баллы, что Алексей был прав, и, разогнавшись достаточно, вытянула ногу в бильман, зафиксировав позицию сложного въезда в элемент, а затем сделала крюк, поменяв ребро на нужное – она готова была заходить на редкий прыжок, стоявший первым в каскаде. Внешнее ребро, толчок, плотная группировка и четыре безупречных оборота – риттбергер был выполнен безукоризненно. Алексей только коротко кивнул, наслаждаясь бурей оваций, донесшихся с трибун: оставался лишь тройной, второй в каскаде прыжок. Время для передышки после элемента у нее не было и быть не могло – нужно было заходить на тройной риттбергер сразу же, в этом и заключалась сложность элемента: она должна была действовать быстро и безошибочно, так, как делала на тренировках. Толкнувшись о лед, Аня с невероятной скоростью и высотой взмыла в воздух, стараясь заглушить нараставшую в душе тревогу: ладони отчего-то начали трястись, а перед глазами вдруг поплыло, но пути назад уже не было – бросить элемент значило бы сдаться, так ее учили с самого детства. Последним, что она успела заметить перед тем страшным мгновеньем, был пристальный, вызывающий взгляд Алексея, который с интересом наблюдал за ученицей, чуть приподняв гладковыбритый подбородок. Аня даже не успела понять, что произошло и почему так случилось, какую ошибку она допустила и как могла бы исправить ее во время проката. Она почувствовала только обжигающе холодный лед, невероятный звон в ушах, сменивший гул болельщиков, и страшную, пронзающую все тело боль в плече. Однако сил чтобы встать – даже кричать или плакать – не было: слишком тяжело далось приоткрыть вдруг так стремительно заплывшие глаза и попытаться осознать случившееся, вдохнуть полной грудью, которая теперь была словно зажата в невидимые, стальные тиски, мешавшие сделать такой необходимый, живительный глоток холодного воздуха ледовой арены. Преображенская, сглотнув вязкий ком, вставший в горле, все же попробовала привстать, облокотившись на предплечье, но ключицу снова пронзила адская, буквально парализующая боль, отдававшая конвульсиями по всей верхней части тела, а потому Аня вновь мучительно откинула голову на лед, рвано глотая воздух и пытаясь произнести хоть слово – она, забывшись, надеялась, что кто-нибудь заметит ее раньше, чем закончится разминка, ведь в таком случае Аня смогла бы уговорить Максима вколоть ей блокаду и позволить откатать программу. Еще можно было что-то исправить, поменяться, выйти последней – что угодно, только не сниматься и не получать штраф! Но она не видела ничего, кроме пустоты, которая с каждой секундой все больше ограждала страшной, незнакомой ранее пеленой, не замечала ни остановившихся в изумлении фигуристок, испуганно шептавшихся о состоянии соперницы, ни посеревшего в одно мгновенье лица Алексея, который в ту же минуту отбросил в сторону все, что до этого сжимал в руках, прорываясь через охрану. Тренер не просто бежал к ней – ему казалось, что в тот момент вместе с сердцем Ани медленнее забилось и его собственное. Она не разглядела бы и Максима, который, отвлекшись всего на минуту в будничном разговоре с врачом другой сборной, внезапно услышал встревоженные возгласы с трибун и крик одной из фигуристок, которая стала непосредственной свидетельницей страшного падения, оказавшись ближе всех к российской спортсменке. Аня лишь одиноко и неестественно страшно лежала на льду, прямо в самой его середине, облаченная в свое короткое голубое платье, которое так нравилось ей, в котором она мечтала выйти на олимпийский лед в Пекине и забрать главную медаль в жизни, касаясь обнаженной спиной пронизывающего холода, задыхаясь от страха и осознавая, что в то мгновенье, возможно, пришел конец ее карьере, настал день, которого она так боялась. – Аня! – встревоженный крик раздался где-то поблизости, заставляя фигуристку медленно вернуться в реальность. Перед глазами все еще плыло, а в ушах звенело, однако Преображенская все же смогла различить нависшую над ней фигуру и метавшиеся в испуге серые глаза, судорожно оглядывавшие ее тело. – Аня, ты слышишь меня? Она медленно, с боязливой осторожностью, совсем не присущей ей, перевела взгляд с ослепляющих софитов на потолке ледового дворца на искаженное болью лицо Алексея: взгляд его выражал панический ужас, а руки то и дело порывались дотронуться до искаженного болью тела ученицы, но отчего-то каждый раз замирали в миллиметре от нежной и неестественно бледной кожи. Губы Преображенской задрожали, а на глаза вдруг навернулись слезы – впервые за те долгие пару минут, что она лежала, ожидая, пока кто-нибудь заметит, что случилось что-то неладное и придет к ней на помощь, несмотря на запрет выходить на лед. Но эти мысли внезапно прервала другая – более важная и оттого пугающая: Алексей видел ее падение. Наблюдал за этой страшной, губительной ошибкой, которая стоила ей так много. И теперь он наверняка разочаровался в ней – ведь столько раз Аня безошибочно выполняла этот каскад на тренировках, уговаривая тренеров оставить его в программе! Именно поэтому Дементьев, поверив в нее, подхватив этот запал энтузиазма и смелости, все же решился добавить каскад в произвольную, сделав все, чтобы она стала сильнейшей не только на чемпионате Европы, но и на Олимпийских играх, а затем – на чемпионате мира. Вновь. – П-прости… – прошептала она обездвиженными от боли, совсем белыми, онемевшими губами, когда его теплые ладони впервые за все время нахождения в Германии обхватили ее тонкое лицо: он больше не был тем холодным и отстраненным тренером, потому как теперь Аня видела перед собой любимого человека, чувствовала такую необходимую, нужную любовь и трепет. Глаза Алексея расширились, наливаясь страхом за жизнь и здоровье Ани, и он сильнее сжал ее шею, поддерживая голову фигуристки, заметив, что Преображенская начала терять сознание – взгляд ее становился все мутнее, ресницы дрожали, а веки закрывались под давлением странной усталости. На арене вот уже несколько минут царила пугающая, мертвенная тишина: и болельщики, и соперницы замерли в томительном ожидании, боясь даже вздохнуть – никто и подумать не мог, что могло случиться что-то подобное. Журналисты, используя так удачно подвернувшуюся возможность, бесконечно раздражающе щелкали объективами, направляя камеры прямо на сжавшуюся от боли фигуристку и ее тренера, обеспокоенно оглядывающего каток в поисках врача. Максим, все это время внимательно наблюдавший за происходящим и громко командовавший что-то персоналу арены, ни на мгновенье не спускал глаз с Ани и вместе с этим быстро перебирал бесчисленные препараты, лежавшие в медицинских сумках, оснащенных всем необходимым. И наконец врач оказался на льду: замедляя последние шаги, Мечников, сглатывая вязкий ком страха и отгоняя худшие мысли, опустился на колено перед фигуристкой. Он осторожно коснулся Аниного плеча, которое с каждой минутой опухало все сильнее, и безутешно покачал головой в ответ на отчаянный, томительный вопрос в глазах Алексея. Осторожно приложив руку к груди спортсменки, чье дыханье с каждой минутой становилось все более сбивчивым и отрывистым, и зафиксировав ладонь, Максим велел Дементьеву осторожно поднимать фигуристку. Почувствовав тепло знакомого тела, терпкий запах его одеколона и частое, непривычно взволнованное сердцебиение, Аня приоткрыла замыленные глаза, позволяя себе наконец расслабиться и забыть о необходимости выступления. Главное, что он был с ней – вот так близко, с этим теплом и нежностью во взгляде. А с остальным они обязательно разберутся позже. – Я рядом. Все будет в порядке, мы справимся. Обещаю, – дрожащим голосом шептал Дементьев, осторожно, но довольно быстро ступая по льду под испуганные вздохи трибун. Максим уже ждал их за бортом: командуя прибывшими медиками, он велел им быстро привести каталку, а сам достал несколько прозрачных бутыльков, нервно раскатывая их в ладонях, чтобы разогреть. Аня чуть приоткрыла губы, очнувшись от охватившего ее бессилия и ощутив странный прилив сил, но вместо слов получился лишь сдавленный хрип – дышать с каждой минутой становилось все сложнее, а боль в плече теперь распространилась и на грудь, сдавливая легкие. Но даже желание выкрикнуть, что ей нужна блокада и фиксация на плечевой сустав, давящая на сознание необходимость выступить, не смогли справиться с той болью, которая в следующее мгновенье пронзила тело, отчего Аня непроизвольно, ужасающе страшно выгнулась в руках тренера. Она вновь почувствовала, как глаза с тяжестью закрылись, и откинула голову, со слезами утыкаясь лицом в плечо Алексея. С каждой минутой боль становилась все привычнее, а потому теперь на ее месте появилась лишь бесконечная пустота и всеобъемлющий холод.

