Лед внутри тебя

Аня проснулась от ярких солнечных лучей, бьющих в лицо, но оттого не перестававших казаться чем-то волшебным и непривычным. Впервые за долгие недели она открывала глаза не от едкой трели будильника или голосов родителей, которые в единственный выходной дочери вновь проснулись так рано и то и дело сновали по квартире, что-то друг другу рассказывая, а потому, что организм решил, что пришло время – Аня по-настоящему выспалась и отдохнула и теперь, полная сил и бодрости, готова была продолжать усердно готовиться к предстоящим соревнованиям. Она довольно потянулась, а затем повернула голову вбок, улыбаясь своим мыслям: ей это не приснилось, Костя и впрямь провел ночь с ней. Вторая сторона постели была смята, а на подушке все еще виднелся отпечаток головы Воронцова, который вчера так внезапно заявился к ней, желая докопаться до истины. Аня знала, что он уедет раньше, чем она проснется, потому как партнер приехал в спешке, не думая о том, что могло вообще случиться что-то подобное, появился на пороге квартиры спортсменки в одной только домашней футболке, не взяв с собой ни форму, ни сменную одежду. Потому Преображенская еще раз счастливо улыбнулась воспоминаниям о вчерашнем вечере, прижимая к груди плед и вдыхая едва уловимый аромат одеколона Кости, который все еще хранила постель. На часах была почти половина девятого. Фигуристка вдруг легко рассмеялась, приподнимаясь на локтях: как давно она не спала так долго! Обычно день Преображенской начинался в шесть утра: в спешке Аня принимала душ, завтракая на ходу или в такси чем попало, а затем ехала во дворец спорта, чтобы успеть на первую тренировку в зале, которая начиналась уже в восемь пятнадцать. В таком режиме, работая с утра и до позднего вечера, Аня жила уже несколько месяцев: прийти в нужную форму оказалось не так легко, как раньше. И, признаться, иногда это очень утомляло, и даже редкие выходные со временем переставали радовать: времени, чтобы по-настоящему отдохнуть, дать ноющим мышцам восстановиться и отключить голову, не хватало. Но сейчас все было иначе – Аня чувствовала прилив сил, бодрость и желание трудиться каждой клеточкой организма. Ей не терпелось увидеть партнера, выйти вместе на лед, откатать обе программы и предложить несколько идей Виктории Андреевне – уже какое-то время фигуристка думала над тем, чтобы немного изменить пару моментов в хореографии их произвольной, чтобы добавить больше драматизма и придать верное звучание программе, полностью отразив задумку. Поэтому Аня, свесив ноги с кровати и опустив ступни на мягкий ворсовый ковер, глубоко вдохнула, вглядываясь в солнечный пейзаж за окном. Обычно она задвигала на ночь шторы, чтобы свет фонарей не мешал и без того беспокойному сну, однако сейчас была рада, что не сделала этого вчера: просыпаться под еще теплыми лучами октябрьского солнца было как никогда приятно. Быстро накинув футболку, заботливо повешенную Костей пару часов назад на спинку кресла, Аня отправилась на кухню, чтобы выпить стакан воды – в горле непривычно пересохло, словно вчера пила она совсем не чай. Зайдя на кухню, Преображенская удивленно вскинула брови: на столе стоял чайничек со свежезаваренным чаем, аромат которого разносился по всей комнате, и красиво сервированная тарелка с тостом. Брускетта с авокадо и яйцом пашот была тем завтраком, который редко могла позволить себе Аня: не из-за того, что запрещала спортивная диета, а из-за банальной нехватки времени с утра – ранние подъемы всегда давались ей с трудом, а потому очень выматывали, и сил на то, чтобы готовить что-то, а затем неспешно наслаждаться завтраком, попросту не оставалось. Фигуристка улыбнулась, чуть наклонив голову, и взяла в руки небольшой листочек, оставленный на столе. Аккуратным почерком, так хорошо передающим настроение и весь характер Кости, на бумаге было выведено: «Не так давно в Красноярске во время завтрака прямо перед разминкой ЧР ты обмолвилась, что это – твой любимый завтрак. Помню, с каким восторгом ты рассказывала о своем кулинарном шедевре, пока я давился овсянкой». Аня рассмеялась, отрываясь от текста и вспоминая тот день: не выспавшийся после тяжелой финальной тренировки, которую им почему-то поставили на девять вечера, Костя даже не прошелся по ресторану, как делал обычно, а взял первое, что попалось на глаза и было похоже на приличную еду, а потому вынужден был завтракать кашей и омлетом с овощами, пока партнерша наслаждалась блюдом от шеф-повара, что несколько минут назад с улыбкой пожелал им победы. Покачав головой и отрываясь от воспоминаний о том дне, Аня вновь обратилась к записке: «Приятного аппетита, соня, надеюсь, тебе понравится. Заеду за тобой в девять, не опаздывай. К.»

