Лед внутри тебя

Они медленно шли по набережной Стэнли парка, разглядывая причудливые камни, погруженные в воду и покрытые зеленоватым мхом. Пожелтевшие листья уже начинали опадать, красиво ложась на землю и предвещая приход поздней осени, а в воздухе витал едва уловимый запах соли и сырости. Костя не соврал, когда сказал, что отлично знал город: выйдя из отеля, он без раздумий направился к нужному место, лишь иногда обращая внимание на названия улиц и выискивая что-то вдалеке. И спустя двадцать минут они оказались в огромном парке, красиво усаженном множеством кустарников и деревьев с невероятным видом на вечерний город, освещенный тысячами огней. – Расскажешь про Монреаль? – спросила Аня, кутаясь в большой теплый шарф и вдыхая прохладный октябрьский воздух. – Это было так давно, будто в прошлой жизни, – признался Костя, глядя куда-то вдаль на отражавшие оранжевые лучи вечернего солнца небоскребы и бесчисленные многоэтажки шумного города. – Мне было восемнадцать, Полине – шестнадцать. Мы начали сезон, как обычно: откатали серию юниорского Гран-при, а затем… – он вдруг замолчал, поджимая губы. Аня видела, что говорить об этом Косте было непросто. Поэтому она лишь продолжала неспешно идти в такт партнеру, любуясь волшебным закатом и легкой рябью воды – парк и впрямь был волшебным, а потому хотелось задержаться здесь хотя бы на какое-то время, чтобы сохранить в памяти красоту природы и эти мгновения спокойствия. Молчание, повисшее в воздухе нисколько не давило, не казалось неловким: Преображенская понимала, что партнеру нужно было время, чтобы собрать мысли и подобрать правильные слова, а потому не торопила, знала – Костя этого не любил, всегда делал все размеренно и тщательно. Даже если дело касалось чувств и воспоминаний. – В тот год у Павла Александровича возникли… некоторые сложности с тем, чтобы тренировать нас, – наконец подал голос Костя, и Аня тут же перевела взгляд голубых глаз на его сосредоточенное лицо. – Не только нас, в общем-то. Фигуристка кивнула, давая понять, что не будет расспрашивать об этом, и Воронцов благодарно улыбнулся одними только уголками губ в ответ. За месяцы, проведенные в группе Загорского, Аня убедилась: она не знала очень многого, хоть и сумела за столь короткий срок влиться в коллектив и стать его неотъемлемой частью – так, словно всегда каталась под руководством Павла Александровича. И все же были редкие моменты, когда Преображенская чувствовала себя потерянно и неловко среди спортсменов, которые были в курсе всех сплетен и последних новостей. И история с проблемами в жизни Загорского не стала исключением, однако, фигуристка решила, она не должна была выпрашивать у Кости рассказать ей об этом: он считал, что все, что случилось когда-то, должно было остаться в прошлом. И оттого ворошить прошлое – собственное или чье-то еще – он очень не любил, если того не требовала ситуация. Именно поэтому Аня до сих пор не знала ничего о родителях партнера, лишь изредка слыша истории из детства, все из которых были связаны либо с тренером, либо с Иваном Анатольевичем, дядей Кости, ведь именно они сыграли важнейшую роль в становлении Воронцова. Но сказать, что ее это не задевало, значило бы соврать: Ане очень хотелось стать немного ближе, узнать что-то сокровенное и важное о детстве и юности партнера. – Поэтому он, решив вопросы с Федерацией и договорившись с академией в Монреале, отправил нас с Полиной и других наиболее перспективных, выделившихся на международном уровне ребят в Канаду. Остальные продолжали тренироваться в Москве под руководством тренеров группы, но уже без участия Загорского, – в глазах Кости читалась печаль, хотя голос его звучал ровно и спокойно, как и всегда. – Мы катались у Дмитрия Николаевича Лушницкого, давнего друга и товарища по сборной Павла Александровича. После окончания карьеры он обосновался в Канаде и тренировал пары. И несмотря на то, что его методы немного отличались от привычной нам системы тренировок, мы отлично завершили сезон, забрав вторую медаль юниорского чемпионата мира. Только вот его не было рядом в тот день. Аня видела, что вспоминать об этом Косте было не очень приятно, но совсем не догадывалась о настоящей причине подобного чувства со стороны партнера: это была не детская обида, а смешанное с