***

Аня распахнула глаза, испуганно поднимаясь на локтях. Дышать было тяжело: она физически ощущала давление в давно сросшихся ребрах и забытую с годами боль в плече. Быстро приподняв домашнюю футболку, она ощупала ключицу и прошлась рукой по ребрам, постукивая по травмированным когда-то костям в попытках понять, реален ли был кошмар, – но все было в порядке. Только небольшой шрам, оставшийся как вечное напоминание о том жутком периоде, подтверждал реальность долгой и кропотливой работу врачей и напоминал об операции, которую провели ей в тот же день в Оберстдорфе – ровно в то время, когда в ледовом дворце проходило награждение медалисток чемпионата Европы. И пока Аня лежала на хирургическом столе лучшего госпиталя Германии, ее главная соперница получала свою золотую медаль и квоту на Олимпиаду, путь на которую для Преображенской теперь был закрыт, казалось, навсегда. Тяжело выдохнув, Аня прикрыла глаза, проводя руками по лицу и откидывая взмокшие после напряженного, беспокойного сна пряди со лба. С того чемпионата Европы прошло почти четыре года: Аня успела повзрослеть, сменить тренера и обрести новый стиль в фигурном катании, стать чемпионкой мира во второй раз и получить не одну травму, последняя из которых и привела ее в парное катание, потерять все ультра-си элементы, включая прославленный и всегда стабильно исполняемый тройной аксель. Ее жизнь кардинально переменилась в последние месяцы, но страшные воспоминания почему-то оказывались реальностью, от которой хотелось поскорее сбежать, забывшись и отстранившись. Сердце все еще билось так, будто она только что пробежала марафон или откатала произвольную с каскадами четыре-три, а дыхание никак не выравнивалось, что бы она не делала. Аня устало взглянула на часы – было уже почти двенадцать ночи. Первая тренировка была назначена на восемь тридцать, а потому нужно было срочно приводить себя в порядок и отправляться в кровать, иначе утром она просто не сможет собраться, приехать вовремя, а Павел Александрович вряд ли простит ей второй день без подготовки – тем более, что до этапа мирового Гран-при в Канаде, на который они были заявлены, оставалось чуть больше месяца. Она должна была взять себя в руки и постараться хотя бы сделать вид, что все в порядке, как бы тяжело не было – слишком многое теперь зависело от нее. Уже стоя в ванной и вглядываясь в не самое приятное на вид отражение в зеркале, Аня услышала настойчивый и пронзительный звонок в дверь. Она немного испуганно и скорее удивленно вскинула брови, не ожидая гостей в такое позднее время: родители вот уже несколько дней как уехали за город, на дачу, потому как врачи рекомендовали Татьяне проводить больше времени на свежем воздухе, а отцу нужно было хоть ненадолго отвлечься от бесконечных проблем в компании, которые так и не удавалось решить даже спустя столько времени. Однако к двери Аня все же подошла, осторожно ступая вперед и придерживая ручку на случай чего. И какого было ее удивление, когда, глянув в глазок, она увидела на лестничной площадке Костю. – Что ты здесь делаешь?.. – в недоумении спросила Преображенская, открыв партнеру дверь и впуская его в квартиру – не хватало еще, чтобы он простудился перед такими важными стартами. Воронцов, в одной только мятой белой футболке в середине сентября и в привычных черных джинсах, пристально и как-то слишком эмоционально смотрел на Аню, но она никак не могла понять, что отражалось в этом взгляде его сверкающих зеленых глаз: то ли все такое же сильное желание выяснить причину подобного поведения партнерши, то ли печаль, странная грусть, вызванная чем-то, что пока было загадкой для Ани. Преображенская вопросительно подняла бровь, как бы повторяя свой вопрос, но в ответ получила лишь скомканную улыбку и невнятное пожатие плечами. Видеть его таким было непривычно, странно и как-то по-особенному приятно, ведь перед ней стоял не тот Костя, которого знали все – это был открытый, домашний, такой искренний Воронцов, который лишь изредка показывался миру, предпочитая скрываться за дверьми своей уютной, но по-элегантному строгой квартиры. – Я привез тебе… эклеры, – Костя кивнул на небольшой крафтовый пакет, который сжимал в руках, а затем как-то глупо, почти неуместно, но очень искренне улыбнулся – как обычно улыбались провинившиеся дети, желая очаровать и задобрить родителей после очередного проступка. – Я не ем сладкое, Костя, ты же… – Знаю, да, но я… – он развел руками, а затем сделал шаг навстречу, быстрым, рефлекторным движением отставляя пакет куда-то на комод, что стоял рядом, – …не нашел в магазине ничего, кроме этого. – Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя одиноко, – уже тише произнес Костя спустя пару мгновений тишины, заглядывая в усталые и поникшие глаза напротив. – У тебя всегда есть я, помнишь? Аня улыбнулась этому удивительному, нехарактерному для партнера, но такому честному и откровенному поступку с его стороны, а затем благодарно кивнула в ответ – слова казались излишними. Простояв так еще пару мгновений, Преображенская с благодарностью сжала ладонь партнера, а затем велела Косте снять обувь, а сама взяла принесенные партнером эклеры и направилась на кухню: Татьяна не простила бы дочери, если бы она не угостила гостя, пусть даже такого позднего и нежданного, чаем и не приняла его так, как это всегда делала мать – открыто и радушно. – Как ты? – спустя время заботливо поинтересовался Воронцов, сжимая в руках большую чашку с горячим и очень ароматным чаем, который только что заварила Аня, – у ее матери была огромная коллекция различных сортов со всех частей света, а также множество сушеных трав, которые та непременно добавляла в напитки, придавая им необычный вкус и аромат. Теперь Аня сидела напротив, одетая в большую домашнюю футболку, шорты и длинные теплые носки, поджав к груди ноги – так, что они тоже умещались на стуле. Волосы ее были слегка взъерошены, отчего Косте казалось, что она только проснулась, а под глазами залегли тени, которых спортсмен в последнее время не замечал вовсе: казалось, что они оба со временем приходили в лучшую форму, какой требовал олимпийский сезон – моральную и физическую. И потому после случившегося эмоциональное состояние партнерши заботило еще сильнее – Воронцов хотел убедиться, что она готова была продолжать тренировки и действительно не нуждалась в отдыхе, потому как что-то внутри с тревогой подсказывало, что все это – натянутые улыбки, рассеянные движения, выровненный косметикой цвет осунувшегося лица – было неправдой. Слишком бурной была реакция фигуристки, столь странным оказалось ее поведение с утра, и теперь, когда Костя догадывался о причине подобного, он понимал: просто не будет. Да и когда вообще было? – Ты правда хочешь знать? – вдруг подняла глаза Аня, отставляя на стол свою прозрачную кружку, от которой все еще шел пар, и внимательно заглянула в лицо партнера. – Я, кажется, все же сумел докопаться до истины, – честно признался Костя, понимая, что речь шла вовсе не о настроении Преображенской, – но мне бы очень хотелось услышать все от тебя, чтобы знать, как я могу помочь, что должен сделать, чтобы облегчить боль воспоминаний. Аня печально улыбнулась, а затем покачала головой: эту боль не облегчить Косте, что бы он не делал – она должна была прожить это сама. Вновь. Преображенская никогда не рассказывала об этому никому, кроме родителей, которые стали невольными участниками произошедшего и, встревоженные и испуганные за жизнь и здоровье Ани, были вынуждены экстренно лететь к дочери в Германию после полученной на чемпионате Европы травмы, и Алисы, поддержка