***

Как и обещал, Костя заехал ровно в девять. Он, привычно паркуясь возле подъезда Преображенской, с непривычным замираньем сердца ждал, когда откроется металлическая дверь и партнерша выйдет на улицу – неизвестность заставляла волноваться, а мысли путались, подбрасывая не лучшие исходы ситуации, в которой они оказались, поддавшись чувствам вчера. Но только заметив выходящую из дома и оглядывающуюся по сторонам в поисках машины Воронцова фигуристку, он выдохнул: Аня выглядела счастливой и отдохнувшей – такой, какой он видел спортсменку когда-то давно. Ее лицо наконец приобрело здоровый оттенок, на щеках красовался легкий румянец, а глаза светились радостью и предвкушением нового дня, который, она была уверена, обязательно принесет им много хорошего. Поправив большую спортивную сумку на плече, она заметила черный автомобиль партнера и, приветственно взмахнув рукой, быстрыми шагами направилась к нему. Костя вышел из салона, желая помочь Преображенской с вещами, и тут же подхватил тяжелую сумку, которую Аня зачем-то вечно таскала с собой, хотя большинство вещей спортсмены обычно оставляли в раздевалках, и кивнул в ответ на благодарную светлую улыбку. Аня видела, что в глубине его зеленых глаз скрывалось сомнение, таился немой вопрос, ответ на который с долей страха и трепетного волнения так жаждал получить Костя. Она и сама долго сомневалась, не решалась сделать шаг навстречу, боялась последствий, уверенная в том, что отношения между партнерами не приведут ни к чему хорошему. Однако вчерашний вечер и тот откровенный разговор будто придал фигуристам веры, заставил надеяться на что-то, и потому, как только они оба сели в теплый салон машины, Преображенская повернулась лицом к партнеру, который в тот момент застегивал ремень безопасности. – Костя, – позвала она его, заметив, как в тот же момент напряглись плечи Воронцова, а руки непроизвольно сжали плотную ткань ремня. Он поднял вопросительный взгляд и чуть вскинул бровь, ожидая продолжения. Но Аня в ответ лишь в очередной раз мягко улыбнулась на его излишнюю серьезность: – Спасибо за завтрак. Было очень вкусно. Воронцов облегченно вздохнул, не скрывая эмоций за маской сосредоточенности и вдумчивости, а затем улыбнулся в ответ – так искренне и нежно, что Ане показалось, будто вчерашний вечер и не заканчивался вовсе, словно каждое утро они могли начинать вот так: просыпаться в одной постели, неторопливо завтракать, обсуждая что-то, а затем отправляться по своим делам, встречаясь за ужином и делясь впечатлениями от прошедшего дня, полного ярких эмоций и открытий. Словно могли жить, как обычные люди, просто наслаждаясь друг другом. – Я рад, – оживился Костя, выезжая со двора на главную улицу и внимательно глядя в зеркала автомобиля. Аня знала: Воронцов редко разговаривал за рулем. Он полностью погружался в вождение, не замечая почти ничего вокруг – за долгие годы поездок в одиночку Костя не привык, что на соседнем месте, так близко к нему, кто-то сидел, а потому дорога до ледового дворца и обратно становилась своего рода медитацией, возможностью ненадолго отвлечься от проблем и размышлений о тренировках, отпустить все тревоги и просто расслабиться. Однако в последнее время спортсмен все чаще ловил себя на мысли о том, что ему хотелось обсуждать с Аней что-то, делиться забавными историями или слушать ее эмоциональные рассуждения по поводу очередного поста в социальных сетях, присланного Алисой, которая, казалось, следила за фан-группами Преображенской\Воронцова больше, чем они сами. Мелодичный голос партнерши теперь успокаивал лучше скорости, а ощущение свободы померкло в сравнением с теми эмоциями, которые вызывала в нем Аня одним лишь своим видом – открытой, доброй улыбкой и светлыми глазами. И все же молчание не тяготило – наоборот, оно будто придавало ясности и уверенности, позволяло отпустить все заботы и передохнуть, насладиться последними минутами перед суетой тренировочного процесса, в которую они вновь должны были окунуться. Аня вглядывалась в мелькающий за окном пейзаж: бесконечные многоэтажки, спешащие на работу люди, разноцветные огни светофоры – столица жила обычной жизнью, пока они начинали новую. Такую желанную для обоих, но столь же неизведанную и немного пугающую. Уже подъезжая к ледовой арене, Костя чуть нахмурил брови и задумчиво оповестил партнершу о планах на предстоящую тренировку. Павел Александрович, узнав с утра о произошедшем – конечно, Воронцов рассказал ему все, кроме того, чем в итоге закончился вечер для обоих фигуристов, – только разочаровано покачал головой, а затем строго и с долей необходимого упрека напомнил о скорых стартах, победа на которых означала бы почти стопроцентное получение квоты на Олимпиаду. И потому тренер решительно объявил, что сегодня же ждет от учеников лучших результатов. Костю же это нисколько не удивило: он привык к строгости и требовательности Загорского, которая никогда не была лишена