чем-то более серьезным и болезненным эмоция. Воронцов не стал называть истинный повод перерыва в тренерской деятельности Загорского, умалчивая о том, что это была и его вина тоже – если бы только юный Костя держал язык за зубами, научился вовремя контролировать свою вспыльчивость и эмоциональность! Личная драма, развернувшаяся на глазах пылкого и упрямого парнишки, не оставила его равнодушным, и Костя решил, что должен был помочь наставнику, однако понятия не имел, во что на самом деле ввязывался и на что обрек еще и тренера: и без того измученный терзаниями совести и чувством вины перед Катериной и сыном, Павел Александрович не смог совладать с собой и был вынужден на какое-то время оставить работу, чтобы разобраться в отношениях с близкими. Тогда-то юноша и узнал трагичную историю Загорского, лишившегося семьи, но обретшего в итоге золото Игр, и паззл с запретом отношений между партнерами наконец сложился в голове фигуриста. Но за это поплатился не только юный спортсмен, а вся команда Павла Александровича – сразу несколько пар и спортсменов из одиночного разряда вынуждены были сменить страну, оставить близких и друзей, вмиг поменять уклад жизни и темп, чтобы продолжить выступать на достойном уровне и не потерять место в юношеской сборной. – Мне нравилось здесь: другие люди, новая культура, знакомства. Да и я, к тому же, был не один в отличие от ребят-одиночников, – продолжил спустя пару минут Костя. Солнце уже почти село, оставляя лишь небольшие желтые полосы на воде, и от этого яркого света зеленые глаза Воронцова казались совсем блеклыми. – И все же я скучал по Москве – мы все скучали. Помню, какой радостью для нас стала поездка на первенство России: целых две недели дома! Сердце тут же пронзила острая боль, которая с годами, казалось, должна была забыться, но становилась лишь сильнее – то ли от осознания, что когда-то он все же потеряет Ивана Анатольевича и Маргариту Сергеевну, то ли от мысли о невозможности вернуться в прошлое и сказать родителям, что он вырос достойным человеком и великим спортсменом, каким его и воспитывали, мечтали видеть, отдав трехлетнего мальчика в секцию фигурного катания по рекомендации Антонова. С годами холодный и равнодушный ко всему Костя почему-то становился все сентиментальнее и острее воспринимал все происходящее – заглушать чувства было уже не так легко, а сигареты, которыми раньше изредка баловался спортсмен в моменты колоссального напряжения и жуткой усталости, уже давно не помогали, попросту не оказывая никакого действия на организм Воронцова. И это пугало его. – Наверное, ты был очень рад видеть Ивана Анатольевича спустя долгое время, – прерывая тишину, предположила Аня. Конечно, она знала ответ: иначе и быть не могло. Преображенская, всего пару раз встречавшаяся с Антоновым, видела, как трепетно относился к дяде Костя, с каким уважением говорил о нем и сколько благодарности отражалось в его глазах в такие моменты. Она знала, что Иван Анатольевич значил для партнера столько же, сколько и тренер – именно они вырастили мальчика, воспитав в нем силу и твердый характер, привили правильные привычки и вложили верные истины. Именно их Костя и считал самыми близкими, называл семьей. – Мне было восемнадцать, – горько усмехнулся Воронцов, вспоминая свое чересчур вычурное и нарочито отстраненное поведение в те годы, полные максималистских идей и убеждений, – я думал, что мне не нужен никто. – Все мы так думали, Костя, – улыбнулась в ответ Аня, продолжая любоваться отражением закатных лучшей на стеклянных фасадах видневшихся на другой стороне залива домов. Она не сразу заметила, что партнер замедлил шаг, а потому пришлось обернуться, чтобы удостовериться, что все было в порядке. Костя стоял, растянув губы в какой-то странной, полной различных чувств улыбке, глядя на небольшой красно-белый маяк, который Аня до этого совсем не замечала, продолжая любоваться красотой города. Подойдя ближе, Преображенская взглянула на спортсмена: безмятежное лицо его больше не было скованно усталостью, со лба пропали морщины, а брови были расслаблены – весь он будто изменился, сбросив тяжелый груз утомленности и переживаний. Не произнося ни слова, Костя сделал шаг вперед, оказываясь ближе, чем должны были стоять партнеры, а затем осторожно, с невероятной