которой буквально спасла фигуристку, вытащив из пучины эмоций и отчаяния после ухода Алексея. Именно подруга проводила с ней часы в больничной палате уже после окончания соревнований, помогала встать на коньки после травмы, в тайне проводила с Аней тренировки на катке, когда врачи и Ирина Андреевна отказывались пускать спортсменку на лед, присматривая и оберегая. И теперь к этому списку Аня готова была прибавить еще одного человека – того, кто в последние месяцы стал для нее самым близким товарищем и неизменным спутником, главной опорой не только на льду, но и в других сферах. Пусть даже если они и старались не касаться этой темы. – Знаешь, почему я не ем сладкое? – все так же печально улыбаясь, задала вопрос Аня, грустно глядя на открытую коробочку с красивыми эклерами, покрытыми тонким, ровным слоем шоколада. Костя сощурил глаза, вспоминая все, что прочитал несколькими часами ранее, а затем нахмурил брови: – Дементьев, – коротко прошипел спортсмен, понимая, что правда рисковала оказаться намного более страшной, чем он ожидал или вообще мог представить. Аня кивнула, неожиданно накрывая напряженную руку партнера своей: хотелось показать, что это уже не было реальностью – лишь страшным, оставшимся в прошлом кошмаром, путь даже ей лишь хотелось так думать. Она давно приняла произошедшее, считала, что забыла все и позволила случившемуся остаться в том олимпийском сезоне, однако сегодняшнее утро доказало, что она никогда не сможет избавиться от влияния, которое когда-то, в столь важный для становления характера момент оказал на нее Алексей. И несмотря на это Аня хотела, чтобы Костя знал: все, о чем она сейчас расскажет, – лишь призрак, терзавший ее душу, отголосок прошлой жизни, которую она отчаянно хотела забыть вот уже несколько лет. – Все началось в конце 2015, когда после Олимпийских игр и Чемпионата мира от Алексея ушла партнерша. Он так и не смог восстановиться после травмы, а потому по завершении карьеры решил попробовать себя в роли тренера. Отец пристроил его к Ирине Андреевне – на тот момент это был лучший тренерский штаб для одиночниц в стране, – начала Аня, глядя на Костю, который слушал внимательно, не отрывая от ее лица сосредоточенного, проницательного взгляда и так же участливо сжимал ее холодную ладонь, неосознанно поглаживая ее большим пальцем. – Так он стал одним из тех, с кем я проводила почти все время – мы много и долго работали над хореографией, ставили программы, экспериментировали с музыкой и образами. А потом Ирина Андреевна заболела. Она провела два месяца в больнице, восстанавливаясь после операции, и так вышло, что Алексей стал моим главным тренером. Воронцов кивнул: эту информацию он находил в интернете, однако так до конца и не мог понять, почему танцора допустили до основных тренировок одиночниц, еще и входящих в состав сборной – на таком уровне требовался колоссальный профессионализм в отношении не столько скольжения, сколько правильной техники исполнения прыжковых элементов. И все же Костя видел, что Ане было тяжело говорить об этом, вспоминать произошедшее, а оттого был еще больше благодарен партнерше за честность и искренность, готовность открыться и поделиться с ним своими переживаниями. А подобные детали были не так уж и важны. Костя изо дня в день восхищался силой Ани, которую она проявляла на льду, упорством, с которым она приходила в зал, готовая тренировать сложнейшие элементы, и старанием, с которым перебарывала страх и покоряла новые горизонты, но никогда по-настоящему не задумывался, какая история стояла за всем этим и сколько трудностей пришлось пройти этой настойчивой, взрывной спортсменке, чтобы получить мировое признание и завоевать престижнейшие титулы, бороться с лучшими фигуристками и претендовать на первое место в олимпийской сборной. И теперь эта сторона ее жизни открывалась для него, подпуская чуть ближе к сердцу Ани, объясняя многие ее опасения и сомнения, выкраивая причины страхов и заветных мечт. – Мы работали вместе четыре года. Конечно, Ирина Андреевна никогда не прекращала заниматься со мной: она посещала тренировки, брала на сборы и вносила свои корректировки в программы и костюмы, но в целом почти не вмешивалась, потому что видела, что Алексей решительно взялся за мою технику и уровень катания, – она опустила глаза, задумчиво глядя на белоснежную скатерть, а затем продолжила с какой-то странной, печальной улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего: – Мне было четырнадцать. И, конечно, работать с человеком, который готов отстаивать твои идеи, бороться за сложнейшие элементы, мотивировать – все это казалось таким интересным, вдохновляющим. Я стала первой одиночницей, успешно исполнившей квад на мировых и внутренних соревнованиях. Уголки ее губ чуть дрогнули от воспоминаний о том победном чемпионате России, на котором она впервые прыгнула четверной тулуп, заставляя судей и коллег по сборной восхищенно аплодировать и выкрикивать с трибун ее имя. И это был последний сезон Ани в юниорах, ведь уже спустя год Алексей решительно заявил тренерскому штабу и Федерации, что эта юная спортсменка, о чьих перспективах и будущих победах размышляли все спортивные издательства, готова выходить на взрослые старты и бороться с сильнейшими фигуристками страны и мира на равных. Тогда-то публика и судьи и узнали о бесстрашной Анне Преображенской и ее звездном тренере, предрекая ей великое будущее, полное блеска и славы, и несколько олимпийских медалей ближайших стартов – с таким набором элементов и мастерством катания она безусловно стала лидером сезона, оказалась непобедима в своей красоте и силе воли. – Спустя два с половиной года я поняла, что отношусь к нему не как к тренеру, – она продолжала смотреть куда-то мимо Кости. В голубых глазах явственно проносилось время, проведенное рука об руку с Алексеем, все радости и слезы, разделенные с ним, победы, к которым Дементьев таким трудом привел ученицу, и поражения, за которые так сурово наказывал, заставляя оттачивать каждый шаг, каждое движение программ не только на льду, но и в зале. В тот самый момент с замираньем сердца и затаившимся дыханьем Костя понял, что худшие из его догадок подтвердились, и утомленно прикрыл глаза, тяжело сглатывая: конечно, их с Алексеем связывали не только рабочие отношения. – В общем, через какое-то время мы начали встречаться. Я не рассказывала об этом никому – ни Алисе, ни тем более родителям. Мы вели себя, как обычно: тренировались, спорили из-за элементов, проводили много времени вместе, но никто не догадывался о том, какие на самом деле отношения нас связывали. – Сколько ему было? – хрипло спросил Воронцов, сглатывая очередной ком из горькой ревности и ярости, застрявший в горле, и стараясь говорить спокойно, однако хрипотцу в голосе, нарастающую злость он даже не пытался скрыть: понимал, что вины Ани здесь не было, чего нельзя было сказать о Алексее. – Двадцать три, – выдохнула она в попытке скрыть дрожь в голосе. – Двадцать три?.. – растерянно переспросил Костя, пораженный ответом партнерши: он был готов ко всему, но не к подобному – конечно, Воронцов понимал, что тренер старше Ани на несколько лет, но почему-то даже не задумался о том, какой на самом деле была разница в возрасте и как все оказалось серьезно. Получив утвердительный кивок в подтверждение, Костя озадаченно потер висок, задавая очевидный, вовсе не требующий ответа вопрос, который буквально срывался с губ: – И никто?.. Неужели никто не видел, что он делал с тобой? – Он не делал ничего такого, за что его можно было бы осудить, Костя, – попыталась усмирить партнера Аня, натянув