справедливости, и с пониманием отнесся к увеличению нагрузки на ближайшие дни из-за сорванных тренировок, однако не знал, как на это отреагирует партнерша: он понимал, что эмоциональное состояние Ани все еще было крайне шатким, несмотря на внешнюю расслабленность. – Катаем сегодня обе программы – с судьями и записью, – произнес он, когда та оглянулась на заднее сиденье, чтобы достать пропуск из сумки. И Преображенская только пожала на это плечами – так, словно прокаты сразу двух программ были для нее чем-то обыденным. В голове Ани промелькнула мысль о том, что они отделались достаточно легко: Загорский вполне мог предъявить им что-нибудь похуже, чем показательное выступление – они и без того катали программы несколько раз в неделю, один из которых обязательно записывался, как контрольный, чтобы в дальнейшем отследить прогресс. К тому же, думала она, это было отличной практикой для обоих партнеров – справляться с эмоциями, волнением и чисто катать произвольную давно уже стало их главной целью на предстоящие старты. Так прошла неделя. В постоянной суете и работе прокаты со зрителями стали чем-то привычным, но все равно пробуждали яркие эмоции: посмотреть на ведущих спортсменов группы собирались все фигуристы, тренировавшиеся в штабе Загорского: малыши-одиночники, мечтавшие когда-нибудь оказаться на месте старших кумиров и забирать медали международных стартов, юниоры-парники, только начавшие свой путь в большом спорте и грезившие о славе и признании со стороны публики, и опытные коллеги по сборной, с уважением отмечавшие значительный уровень товарищей, который они с усилием нарабатывали и улучшали из раза в раз, желая превзойти самих себя. Программы не оставляли равнодушными никого, а потому после каждого выступления, пусть и тренировочного – без костюмов и готовых образов, к ним подходили, чтобы выразить восхищение и пожелать удачи. Подготовка к канадскому этапу Гран-при шла полным ходом, и Аня и Костя даже не заметили, как спонтанно, но в то же время очень легко и естественно их отношения стали выходить за рамки рабочих. Теперь, привычно подвозя партнершу до дома, Воронцов провожал ее до дверей подъезда, заботливо поправляя высокий ворот черной жилетки Ани и целуя смеющуюся фигуристку напоследок. Для обоих ненавязчивые, но всегда заботливые прикосновения давно стали чем-то привычным, но сейчас они действительно понимали, какой смысл каждый из них вкладывал в тот или иной жест. И никто бы даже не сказал, что в отношениях партнеров что-то изменилось: и без того гармоничные и понимавшие друг друга с полу слова и раньше спортсмены, казалось, сблизились еще сильнее, уделяя в два раза больше времени подготовке к соревнованиям. Сплоченная команда, коллеги, партнеры – так их видели окружающие. Самые близкие люди, друзья, возлюбленные – таковыми они были друг для друга на самом деле, там, за пределами ледового дворца и в редкие часы отдыха, когда удавалось ненадолго вырваться на улицу, в тот самый парк, изученный уже вдоль и поперек, но ставший для обоих местом покоя и размеренности, которых иногда так не хватало. И все же были те, кто совершенно точно понимал, что произошло, и стал невольным свидетелем бурно развивавшихся отношений фигуристов – тот, кто неизменно был рядом долгие месяцы взлетов и падений и всегда давал мудрые, правильные наставления, подбадривал и успокаивал, ругал и возлагал ответственность, и тот, кто предпочитал лишь наблюдать со стороны, смиренно выжидая нужный момент, чтобы привнести свой вклад в карьеру пары Преображенская\Воронцов и их отношения. И этот момент настал – скорее, чем кто-то из них мог подумать. Каждый день по давно сложившейся в группе традиции Павел Александрович оставлял мастерам-ученикам два свободных часа тренировочного времени, которым они вольны были распоряжаться, как хотели: кто-то оставался на льду, отрабатывая дорожки и прыжки, кто-то занимался хореографией и растяжкой, другие уделяли внимание силовым тренировкам и офп. Костя обычно предпочитал проводить это время в зале в компании других фигуристов – одиночников или парников, давно тренировавшихся с Воронцовым, в то время как Преображенская оставалась отрабатывать элементы на льду: ей хотелось довести прыжки до стабильного, идеального состояния, быть уверенной в каждом своем движении. И потому тот вечер не стал исключением: Аня, как обычно, весело заявила партнеру, что останется на льду на следующие полтора часа, потому как на утренней тренировке в зале она и без того хорошо выложилась, и Костя, наигранно грустно разведя руками, поплелся к борту, чтобы надеть чехлы на лезвия коньков, под смешки щебетавших позади юниорок и смех партнерши. Он знал, что Аня давно хотела начать работу над тройным акселем, а потому не желал мешать ей: если партнерше понадобится его мнение, совет или помощь, она обязательно скажет об этом – Воронцов не сомневался. И потому, махнув на прощанье спортсменам на льду, он бодро направился в