нежностью дотронулся до запястья Ани, не переставая смотреть в ее вопрошающие глаза. – Знала бы ты, как сильно я хочу поцеловать тебя, – прошептал он, почти касаясь кончиком носа ее лба. Преображенская прикрыла глаза, вдыхая ставший таким привычным за месяцы невероятной близости аромат его парфюма, и тяжело сглотнула, решаясь на то, чтобы произнести столь важные слова: – Так поцелуй, – одними губами прошептала она. И в следующий момент спортсменка почувствовала легкую улыбку на своих губах – теплое, такое необходимое и нужное в тот момент прикосновение током прошлось по телу, заставляя Аню приложить усилия, чтобы остаться стоять на ногах, но уже не так крепко, как минуту назад. Костя всегда целовал настойчиво, страстно, и это каждый раз сводило с ума, будто в первый, выбивало из равновесия, заставляло все сжиматься внутри от тягостного, запредельного, но все еще запретного желания. В такие моменты Аня особенно ярко ощущала необходимость присутствия Воронцова в ее жизни: всегда крепко державший, он позволял ей забыться, пусть и на несколько секунд, которые были так необходимы, раствориться в его руках, довериться чувствам и просто побыть собой. И почти каждый раз им приходилось одергивать себя, останавливаться, лишь дразня друг друга и распаляя тела – отношения между спортсменами в разгар олимпийского сезона были довольно проблематичным явлением, особенно когда дело касалось физической близости. Однако были редкие моменты, когда Воронцов, аккуратно приподнимая ее подбородок и внимательно рассматривая красивые и правильные черты лица партнерши, легко касался губ Ани, оставляя на них короткий, такой нежный поцелуй, что иногда ей казалось, что такого Кости просто не существовало – слишком мягкий, хрупкий, полный любви и заботы привкус оставался после, а затем Воронцов опускался ниже, заставляя партнершу тихо дрожать от томительных прикосновений и тягостно-страстных поцелуев. И тогда сердце безжалостно ныло от того, что случалось это совсем не так часто, как хотелось бы обоим. – Костя… – отстраняясь и прижимаясь щекой к его слегка отросшей щетине, выдохнула фигуристка. Он улыбнулся, обнимая ее за совсем тонкую талию, и в очередной раз напомнил себе немедленно накормить партнершу, чтобы та не потеряла в весе еще больше. Аня приподнялась на носочки, чтобы быть хоть немного выше и иметь возможность не только слышать ровное биение сердца Воронцова и чувствовать жар его груди, но еще и видеть, что таилось внутри этих волшебно завораживающих, таких мудрых и рассудительных зеленых глаз. Расплывшись в совершенно глупой улыбке от того, какой безумно красивой была в тот момент Аня, Костя ласково заправил светлый локон за ухо, а затем поправил ее большой оранжевый шарф, красиво оттенявший светлый оттенок шелковистых волос – ветер становился сильнее, а лучи скрывшегося за елями солнца теперь не грели. – Идем, не хватало еще снова заболеть, – не отпуская руки Преображенской, довольно кивнул куда-то в сторону Костя, подтягивая партнершу за собой.

***

– Что это за место? – спросила Аня, оглядывая небольшое помещение со множеством живых цветов и зеленых растений, расставленных буквально повсюду. Костя привел ее в маленькую, но очень уютную кофейню рядом с парком, потому как погода вновь начала меняться: едва они зашли в здание, капли дождя застучали по огромным деревянным окнам, заставляя Аню чуть вздрогнуть – ей вдруг показалось, что она страшно замерзла и невероятно устала. Поэтому, быстро скинув бежевый тренч, который тут же галантно подхватил Воронцов, она выбрала самое уединенное, но оттого не менее красивое и уютное место – прямо возле большого панорамного окна, выкрашенного в традиционный черный цвет. «Откуда только в Канаде английские кофейни?», – пронеслось в голове фигуристки, когда они только подходили к кафе, значительно выделявшемуся среди других подобный заведений, что она успела увидеть по пути до парка. – Замерзла? – поинтересовался опустившийся в кресло напротив Костя. – Немного, – честно призналась Аня, пожимая плечами. Воронцов кивнул, а затем протянул партнерше небольшое меню: все-таки его главной целью было не только отогреть продрогшую спортсменку, но и позаботиться о том, чтобы она нормально поужинала, ведь в столовой при отеле Аня редко брала что-то, кроме