на лицо спокойную улыбку, в то время как в каждом ее жесте читалось волнение. Она крепче сжала его запястье, пытаясь вернуть Воронцову былое хладнокровие и рационализм, с каким он принялся слушать ее в начале, убежденный, что все проблемы можно решить довольно быстро, нужно было лишь найти верный путь, однако партнер только с укором взглянул на фигуристку, встревоженный подобной реакцией с ее стороны – как только она могла защищать этого человека после всего, что он сделал, после того, как заставил страдать и принес столько боли? – Шутишь? – непонимающе, чересчур едко и с долей упрека в ее сторону воскликнул Воронцов, сводя брови к переносице и чуть повышая голос. – Тебе было шестнадцать! Преображенская, словно обжегшись о его ладонь, вмиг ставшую невыносимо горячей и доставлявшей физическую боль, одернула руку. Жест получился столь резким и напряженным, что Костя, чей пыл поугас вместе со взглядом партнерши, тут же почувствовал себя виноватым: он не хотел обвинять ни в чем Аню, однако сдерживать эмоции и оставаться невозмутимым с каждой минутой становилось все труднее – не таких подробностей он ждал, не такую правду был настроен услышать. Костя, глубоко и размеренно выдохнув, развернул ладонь в извиняющемся жесте и примирительно заглянул в голубые глаза спортсменки, которая, пусть и не сразу, но ответила ему легким кивком и вернула свою руку назад, вложив ее в Костину. Воронцов ласково улыбнулся, благодарно сжав тонкие пальцы Ани, а затем внимательно взглянул на нее, показывая, что впредь даст ей договорить, не будет вмешиваться и просто выслушает, несмотря ни на что – ведь главной в этой истории все еще была она. – Ты прав. Мне было всего шестнадцать, и я слепо верила всему, что говорил и делал Алексей, – медленно продолжила Аня спустя время. Ей тяжело давалось такое откровение, и потому каждое слово она произносила четко, обдуманно, но не желая вдаваться в слишком тяготящие и не самые приятные подробности их с Алексеем взаимоотношений. – Поэтому, когда он сказал, что я могу потерять четверные из-за лишних килограммов, я стала сокращать калории и увеличила часы тренировок. Костя вспомнил те пугающие фотографии Ани, которые видел на одном из сайтов, ссылку на который прислала Алиса: слишком худые, тонкие руки, ноги с острыми, разбитыми во время падений коленями, выпирающие ключицы и лопатки – все это наводило ужас при одной только мысли, что Дементьев мог довести свою ученицу до такого состояния сознательно. И Костя представить не мог, через что пришлось пройти партнерше, чтобы выбраться из этого ада, в котором она прожила долгие два года, пока не получила травму, ставшую конечной точкой их с Алексеем отношений. – Я считала, что это моя лучшая форма, – пожала плечами Аня, и губы ее задрожали от воспоминания о том, как тяжело ей далось восстановление после операции и как долго она боролась с расстройствами пищевого поведения после: казалось, что все это осталось с ней и до сих пор, и лишь иллюзия новой жизни удерживала Преображенскую от нового срыва. – Он запрещал многое: углеводы, сахар, даже фрукты и натуральные соки, которые какое-то время были моим спасением. Каждый день начинался с того, что я, приезжая во дворец, взвешивалась под его контролем. И если на весах была прибавка даже в сто грамм, перед ледовой тренировкой меня ждала силовая или кросс – он никогда не был щедр на похвалу, но всегда с легкостью добавлял наказание. Костя смотрел на партнершу и все, чего ему хотелось в тот момент – сжать ее в своих объятиях, окружить бесконечной заботой и самой искренней, бескорыстной любовью, защитить от всего мира: от нелестных комментариев, которые и по сей день писали поклонники их с Полиной пары, и от скептицизма со стороны коллег по сборной, сомневавшихся в успехе фигуристов на мировой арене, и от строгости судейских бригад, которые упорно отказывались ставить им выше восьмерки за мастерство катания, потому как, по их мнению, невозможно было стать парой за столь короткое время, несмотря на то, какую огромную работу проделали спортсмены, чтобы двигаться синхронно и чувствовать друг друга на льду. Однако Воронцов привык всегда видеть Аню собранной и по-настоящему увлеченной своим делом, привык полагаться на ее знания и талант, которым она, безусловно, обладала – иначе бы не стала столь успешна ни в прошлом, ни в этом сезоне в совершенной новой для себя роли. Сейчас же, следя за тем, как менялись эмоции на ее бледном, изнуренном лице, буквально ощущая ее тревогу физически, Костя думал только о том, что он был бесконечно благодарен Ане за все, что она сделала для их пары – за искренность и доброту, за радость, возвращенную в команду Загорского, за жизнь, которую она вдохнула в суету тренировочного процесса, за честность, которая теперь была их главным правилом. За чувства, что наконец вернулись к Косте, за то, что она вновь позволила ему почувствовать себя человеком – способным любить и восхищаться, ошибаться и проигрывать без ощущения огромной вины, чувствовать то, что, казалось, было давно заперто под слоем льда и равнодушия в его душе. За то, что позволила ему наконец быть настоящим вне стен дома. – Он не любил тебя, Аня, – мягко, тихо, но очень уверенно и как всегда прямолинейно прошептал Костя. – Иначе не сделал бы всего этого. – Знаю, – коротко кивнула она, отвечая на слова партнера. Как бы ей хотелось понять это раньше – когда она была той восемнадцатилетней Аней, слепо верящей каждому слову тренера, готовой на что угодно ради его редкой и такой сдержанной похвалы. – Теперь знаю. Но тогда мне казалось, что он – единственный, кто способен понять меня, помочь достичь всего, что я считала главным в жизни. – Как ты… – Костя пытался подобрать слова, но ничего не выходило. Спрашивать о том, как Аня пережила все это, было бы глупо, а интересоваться тем, в каком статусе были их с Дементьевым отношения и как долго они продлились, Воронцов не считал правильным: все-таки партнерша и так рассказала ему многое из того, что наверняка предпочла бы оставить в тайне. А затем в мыслях внезапно возникли воспоминания о том, что имя Ани ни разу не упоминалось рядом с фамилией ее бывшего тренера ни в одном из источников, что успел посмотреть Костя за те несколько часов поиска информации, что, безусловно, наводило на определенные подозрения, а потому Воронцов тут же поинтересовался, поднимая взгляд: – Почему в интернете нет ни одной статьи, в которой бы ты значилась его ученицей? Аня горько усмехнулась. В ее глазах заиграла искорка победы и не присущего ей самодовольства – так, словно именно она была причиной того, что Алексей боялся даже произнести имя блистательной и всемирно известной подопечной на публике, рискуя запятнать свою и без того не самую чистую и очень неоднозначную репутацию. Дементьев всегда был скандальным спортсменом: чего стоила только его реакция на проигрыш в личном зачете на Олимпийских играх и скандал, который он устроил после того, как сборная России получила серебро в командных соревнованиях на домашней олимпиаде, что значило, что танцор лишился единственного шанса на золото столь престижных и важных стартов. А о громком уходе его партнерши и ее переходе в другой клуб знал весь спортивный мир, что было и заслугой Алексея в том числе – он дал бесчисленное количество интервью, в которых рассказал, казалось, все подробности их карьеры. – Ты ведь наверняка слышал, кто его отец? – спросила Аня, получив в ответ утвердительный кивок. Костя, сложив руки на груди, с интересом ожидал, когда партнерша наконец озвучит разгадку столь волнующего его вопроса. – Когда на том