зал, продумывая в голове примерный план тренировки. Аня же решительно и с упорством, позавидовать которому мог бы каждый спортсмен, находившийся тогда на площадке, раз за разом заходила на прыжок с сильнейшим отталкиванием и почти всегда безупречно докручивала три с половиной оборота, но все попытки в итоге оканчивались неудачей: падения, степ-ауты, иногда и вовсе бабочки вместо полноценного прыжка – все это неизменно сопровождало ее на протяжении целого часа. К моменту, когда фигуристка упала, казалось, в тысячный раз, на льду осталась лишь она и пара юниоров, отрабатывавших подкрутки и вращения, а потому Аня могла спокойно набирать скорость и не ограничивала себя в ширине прыжка – и все равно терпела неудачу. Со злостью ударив кулаком по льду и сожмурившись от резкой боли в бедре, Преображенская поднялась, стряхивая с уже промокших леггинсов лед и тяжело дыша – то ли от усталости, то ли от избытка чувств, переполнявших ее в тот момент. Она понимала, что нужно было заканчивать, потому как синяки, особенно в столь видных местах, прямо перед стартами были ей не нужны, а травмы, получить которые она рисковала, – тем более. И все же хотелось узнать причину того, почему пресловутый дупель получался так легко из раза в раз, а триксель – не давался совсем. – Следует изменить заход, – донеслось вдруг из-за борта. Преображенская вскинула голову, оглядывая площадку. От увиденного она чуть пошатнулась, едва не уйдя на пятки и чуть было не потеряв равновесие: она никак не ожидала услышать громкий и как всегда грубоватый голос Алексея, который, судя по насмехающемуся тону и сложенным на груди рукам, наблюдал за спортсменкой уже какое-то время, став свидетелем ее поражений и провальных попыток восстановить ультра-си. – Я не просила твоей помощи, – раздраженно бросила она, сощурив цепкие глаза, которые в тот же момент сковало холодом льда, а затем быстро развернулась на ход назад, чтобы набрать скорость для очередного прыжка – уйти сейчас, когда за бортом стоял Дементьев, значило бы сдаться. Тем более, что Ане очень хотелось вставить в программу параллельный тройной аксель – никто из фигуристов-парников не исполнял его на соревнованиях, а потому, считала Преображенская, это дало бы им с Костей хорошую фору и позволило бы обойти соперников на уверенные несколько баллов. Сомнений в том, что Воронцову было под силу было справиться с элементами ультра-си, пусть даже и прыжковыми, не было – они всегда безупречно прыгали дупель не только сольно, но и в каскадах, но прежде, чем предлагать Косте и тем более тренерам попробовать что-то столь рискованное, Аня хотела убедиться в собственной стабильности. Стабильности, которая теперь ее подводила, перечеркивая все надежды на возможное исполнение ультра-си в олимпийской программе. – Зайди через выкрюк, Аня! Не усложняй! – громко и требовательно скомандовал Дементьев в привычной манере, облокачиваясь руками на борт и пристально наблюдая за тем, как спортсменка, поддавшись какому-то странному импульсу, вдруг подняла на него глаза, а затем, поменяв траекторию движения, все же сделала так, как просил – или приказывал? – бывший тренер. И она почти приземлила злосчастный триксель: выезд с касанием рукой был лучшей попыткой за сегодня. Тяжело дыша и с удивлением уставившись на ухмылявшегося Алексея, Преображенская быстро подъехала к нему, поправляя выбившиеся из высокого хвоста пряди, спадавшие на чуть покрасневшее от усталости лицо. Разговаривать с этим человеком, ровно как принимать от него советы и следовать его командам, совсем не входило в ее планы, однако в этот раз Дементьев оказался прав: облегченный заход и большая скорость улучшили мах и позволили Але выполнить более плотную группировку, за счет чего выезд получился стабильнее, а ребро – четче. – Как ты?.. – спросила она, выдыхая и с недоверием всматриваясь в насмехающиеся глаза напротив. Сдвинутые брови, раскрасневшиеся щеки и частое дыхание Ани, стоявшей в нескольких сантиметрах от него, напоминали о времени, когда Дементьев был главным тренером спортсменки и о том, как с точно таким же видом она, расстроенная или убежденная в своей победе, подъезжала к борту, чтобы разделить с ним бушевавшие внутри эмоции, поделиться переживаниями и спросить совета. Однако разница была в том, что теперь перед ним стояла совсем не та девочка, слепо верившая каждому слову и предано следовавшая за возлюбленным тренером – сейчас это была самостоятельная и взрослая спортсменка, уверенная в своей силе, познавшая горести и поражения, пережившая несколько серьезнейших травм и все равно нашедшая в себе силы вернуться, чтобы бороться за мечту, от которой ему пришлось отказаться. И это злило Алексея, как ни что другое. – Ты и сама знаешь, – загадочно улыбнулся Дементьев, легко пожав плечами. В следующий момент он развернулся и, не прощаясь, быстро удалился с ледовой арены, победно скалясь и оставляя спортсменку испуганно смотреть ему в след.