чемпионате Европы я сломала ключицу и получила трещину в двух ребрах, которые, как оказалось, были травмированы еще до соревнований, в Федерации начался настоящий кошмар. Мои родители публично обвинили Алексея в том, что он позволил мне выйти на соревнования с травмой, а врачи тренерского штаба закрыли на это глаза вместо того, чтобы поспособствовать моему выздоровлению. Ко всему этому добавилось и то, в каком эмоциональном состоянии я находилась в тот момент: серьезные психологические проблемы, РПП, постоянная боль, которую я испытывала каждый день от невозможных нагрузок – все это, конечно, сильно сказывалось на здоровье: моральном и физическом. Отцу надоело молчать, и он взял все в свои руки. Тогда все и узнали о том, какие на самом деле отношения связывали нас с Алексеем, – Аня опустила глаза вниз и тихо усмехнулась, воспроизводя в памяти тот день и реакцию родителей на ее признание о том, что уже какое-то время она встречалась с тренером, который был старше несовершеннолетней спортсменки на шесть лет. – Когда папа услышал об этом, он был готов прямо там высказать все, что думал, и реализовать то, что собирался сделать: поклялся, что никогда больше не подпустит Алексея ко мне, заберет из спорта и расскажет обо всем публично, чтобы Дементьев не смог продолжить тренерскую карьеру и не посмел загубить жизни и здоровье других девочек – папа всерьез решил перекрыть ему путь в большой спорт и даже начал связываться с крупными издательствами и известными журналистами. Преображенская не хотела вдаваться в подробности, но перед глазами отчетливо виделась картина того, что происходило в те долгие недели, пока она восстанавливалась в Германии, а в ушах стояли крики отца, доносившиеся из коридора больницы. Мать тогда много плакала от чувства вины, которое испытывала перед дочерью за то, что не хотела обращать внимания на проблемы, которые были так очевидны, и бессилия, запираясь в ванной в надежде, что Аня не заметит наспех стертых разводов от туши и покрасневших глаз, а Виктор Петрович постоянно ходил хмурый и напряженный – казалось, каждая клеточка его тела была собрана и ожидала нападения со стороны Алексея и его защитников, а потому готова была дать отпор в любой момент, но тот так ни разу и не появился. Ане же отчаянно хотелось видеть Дементьева, она безнадежно желала поговорить с ним, узнать, что происходит и когда она сможет вернуться к тренировкам, несмотря на то, что родители даже думать об этом запретили, а Ирина Андреевна лишь грустно качала головой, отвечая, что всему обязательно настанет свое время. Жизнь юной спортсменки рушилась на глазах миллионов людей, ставших свидетелями разворачивавшейся в мире фигурного катания драмы, пока ее тренер и возлюбленный уже строил грандиозные планы на новую главу. – Родители всячески ограждали меня от внешнего мира и всего, что происходило вне здания клиники, но однажды он все же пришел, – Аня нервно сглотнула, кусая губы изнутри – это уже много лет было одной из тех вредных привычек, которая помогала ей успокоиться и отвлечься, переключаясь на ощущения физической боли. Костя, заметив это, вновь протянул ей руку, и партнерша с легкой усмешкой сжала ее в ответ – внимательность Воронцова, его забота и поддержка теперь были важны, как никогда до этого. – Помню, как он вошел в палату, а в глазах был какой-то неестественно странный страх и… насмешка. Я долго не могла понять, почему, спрашивала себя, в какой момент я ошиблась и разочаровала его, позволила смотреть так. А затем поняла: что бы я не делала, этого никогда не было достаточно, – горько усмехнулась она, а затем, скривив губы в болезненной улыбке, спокойно продолжила: – В тот день он сказал, что уезжает, возвращается в Москву, чтобы продолжать работу, но уже в другом клубе. Я понимала, что папа не позволит мне тренироваться с Алексеем, но надеялась, что мы все равно будем вместе, как и раньше, что все наладится – он ведь обещал тогда, я помнила. И отчаянно цеплялась за его слова, которые оказались ложью. Аня вспомнила, как горечь проступила во рту в тот момент, когда слова Алексея страшной истиной обрушились на ее обессилевшее тело, и почувствовала этот неприятный, тревожащий привкус вновь. Ей казалось, что она наблюдала со стороны за тем, что происходило тогда в палате немецкого госпиталя, став невольной свидетельницей ссоры двух людей, которых всегда связывало нечто большее, чем рабочие отношения, но которые впредь должны были стать незнакомцами. – Но ты не м-можешь уехать, – запинаясь от волнения, охватившего ее тело и сковавшего разум страха, тихо прошептала Аня, комкая в кулаках тонкое больничное одеяло, скрывавшее ее ноги – разбитые колени, почти синие бедра, истерзанные твердостью льда голени, смотреть на которые самой, а тем более показывать другим, не хотелось совершенно. – Ты ведь обещал, Леша… – Я ведь всегда говорил тебе, что в спорте не может быть ничего личного, бельчонок, – сказал он, и строгость, звучавшая в его голосе, на секунду исчезла, уступая место чему-то другому, более искреннему и нужному – но лишь на мгновенье. В следующий миг она увидела, как взгляд его вновь затвердел, плечи, покрытые плотной тканью привычного темного пиджака, напряглись, а губы сжались в тонкую линию. Алексей стоял перед Аней, глядя на больничную койку и сжавшуюся на ней искалеченную девочку, что была прикована к этой кровати, подключенная к десяткам приборов, измерявших ее показатели и следящих за состоянием спортсменки, и не мог поверить в то, что все закончилось именно так: что бы не говорили другие, что бы не задумал его отец, Дементьев испытывал к Ане по-настоящему теплые чувства – пусть это была не та любовь, о которой они говорили друг другу, быть может, даже не симпатия, но точно привязанность – в конце концов, он был ее тренером несколько долгих и эмоциональных лет и провел с Аней бесчисленное количество времени. Он мечтал сделать из нее чемпионку, свое лучшее творение, готов был положить на это все силы, потому как знал – она не подведет, ограничил Аню во всем, поставил на кон то лучшее, что в них обоих когда-то было. И с оглушительным треском проиграл на глазах многочисленной публики. Опять. А потому, стоя в просторной светлой палате, заставленной десятками букетов от болельщиков, товарищей по сборной и друзей, он понимал: это был конец. Он не мог больше тешить ее надеждами на что-то большее. Алексей знал, что полностью восстановиться после подобной травмы она вряд ли сможет – как минимум, сыграет психологический фактор, и Аня начнет бояться исполнять четверные прыжки не только в каскадах, но и сольно. Да и родители, и до этого не одобрявшие действия тренера и начавшие подозревать неладное, после случившегося никогда не позволили бы дочери продолжать тренировки с ним. И, конечно, Преображенская без всяких сомнений пропускала олимпийский сезон в самый его разгар – год, ради которого они оба столько работали. Потому Алексей твердо решил: он не хочет больше пытаться сделать то, что у него не получилось. Слишком талантливой была эта девочка, но столь трагичными оказались обстоятельства – так хотелось думать тренеру, когда он, не оглядываясь и не желая замечать слезы в глазах Ани, не прислушиваясь к тихим всхлипам за стеной, которые так старательно пыталась сдержать фигуристка, выходил из палаты. Его ждала новая жизнь. Новые победы, о которых он мечтал и которые уже планировал, выбирая из списка юных фигуристок самую перспективную. А Ане предстояла лишь неизвестность, которой она, восемнадцатилетняя олимпийская надежда России, боялась в очередной раз потерпеть поражение и остаться никем, положив юность на алтарь фигурного катания и пожертвовав всем ради спорта. – Но я никогда не слышал об этом, – озадаченно произнес Костя, и две небольших морщинки проступили на его лбу. Аня вдруг очнулась от воспоминаний, и картинка, стоявшая перед глазами долгие несколько минут, тут же развеялась. Голос партнера возвращал в реальность, давал понять, что все это – лишь прошлое, исчезнувшее несколько лет назад, как страшный сон. – Я не мог пропустить столь громкий скандал… – Потому что его не было, – объяснила Аня, пожимая плечами и сдавленно приподнимая уголки губ – внутри все сжималось от воспоминания о том, как на самом деле закончилось все, что она считала самым искренним и настоящим в жизни. – Его отец прилетел в Оберстдорф спустя несколько дней, чтобы… уладить ситуацию. Если позволишь, я не хотела бы вдаваться в подробности, но Федерация с Дементьевым-старшим во главе ясно дала понять, что если я еще хочу достичь чего-то в спорте, нам не стоит публично заявлять об отношениях с Алексеем. Я умоляла родителей позволить мне вернуться, потому что знала – без спорта это не будет настоящей жизнью, а потому нехотя, но они все же согласились – труднее всего было папе с его принципиальностью и ненавистью по отношению к Алексею. Михаил оплатил все расходы, реабилитацию и пообещал, что мое имя больше никогда не будет стоять рядом с их фамилией. – Они намеренно удалили всю информацию, чтобы слухи о том, что этот придурок совратил ученицу не просочились в прессу? – ядовито хмыкнул Костя, проводя рукой по сбившимся волосам и откидываясь на спинку стула. На кухне было темно, и только один желтоватый настенный светильник освещал комнату, отчего лицо Кости казалось немного грубее, чем оно было на самом деле. Аня в очередной раз кивнула, подтверждая догадки партнера. Ей казалось, что вся эта история давно осталась в прошлом: сплетни относительно внезапного отъезда Дементьева из Германии со временем утихли, журналисты переключили внимание на других спортсменов и их проблемы, забыв про скандал чемпионата Европы, а Преображенская вопреки всему вернулась к тренировкам и доказала миру, что она была всерьез настроена продолжать бороться за золото следующей Олимпиады, завоевав вторую по счету медаль Чемпионата мира уже в следующем году. С того момента Аня почти не давала интервью, не реагировала на подстрекающие и недвусмысленные вопросы прессы, обходила стороной Алексея на соревнованиях, и жизнь начала казаться нормальной, вернулась в привычное русло. – Ты ведь знаешь, что я в два счета могу выкинуть его из дворца? – вскинул бровь Костя, решительно глядя на Аню, которая в тот момент рассмеялась – впервые за сегодня. Искренняя улыбка озарила ее лицо, а в глазах на пару мгновений мелькнули огоньки задора и предвкушения очередной шалости, задуманной партнером – он часто разыгрывал коллег по сборной, и Аня прекрасно это знала, потому как сама не раз оказывалась предметом подобных выходок со стороны Воронцова. И тем не менее она понимала, что Костя не шутил: он уже много лет был уважаемым спортсменом и неизменным членом сборной, к нему прислушивались в Федераций и особенно – в штабе Загорского, который относился к ученику, как с сыну, и всегда старался поддержать все начинания Воронцова. – Не нужно. Я уже взрослая девочка, – спустя время отозвалась она. – И все же, – он опустил локти на стол, упираясь подбородком о ладони и проницательно всматриваясь в печальное лицо партнерши: уголки ее губ были вновь опущены вниз, брови чуть нахмурены, а скулы напряжены, – я хочу, чтобы ты всегда помнила: он уже давно не имеет над тобой той власти, Аня. Это в прошлом. – И это самое страшное, – сглотнула она, прикрывая глаза и выдыхая из легких почти весь воздух.

***

Они просидели на кухне еще около часа, обсуждая что-то совсем неважное, легкое и не относящееся к спортивной части их жизней – то, что забудется буквально через пару дней, затерявшись в вихре более важной информации. Чай, еще какое-то время назад поднимавшийся вверх паром, давно остыл, за окнами погасали последние огни ламп и ночников в соседних домах, жители которых уже мирно спали в своих кроватях, и Аня почувствовала, что и ее глаза начинали слипаться. День выдался непривычно эмоциональным, добавив в и без того не легкую в последнее время жизнь очередное потрясение, а потому изнуренный стрессом и переживаниями организм буквально умолял дать ему передышку. Заметив это, Костя, закончивший рассказывать очередную забавную историю о Павле Александровиче и собственных детских проделках, желая отвлечь Аню, отставил в сторону почти пустую чашку, едва заметно улыбнулся и покачал головой: – Кажется, кому-то пора спать, – Аня тут же вскинула глаза, часто моргая и тем самым показывая, что она продолжала внимательно слушать его, хотя не смогла бы вспомнить ни слова, сказанного партнером за последние десять минут. Ощущение, что она была не одна в этой огромной, но такой неуютной без родителей и их громких голосов, суеты и смеха квартире, исчезло с приходом Кости. Преображенская смогла наконец немного расслабиться, впервые за день почувствовать себя по-настоящему в безопасности, выговорилась и получила в ответ поддержку и понимание, а не сочувствие и жалость, которую встречала от родителей – Костя знал, что значило для партнерши продолжение спортивной карьеры, а потому нисколько не осуждал ее за поступки прошлого. И все же Аня догадывалась, что Воронцов не станет просто наблюдать за происходящим со стороны и непременно выскажет Алексею все, что думает или, чего она боялась больше всего, решит, что должен непременно вмешаться в решение тренерского штаба, однако все это было бы после – сейчас же Аня видела перед собой лишь спокойного и расслабленного Воронцова, который тихим, размеренным голосом что-то говорил, вспоминая истории, которые она наверняка уже слышала несколько раз во время их поездок и долгих вечерних прогулок. В одной только белой, слегка помявшейся за день футболке, Костя казался ей таким домашним, а его всегда уложенные волосы чуть растрепались и теперь смешно спадали прядями на разгладившийся лоб: напряжение отступило, и ему на смену пришла привычная уверенность и размеренная забота. Хотелось остаться в этом вечере еще ненадолго: вот так – просто и по-домашнему спокойно, без проблем, которые непременно ждали их за стенами квартиры, без необходимости каждый день оставлять на льду всего себя, без давления и ожиданий от Федерации, которая теперь возлагала на спортсменов огромные надежды, включив их в состав сборной после чемпионата России, серебряными призерами которого они стали. А потому, услышав слова партнера, вырвавшие ее из сонливой задумчивости, Аня неумело и немного неуклюже попыталась сделать вид, что внимательно слушала все это время. – Перестань, тебе нужно отдохнуть перед тренировкой. Я попрошу Павла Александровича подвинуть лед на час, чтобы ты выспалась, – заботливо произнес Костя, вставая со стула и собирая со стола посуду. Он все же убедил Аню попробовать эклеры и ни капли не пожалел о том, что в спешке взял именно их: столько радости и нескрываемых эмоций было на лице партнерши, которая, привыкнув за столько лет жить в строжайшем спортивном режиме и контролировать питание, смогла насладиться таким простым, но очень вкусным десертом – словно ребенок, впервые попробовавший мороженое, Преображенская с нескрываемым удовольствием откусывала маленькие кусочки, желая на подольше растянуть десерт. Костя, по-партнерски поддержав фигуристку в поедании эклеров, вспомнил, что он так и не поужинал, вернувшись домой из дворца спорта, а потому