***

– Я не могу! Больше не могу! – злилась Аня, топая ногами и оставляя небольшие сколы на льду в порыве ярости и бессилия. Вот уже неделю она тщетно пыталась приземлить каскад тройной аксель-тройной сальхов через ойлер, однако последний выходил либо недокрученным больше, чем на четверть, либо вовсе не получался, и фигуристка оказывалась на льду. Бедро, истерзанное холодом и постоянными ударами, приходящимися на одно и то же место, саднило и болело, а синяки с каждым днем становились все больше, заставляя Аню носить дома только длинные широкие штаны вместо привычных шорт или велосипедок, чтобы родители не заметили неладного и не стали вмешиваться в тренировочный процесс – меньше всего ей хотелось, чтобы беспокойство семьи испортило ее отношения с Алексеем. – Я никогда не прыгну этот чертов каскад на плюсы! – сердито произнесла она срывающимся голосом, подъехав к задумчивому тренеру, который внимательно наблюдал за спортсменкой и ее неудачными попытками, размышляя над чем-то. – Больше баллов принесет каскад три-три или четверной! – Нет, – строго отрезал он, пресекая все возмущения расстроенной ученицы, поддавшейся в итоге чувствам, которые подталкивали сдаться и бросить работу над каскадом, который уже почти получился. Алексей наблюдал за Аней уже третий час, последний из которых был посвящен отработке прыжков, и каждый раз видел, что что-то мешало фигуристке либо набрать большую высоту, либо чисто приземлить элемент – Аню выносило из круга, шатало на выезде, за счет чего она теряла равновесие и сам прыжок выходил в минус. Дементьев же рассчитывал, что фигуристка выдаст лучший прокат за сезон на грядущем чемпионате мира и заберет золотую медаль, серьезно заявив о планах на будущий олимпийский сезон, а потому в голове начали рождаться вполне логичные и естественные мысли касательно ее маневренности и улучшения техники. Но, кажется, он нашел единственное верное решение в этом случае – оставалось лишь донести его важность до Ани. – Ты прыгнешь этот каскад, и точка. – Неужели ты не видишь, что я скорее получу травму или сорву элемент, чем приземлю сальхов? – эмоционально развела руками фигуристка, вскинув светлые брови. В глазах ее читалось непонимание и печаль от того, что тренер не хотел услышать ее. Но Дементьев видел лишь одно – слабость, мешавшую работать, желание сдаться, которое, он знал, в один момент станет все больше и заставит ее завершить карьеру слишком рано, так и не раскрыв тот великий потенциал, что был заложен в эту девочку. Поэтому он только молча развернулся и, не оглядываясь, вышел с арены. Присев на скамейку, Алексей быстро стряхнул с лезвий небольшой слой льда и надел черные твердые чехлы. Аня же недоумевающе смотрела на действия тренера и не могла понять: неужели он вот так возьмет и уйдет с тренировки? Оставит ее из-за пресловутого каскада? «Чертов аксель и так прыгает даже не половина заявленных на чемпионат, – пронеслось в голове спортсменки, пока она наблюдала, как фигура тренера быстро удалялась с катка и исчезала где-то в коридорах дворца, – почему я должна убиваться, если могу набрать те же баллы четверными?» Спустя несколько минут, что она провела, разъяренно нарезая круги по льду в попытках самостоятельно продолжить тренировку, Аня постепенно начала успокаиваться: сердце перестало биться с такой пугающей частотой, бедро больше не беспокоило, а обида проходила, оставляя после себя лишь горькое послевкусие вины и поражения. Фигуристка помнила слова Алексея, сказанные накануне: он хотел сделать из нее чемпионку, а потому Аня должна была довериться ему, выполнять все – даже, если это казалось ей невозможным. И она согласилась, дала обещание слушать и беспрекословно исполнять все, что скажет тренер, которое только что нарушила. – Нет ничего невозможного, – произнес он тогда, заботливо прижимая к себе спортсменку и крепко сжимая ее хрупкие плечи, – особенно для тебя. То, как верил в нее Алексей, сколько сил он вкладывал в становление Ани, с каким трепетом относился к ее программам и как тщательно выстраивал каждую тренировку, заставляло восхищаться, уважать Дементьева больше и больше. Аня всецело доверяла ему, прислушивалась к каждому слову, принимала все замечаниям и старалась сразу же исправить ошибки, чтобы не разочаровать тренера в будущем. Но сегодня он ушел. Никогда прежде Преображенская не видела, чтобы Алексей уходил с тренировки без серьезного на то повода, еще и с таким пустым взглядом, и потому в груди что-то оборвалось: как же она боялась потерять его! Лишиться тех недолгих минут счастья, что были у нее теперь, тех коротких, но