съел два пирожных, довольно улыбаясь и запивая их горячим чаем, который уже во второй раз налила ему Аня. Они радовались таким мелочам и учились наслаждаться столь простыми вещами, а потому Костя решил, что им обязательно нужно выбираться куда-то хотя бы раз в месяц, чтобы баловать себя подобными блюдами – в конце концов, с их нагрузками они могли позволить себе десерт, пускай и нечасто, а лишь в виде исключения. – Оставь, я помою утром, – отозвалась Аня, когда Воронцов потянулся к крану, чтобы намочить губку для мытья посуды, и легко коснулась его плеча со спины, заставляя оглянуться. Спустя несколько минут они уже стояли в коридоре, оттягивая момент, когда нужно будет прощаться: Преображенская не хотела отпускать партнера, желая сохранить эту теплоту и уют, которыми наполнилась квартира и ее сердце, а Костя – уходить, оставляя Аню в одиночестве, несмотря на обещание всегда быть рядом. Им обоим было важно продлить это мгновение хотя бы на несколько секунд, чтобы успеть запомнить каждую деталь, каждую черту лица и взгляд, каждое движение рук и искренние улыбки друг друга, которые, казалось, освещали полутемное помещение. И все же Костя понимал: он должен идти. Завтра утром они вновь встретятся и все встанет на свои места – суета дворца, бесконечные тренировки, прокаты программ и многочасовая отработка элементов. Завтра они оба будут в порядке. Но это будет только завтра. Он улыбнулся напоследок, потянувшись к дверной ручке, когда услышал тихие, почти боязливые шаги, и, оглянувшись, увидел, что Аня подошла ближе. Она приподняла голову, как делала это в начале короткой программы, чтобы смотреть прямо в глаза партнеру, а затем порывисто обняла его. Костя облегченно выдохнул – так, словно с груди упал груз тревожащих его сомнений и одолевающих страхов, а затем крепче прижал Аню к себе. Это были такие банальные, совсем обычные жесты, совершенно бытовые прикосновения, к которым оба, казалось, уже давно привыкли и перестали воспринимать, как что-то особенное: за несколько месяцев работы фигуристы были так близко друг к другу большую часть времени, выполняя поддержки, вращения и дорожки шагов, что не предавали больше значения подобным действиям. Но сейчас все было иначе. Аня чувствовала, что Костя держал ее, надежно обнимая за талию, но не потому, что боялся уронить – в это мгновение ее здоровье и физическое состояние не зависело от него, она не рисковала сорваться, упав на твердый лед. Воронцов же понимал, что партнерша, буквально цепляясь за его шею и положив свою вечно холодную ладонь на его затылок, вкладывала в это движение нечто большее, чем банальное желание удержаться, не упасть с огромной высоты – ведь Аня крепко держалась на ногах. Они оба знали, что испытывали друг к другу, и отчаянно хотели урвать хотя бы малую часть того, что могли позволить себе другие люди в обычной, не обремененной обстоятельствами и долгом жизни: нежность, покой, доверие. Они осознавали, что были нужны друг другу, и нужда эта давно вышла за рамки перспектив в спорте и получения олимпийского золота – теперь главной, потаенной мечтой обоих была размеренная жизнь, которую они могли бы провести только вдвоем, подальше от интриг, назойливых журналистов и камер, пристально наблюдающих за каждым шагом спортсменов. Костя замечал, что в глазах Ани отражались те же чувства – он смотрел и видел эмоции, которые разливались внутри него в тот момент. И он готов был стоять так еще хоть вечность, но не мог: слишком большая ответственность была возложена на них. Через несколько недель они вылетали в Канаду, чтобы бороться за место на пьедестале этапа Гран-при, а потому нужно было работать еще больше, чем прежде, не отвлекаясь на посторонние эмоции и сосредоточившись только на спорте. Они почти набрали идеальную форму, постепенно вкатывая программы, отрабатывали труднейшие элементы и думали, как усложнить технику к чемпионату Европы, который пройдет уже в декабре. Потому Воронцов, чье сердце в тот момент, казалось, с треском сжалось от боли и едва слышно, сдавлено простонало, истерзанное этим слишком рациональным чувством долга, оставил короткий, но полный заботы и взаимности поцелуй на лбу партнерши, а затем медленно отстранился. – Спокойной ночи, Аня, – ласково прошептал он, тепло улыбаясь, а затем сделал еще шаг назад, к двери. Внутри что-то обрывалось, кричало о том, что он совершал огромную ошибку, что должен был остаться, однако разум вторил о необходимости не идти на поводу эмоций и продолжать помнить о цели, которая все еще связывала их – их и весь тренерский штаб, изо дня в день работавший над тем, чтобы именно Преображенская\Воронцов стали чемпионами, получили заслуженное признание и смогли бороться с лучшими атлетами на Олимпийских играх в Турине. Ведь в первую очередь они оба были спортсменами и только потом – людьми. Так их учили с самого детства: если ты оказывался в мире большого спорта, то на первом месте всегда должна была стоять карьера и награды, и только потом – чувства, потребности и желания, не связанные с фигурным катанием и идущие вразрез с планами тренерского штаба. Аня чувствовала, как ладони Кости постепенно отпускали ее, и не цеплялась: помнила – знала – почему он поступал так, и нисколько не винила. Кто-то из них должен был оказаться сильнее и взять на себя ответственность, решиться этот шаг, преодолев себя и переступив через накрывшие обоих чувства, которые могли бы стать серьезным препятствием на пути к достижению общей цели. Но когда Костя, тяжело сглотнув, развернулся и почти уже открыл дверь квартиры, Аня, все же поддавшись странному импульсу, сильнейшему, неукротимому желанию, сделала несколько коротких, но очень быстрых шагов к нему, останавливая и кладя руку на напряженное предплечье: – Останься. Одно слово, один яркий, выразительный взгляд, одно спешное, но такое правильное движение – все это несло в себе целый спектр эмоций и смыслов, а потому Костя, быстро поворачивая замок и запирая дверь квартиры, развернулся, лишь взглядом спрашивая, действительно ли партнерша была уверена в своем решении. И когда Аня без промедления кивнула, в его сознании ясно отразилась мысль о том, что силу проявил совсем не он. Он лишь пытался убежать от того, что на самом деле связывало их так долго, находил оправдания, в то время как Аня приняла единственное верное решение для обоих: прислушалась к себе впервые за столько лет, понимая, что продолжать вести себя так и дальше было бы просто глупо. Костя, на секунду прикрыв глаза, выдохнул, собираясь с силами: он все еще боролся с навязчивыми мыслями, которые подкидывал ему привыкший главенствовать разум, а затем сделал один большой, уверенный шаг навстречу партнерше, легким движением притягивая ее к себе, и настойчивым, порывистым движением прижался к Аниным губам. От неожиданности она было растерялась, не сразу ответив на поцелуй, но, поняв, что только что произошло, крепче обвила плечи партнера руками – как бы близко она не была, хотелось прижаться еще сильнее, почувствовать тепло его тела, прикоснуться к распаленной, всегда такой теплой, сокрытой ненужными слоями одежды коже. Костя, забывшись и окончательно отбросив куда-то в сторону голос разума, целовал с каждой секундой все настойчивее, замечая, как реагировало ее тело на непривычные и немного провокационные действия с его стороны. Тяжело дыша и запрокидывая голову чуть назад, Воронцов наконец отстранился. Он видел, как часто вздымалась грудь партнерши, слышал громкое и быстрое биение ее сердца, наслаждался блеском в посветлевших глазах. Она смотрела в ответ, кусая губы и стараясь сдержать счастливую