вызывавших столько трепета, прикосновений по вечерам, улыбок, которые он дарил ей на прощанье – все это было просто невозможным! Она не могла допустить подобного, не могла стать причиной разрушения их отношений, которые считала главной ценностью, наряду с олимпийским золотом. А потому Аня, быстро выбежав со льда и напрочь забывая про чехлы и про то, что лезвия ее коньков заточили только этим утром, бросилась в тренерскую раздевалку: знала, что он там и что у других спортсменов еще не закончились занятия, ведь все ее соперницы оставались на арене, с нескрываемым ехидством поглядывая на триумфальное поражение чемпионки-Преображенской. Но сдаваться было не в характере Ани, и она намеревалась это доказать – и тренеру, и всем своим завистницам. Без стука она приоткрыла дверь раздевалки и, как и ожидала, увидела там Алексея, медленно расшнуровывавшего ботинки черных коньков. Он даже не поднял глаз на вошедшую ученицу, не повел бровью, не остановился – казалось, он больше не хотел ее видеть и замечать вовсе. И от этого стало еще больнее: неужели она все испортила? Может, он подумал, что минутная слабость, которую она проявила, означала что-то большее? Неужели решил, что она сдалась и больше не была готова бороться, переступать через себя, бить рекорды, заставляя весь мир трепетать перед силой юной спортсменки и ее тренера? – Леша, я… – начала Аня, смущенно и боязливо подходя ближе в надежде, что тренер обратит на нее внимание. Ее ладони, сложенные за спиной, казалось, заледенели без перчаток, отброшенных куда-то в спешке, а голос предательски дрожал. – Я сделаю этот каскад, обещаю. – Нет, Анна, нет, – покачал в ответ головой Алексей, а затем с печалью взглянул на фигуристку. Она стояла, такая потерянная и разбитая, со своей растрепавшейся челкой и красными после тренировки и холода льда щеками, сжимая за спиной заледеневшие руки и ломая пальцы, и ждала приговора, который готовился безжалостно вынести ей Дементьев. – Ты и сама знаешь, почему. – Но я не сдалась!.. – попыталась возразить Аня, поднимаясь на зубцы коньков, чтобы казаться хоть немного выше, но, прерванная строгим и красноречивым взглядом тренера, остановила накатывающий порыв эмоций и вновь опустилась, утыкаясь глазами в прорезиненное покрытие на полу. – О нет, нет, ты не сдалась, – поспешил возразить он. На лбу Алексея проступили морщины, а глаза, и без того всегда холодные и так четко указывавшие на недостатки и слабые места, внимательно следящие за каждым ее движением, казались еще более пугающими, чем раньше. – Но ты перестала делать достаточно. Аня растерялась: ведь она выполняла все требования тренера, приходила на каток на час раньше других спортсменок и уходила позже всех, оставаясь на дополнительные сорок минут в зале, соблюдала строгий режим – и жила в таком сумасшедшем ритме уже год почти без выходных. Даже после крупных стартов и одержанных побед фигуристка продолжала упорно трудиться, и неважно – был это конец сезона или его начало – Аня всегда была в безупречной форме, позавидовать которой могла любая фигуристка. Но, видимо, и этого оказалось мало. – Твой вес, Анна, – начал Алексей, и слова эти, словно нож, резанули по сердцу, заставляя ее задыхаться, – не дает тебе возможности увеличить высотку прыжка и усилить толчок. Ты теряешься, тебе слишком сложно прыгать каскады. – Но ведь я и так… – Значит, нужно больше! – вдруг выкрикнул Дементьев, и стены, казалось, содрогнулись от стали, звучавшей в его голосе, от тона, которым были сказаны эти слова. Неожиданно громкий, резкий крик напугал спортсменку, заставил ее отступиться на пару шагов назад, жадно глотая воздух, которого теперь не хватало. В легких саднило, а на глаза наворачивались слезы обиды и непонимания, сдержать которые было бы непосильным трудом: ведь она и так соблюдала все диеты, пропуская приемы пищи, отказывая себе во всем, обманывала родителей только для того, чтобы не подвести его, Алексея. Она делала все, что он говорил, терпела любые нагрузки и ограничения только бы видеть его улыбку, слышать такую редкую, но жизненно необходимую похвалу, чувствовать, как он гордится ей, но и этого оказалось мало?.. – Урезай приемы пищи вдвое, иначе к чемпионату мира ты не сможешь выехать даже сольный триксель, – отрезал он, складывая коньки в большую спортивную сумку, пока Преображенская так и оставалась стоять, чуть пошатываясь, а на лице ее сменялись эмоции одна за другой. Уже выходя из раздевалки и оставляя застывшую ученицу в одиночестве, он, не оглядываясь, тихо произнес, на мгновенье остановившись в дверях: – Надеюсь, ты меня услышала.

***

Аня проснулась от недостатка кислорода и горячей боли в легких, тяжело дыша и резко поднимаясь на кровати. Перед глазами плыло от накатывающих слез, а сердце стучало так громко, будто она только что откатала произвольную программу на главных в жизни стартах. Кусая губы и закрывая рот ладонью, чтобы не дать громким всхлипам вырваться наружу, Аня оглянулась на мирно спящего на другой стороне кровати Костю, а затем согнулась от фантомной, давно забытой боли в желудке, которая пронзила ее тело, вмиг ставшее слабым и непослушным. Дрожащими руками фигуристка откинула одеяло, а затем опустила ноги на холодный паркет: Воронцов не закрывал окно даже ветреными октябрьскими ночами, потому как не выносил духоты – то ли специфика вида спорта сказывалась на привычках, то ли спать в одной кровати, не имея возможности для чего-то большего, становилось с каждым разом все труднее, а свежий воздух помогал прийти в себя и остановиться в нужный момент. Однако Ане казалось, даже несмотря на ледяной пол, холод которого прошелся ударной волной по телу, пуская мурашки по коже, что в комнате было совсем нечем дышать. Она тихо встала с кровати и направилась в коридор, облокачиваясь по пути то о тумбочку, то о комод или дверной косяк, потому как тело била крупная дрожь, а ноги отчего-то вмиг стали ватными и совсем не слушались. Добраться до ванной оказалось намного сложнее, чем Преображенская предполагала: она едва нащупала выключатель в темноте еще малознакомой квартиры, при этом подавляя порывы закричать от невыносимой боли, которая с каждой минутой становилась все больше и теперь сковывала и пронзала, словно острыми иглами, все тело, каждую мышцу и выкручивала суставы – один за другим, болезненно и беспощадно издеваясь и насмехаясь над фигуристкой, скрючившейся от невыносимых спазмов. Руки продолжало ломать, а на спине проступили капельки пота, неприятно скатываясь холодными струйками по лопаткам. Включив наконец свет, Аня взглянула на себя в зеркало и ужаснулась от увиденного: взмокшие волосы, растрепавшиеся после непродолжительного сна и прилипшие ко лбу, на котором проступила испарина, болезненно белая кожа с запавшими щеками и пугающе острыми ключицами, тяжелое дыханье и совсем бесцветные глаза, потерявшие, казалось, всякий смысл. И едва Преображенская потянулась к крану, чтобы включить воду и умыться, чтобы хоть немного прийти в себя, облегчить боль, как вдруг почувствовала очередной жуткий спазм и порыв, буквально раздиравший измученное тело изнутри. Аня не знала, что случилось с ней и по какой причине она была в таком состоянии, не помнила, что было дальше и в какой момент ее испуганные глаза встретились с взволнованным взглядом внезапно появившегося в дверях Кости – в памяти осталось лишь бессилие, охватившее тело после того, как несколько раз подряд ее буквально вывернуло наизнанку. Воронцов ловко придерживал светлые сбившиеся волосы, заботливо убирая мокрые пряди с лица, успокаивающе поглаживал по спине и приобнимал за дрожащие плечи, заставлял делать небольшие глотки воды пересохшими губами и тихо что-то повторял в попытках переключить внимание Ани, вернуть ее в действительность из страшного кошмара, охватившего ее разум и взявшего контроль над телом. И пока Аня находилась в полуобморочном состоянии, а ее тело раз за разом сковывала судорога в попытке опустошить и без того давно пустой желудок, Костя чувствовал, как его сердце сжималось все сильнее с каждым хрипом, вырывавшимся из груди партнерши: он чувствовал себя абсолютно бессильным, беспомощным и совершенно потерянным впервые за много лет. Он понятия не имел, что делать, но оставить Аню одну даже на минуту просто не мог: Воронцов и так упорно не хотел замечать, что с фигуристкой что-то происходило в последнее время, и теперь вынужден был расплачиваться за это. Каждый раз, когда он пытался начать разговор на тему ее внезапной потери веса и не лучшего состояния, она лишь отшучивалась, списывала все на усталость и волнение перед важными стартами, а потому он решил, что должен дать ей чуть больше свободы и времени, чтобы она справилась с этим сама – так, как Аня и хотела, как и просила. Он глупо поверил, что в случае чего она поделится с ним переживаниями, сумеет открыться вновь, решиться доверить ему свои проблемы и страхи. И сейчас, сжимая в руках ее искореженное дрожью и изломанное болью тело, Костя ненавидел себя за то, что позволил чувствам взять верх, напрочь забыв про привычный контроль ситуации и желание быть в курсе всего – он наивно полагал, что Преображенская обязательно попросит его о помощи, если ей она понадобиться. Но ошибся. И теперь они оба вынуждены были пожинать плоды неверно принятых решений, страдая – физически и морально. Когда