улыбку, которая рвалась наружу, и все еще сжимала его ладонь. Покачав головой, он тихо рассмеялся: словно подростки, они стояли в коридоре квартиры, боясь, что кто-нибудь застанет их в таком виде, и родители обязательно выскажут свое мнение по поводу не самого подобающего поведения. И все же это было приятное чувство для обоих: тепло, разливавшееся в груди, теперь проникло и в другие части тела, окутывая спортсменов полностью, а вспыхнувшие впервые с того, первого и единственного их поцелуя чувства затуманивали разум. Щеки Ани раскраснелись, а домашняя футболка чуть съехала с плеча, открывая вид на выступающие ключицы и острые плечи, волосы Кости, которые и так находились не в самом приглядном виде, теперь были совсем растрепаны, а глаза потемнели от возбуждения и сладостного ожидания, теплящегося внутри – все в их виде выдавало желание, буквально кричало о том, что обоим необходимо было продолжение и хорошая эмоциональная разрядка. Но Костя, все же собирая в себе разлетевшиеся на мелкие кусочки остатки покинувшего его рационализма, сглотнул, а затем осторожно поправил выбившуюся прядь светлых волос Ани, с любовью и бесконечной, невыразимой нежностью проводя ладонью по ее лицу. Она подняла глаза, накрывая его руку своей, и тихо, почти неуловимо попросила: – Обещай, что не уйдешь, – эти слова дались Преображенской с трудом. Она не привыкла просить о помощи, давно приняла, что всегда должна справляться с трудностями самостоятельно, однако теперь все это перестало казаться постыдным – она знала, что Костя не был похож на Алексея, а потому, переступая через себя, решилась на столь важную просьбу. – Никогда, – отозвался он, понимая, что речь шла вовсе не об этой ночи. Они оба так отчаянно нуждались друг в друге, так болезненно переживали каждый подобный момент расставания, отказывались принимать, пусть только в глубине давно заледеневшей души, невозможность их отношений, что сейчас, стоя посреди едва освещенного коридора, готовы были на все, чтобы продлить этот момент, не разжимать ладони и не отдаляться друг от друга. Костя, не отрывая взгляда от партнерши и все еще обнимая ее лицо, быстрым движением стянул кроссовки, а затем кивнул: несмотря на обуявшие обоих чувства, им все еще нужен был отдых. И более подходящее для этого отдыха место. Костя не раз бывал в гостях у фигуристки, несколько раз даже ужинал с ее семьей, потому как Татьяна часто просила дочь пригласить партнера, который любезно подвозил Аню после тренировок каждый вечер, и поэтому знал, где находилась комната партнерши и пару раз даже бывал там, когда мать Преображенской, заливисто смеясь и с гордостью глядя на дочь, рассказывала ему о детстве Ани и показывала фотографии маленькой чемпионки, расставленные по всей квартире. Однако сейчас все было иначе: они оба знали, что в квартире никого больше не было, и осознание этого лишь распаляло – с каждым шагом воздух становился все горячее, а сердце билось сильнее в сладостном предвкушении. Не включая в комнате свет, они вошли в спальню, освещаемую лишь лучами уличного фонаря, проскальзывающими сквозь белую ткань легкой тюли, закрывавшей большое окно. Костя вновь требовательно притянул партнершу к себе, касаясь ее губ. Однако в этот раз торопиться не хотелось: без жадности и спешки, он осторожно поцеловал Аню, проводя рукой по ее спине – и тут же почувствовал, как сотни мурашек пробежали по телу фигуристки, заставляя ее прогнуться в руках Воронцова. Он усмехнулся и ненадолго разорвал поцелуй, выдыхая, а затем вновь почувствовал ее раскрасневшиеся губы на своих – с такой нежностью и трепетом она касалась Кости, осторожно зарываясь в волосы на затылке и второй рукой обхватывая его шею, чуть привставая на носочки, чтобы хоть немного поравняться с ним в росте. Заметив это, партнер машинальным, уже автоматическим движением приподнял Аню, а затем, разглядев в темноте кровать, заботливо опустился на нее, увлекая за собой Преображенскую. Аня, цепляясь за края футболки Кости, потянула наверх, а затем коснулась холодными ладонями поясницы партнера, отчего тот резко и шумно выдохнул, на секунду прикрывая глаза. Сдерживаться с каждой секундой становилось все труднее, но остановиться, казалось, было и вовсе невозможно: так долго они ждали этого момента, желали касаться друг друга вот так – открыто, без стеснения и попытки сделать это невзначай. И потому каждым поцелуем, оставленным на шее и плечах Ани, Воронцов пытался высказать все то, что не решался произнести вслух – но это было и не нужно, ведь оба давно понимали друг друга без слов, по одному лишь взгляду, движению рук, жестам и выразительной мимике. – Костя… – прошептала Преображенская куда-то в шею партнера, изгибаясь под напором его прикосновений и поцелуев, которые он оставлял на ее теле, заставляя фигуристку теряться в шуме собственного дыхания и стонах, рвавшихся наружу. Он чувствовал по дрожи в разгоряченном теле, видел в блеске глаз, что она хотела большего. И сам он желал того же. Смотреть на ее стройное, но такое сильное тело, облаченное теперь в один только спортивный топ, слышать протяжные вдохи и чувствовать, как сжимались ладони Ани на его спине, становилось все более невыносимым. – Нет, нет, – из последних сил отстраняясь и прикрывая глаза, прохрипел Воронцов, – нельзя. Нам нельзя, Аня. Он вдруг почувствовал, что тело стало ватным, налилось тяжелой усталостью, которая вот-вот готовилась обрушиться на Костю, старавшегося сдерживать себя так долго. Эмоциональное и физическое напряжение нарастало, а возможности выплеснуть его не было – не должно было быть, – и это сводило с ума. Аня нахмурила брови, а затем, словно вспомнив что-то очень важное, откинула голову на подушки. Костя все еще нависал над ней, опираясь локтями на кровать, и тяжело дышал. Мускулы на его лице напряглись, а челюсть была сведена – Преображенская видела и понимала, скольких усилий стоило ему произнести подобные слова, остановиться и взять под контроль не только себя, но еще и партнершу. Поэтому она осторожно вытянула руку, успокаивающим жестом касаясь его сжатых скул, и улыбнулась, несколько раз быстро кивнув: – Через две недели соревнования, – зачем-то сказала она, прекрасно понимая, что Костя остановился именно из-за этого. Но, проговорив это вслух, Аня как будто почувствовала облегчение, сменившее зарождающееся разочарование и раздражение, вызванное поступком партнера. – Мы должны сосредоточиться на этом. – У нас еще столько времени, – чуть сощурив глаза и опустившись ближе, он оставил на ее губах легкий, совсем невесомый и быстрый поцелуй, словно желая утешить не Аню, но себя. Он аккуратно опустился рядом, а затем, поднимая с пола упавший и скомканный плед, накрыл им партнершу, которая только благодарно улыбнулась в ответ. Глаза обоих начинали слипаться, подтверждая мысль о жуткой усталости и необходимости поспать хоть немного перед утренней тренировкой, а потому Костя, опустив голову на подушку, наконец позволил себе расслабиться. Он почувствовал, как Аня осторожно придвинулась ближе и повернулась на бок, положив голову на его плечо, и счастливо улыбнулся. Последним, о чем успели подумать они оба перед тем, как провалиться в сон, была мысль о том, что засыпать вот так – рядом, чувствуя заботу друг друга и тепло родного тела рядом, было невозможно приятно – словно ставшая реальностью мечта сбылась спустя долгие годы. И оба пообещали себе, что не допустят больше этих глупых детских игр в молчанку. Они знали: у них все будет хорошо. Только вот ни Аня, ни Костя и подумать не могли о том, насколько далеким и хрупким было их «долго и счастливо».