глаза Ани, на посеревших веках которых проступали капилляры и мелкие сосудики, начали закрываться, а голова безвольно упала на плечо Кости, Воронцов осторожно подхватил партнершу на руки, крепко, но очень нежно и заботливо прижимая ее макушку к груди, и быстрыми шагами направился в комнату. В который раз за эти долгие две недели он поймал себя на мысли о том, какой легкой стала Аня: маленькое тело с острыми плечами и коленями, казалось, не весило почти ничего – и это по-настоящему пугало. Костя привык, что партнерша всегда весила немного даже для фигуристки-парницы, однако списывал это на строение тела и генетику, ведь Татьяна Григорьевна в свои годы выглядела потрясающе и имела великолепную фигуру, несмотря на болезнь и запрет заниматься спортом. Но это все было раньше – до того, как Преображенская рассказала ему о своем прошлом и о том, как влиял на нее бывший тренер, который все еще горделиво расхаживал по дворцу спорта, словно напыщенный индюк, выжидая чего-то. И тут вдруг паззл в голове Кости сложился. Глаза его вмиг округлились от страшного осознания, а руки непроизвольно сжались – сильнее, чем нужно было, он обвил талию партнерши, чувствуя под холодной кожей выступающие ребра в месте, где задралась большая футболка, которую Аня, весело смеясь, вытащила из шкафа под возражения Воронцова несколькими часами ранее. Втянув ноздрями воздух в попытке успокоиться и стараясь сохранить возможность мыслить рационально, Костя опустил обессиленное тело партнерши на кровать, аккуратно накрыв ее мягким одеялом, а затем оглянулся в поисках телефона – нужно было срочно звонить Максиму, потому как через восемь часов они в составе сборной команды России должны были выезжать в аэропорт, чтобы вылететь в Канаду на первый этап Гран-при. В полутьме комнаты, свет в которую проникал лишь из коридора, найти смартфон оказалось непросто, но Воронцов все же сумел разглядеть телефон среди прочей мелочевки, лежавшей на комоде, и быстро набрал номер спортивного врача. Гудок. Второй. Третий – Мечников не брал трубку. Тихо выругавшись, Костя провел ладонью по лицу, нервно сглатывая и отчаянно перебирая в голове возможные варианты. Дозвониться до врача сборной в половину третьего ночи было просто необходимо и вполне возможно раньше, до этого, когда случалось что-то с кем-то из фигуристов, но по какой-то причине Максим, ответственно подходивший к тому, чтобы с ним всегда можно было связаться, теперь не отвечал на звонки. И каждый протяжный гудок, остававшийся без ответа, только сильнее разъярял буквально сходившего с ума спортсмена. Костя тяжело выдохнул, стараясь успокоиться и действовать рационально: он судорожно перебирал в голове идеи и быстро листал номера в телефонной книжке – но и там не было никого, кому бы он мог позвонить сейчас, полностью доверив здоровье Ани. Да и не за чем это было: Мечников наверняка был в курсе всего, что происходило с фигуристкой в последние годы, а потому только он имел полное представление о том, что могло случиться на самом деле и сказать, почему организм Ани увядал на глазах. Хотя ответа на этот вопрос и не требовалось более – Воронцов и сам догадался, что – а точнее, кто – послужил этому причиной. Но он не был врачом, а драгоценные минуты утекали, лишая фигуристку необходимой помощи и только усугубляя последствия такого состояния. И тут Костя, встревоженно мерящий комнату шагами под хриплое и прерывистое дыханье Преображенской, вдруг наткнулся на контакт той, которая всегда была готова безвозмездно помочь, сохранив произошедшее в секрете. Воронцов спешно нажал кнопку вызова, с тревогой и страхом считая про себя гудки. Напряжение нарастало с каждой минутой, дыханье перехватывало, а пульс подскакивал. Мысль о том, что ему вот-вот придется вызывать скорую помощь, которая наверняка госпитализирует Аню в таком состоянии, пугала. Он знал, что в таком случае известие о здоровье партнерши дойдет до журналистов, которые не оставят их в покое и только ухудшат и без того шаткое эмоциональное состояние фигуристки. Да и проблемы в Федерации нужны были меньше всего – особенно сейчас, когда им наконец удалось добиться лояльности со стороны судей и доказать, что уровень катания Преображенской\Воронцова был ничем не хуже уровня остальных пар. «Давай же, прошу! – мысленно взмолился Костя, глядя на совсем сжавшуюся в неестественной, болезненной позе партнершу. Аня обессиленно отвернула голову, чуть приоткрыв пересохшие губы и тихо что-то простонала. – Пожалуйста!» Еще несколько секунд, показавшихся ему вечностью, а затем тихое, сонное «Костя?..», донесшееся из трубки телефона, который он, не желая сдаваться, буквально сверлил взглядом в надежде на то, что его услышат на том конце провода. И она ответила.