овощей или яиц – дурная привычка, сформированная во времена одиночного катания и напрочь въевшаяся в сознание фигуристки, от которой никак не мог отучить ее Костя. Тема питания Преображенской теперь волновала его куда больше, чем что-либо другое: на льду они справлялись отлично, поддержки стали более стабильными, когда ушел страх и появилось абсолютное доверие и взаимопонимание, а в зале они привыкли работать каждый в своем темпе, встречаясь лишь в последние полчаса, чтобы еще раз пробежаться по элементам уже «на земле» или попробовать придумать что-то новое, чтобы усложнить программы в будущем. Поэтому вопрос питания стоял острее всего, иногда вызывая недопонимания и провоцируя на мелкие ссоры, и Костя понимал: с этим нужно было срочно что-то делать. Иначе в следующий раз просто капельницами и невероятным количеством витаминов и лекарств Аня не отделается. – Эй, все хорошо? – повторила фигуристка, взволнованно глядя на задумавшегося партнера – Костя вот уже несколько минут не отрываясь смотрел на нее, сдвинув брови, между которыми залегли морщинки. – Да, – тут же отмахнулся Воронцов, решая, что для начала следовало заказать поесть, и только потом заводить такой серьезный разговор. Тем более, что он сам не против был перекусить. – Просто задумался. Аня кивнула, оправдывая странное поведение спортсмена недавними откровениями, на которые, она видела, решиться ему было непросто. Поэтому, сделав заказ, она перевела взгляд на пейзаж за окном, задумчиво наблюдая за стекавшими по окнами каплями продолжавшегося дождя: погода в Канаде в конце октября менялась так быстро, что Аня пожалела, что не взяла с собой ничего теплее легкого осеннего плаща. Преображенская не знала, сколько времени прошло, однако от созерцания вида на центр мерцающего огнями Ванкувера ее отвлекла милая официантка, принесшая им горячие напитки и тарелки с едой: Костя настоял, чтобы Аня поужинала здесь, а спорить в этот чудесный вечер совершенно не хотелось. – Кажется, ты хочешь о чем-то поговорить, – лукаво улыбнулась она, не поднимая взгляда и продолжая размеренно перемешивать заказанный салат. Костя сначала хотел было возразить, а затем утвердительно кивнул, делая глоток черного кофе. В голове Ани пронеслась мысль о том, что это была уже третья кружка за день, и Воронцову стоило бы заканчивать так налегать на столь крепкий напиток перед важными стартами. – И я даже знаю, о чем, – продолжила издеваться она, получив в ответ лишь скептически поднятую бровь. – Я не смогу изменить привычки за неделю, Костя, и прошу тебя лишь об одном: не нужно опекать меня, словно я беспомощный ребенок. Воронцов, едва не подавившись напитком, немного опешил от такой прямолинейности со стороны партнерши: за недолгие пару месяцев перемирия он успел забыть, какой резкой может быть Аня, когда это необходимо: какой бы доброжелательной она не казалась для остальных, свои границы, стоило кому-то их нарушить, фигуристка защищала отлично. Да и было бы глупо думать, что ее прямота и честность исчезнут, если их отношения изменятся – он-то не переставал периодически повышать голос на тренировках, когда чувства накалялись до предела, все еще мог огрызнуться или чересчур грубо посмотреть на партнершу, ругался с Загорским, который часто вставал на сторону спортсменки, призывая ученика быть более открытым к изменениям и не самым стандартным выходам из ситуации. И потому когда привычная мягкость Ани в отношении партнера сменилась настойчивой просьбой перестать опекать ее и контролировать каждый шаг, спортсмен опешил. Но лишь на мгновенье. – Отчитала меня, словно мне семь, – хмыкнул Воронцов, видя, что на губах Ани мелькнула улыбка, которую она тут же спрятала в большой чашке горячего фруктового глинтвейна – он в этом месте всегда был отменным, – а затем добавил уже вдумчивое: – И все же… я прошу тебя лишь быть честной со мной. – А готов ли ты сам быть откровенным? – вдруг облокотилась на стол она, решительно вскидывая подбородок и с вызовом глядя на Костю. Конечно, он знал, чего она добивалась, понимал, какую игру решила затеять, однако Воронцову было любопытно, что именно все это время хотела узнать о нем Аня, но не решалась спросить по какой-либо причине. И теперь, готовый ответить на любой ее вопрос, спортсмен ухмыльнулся краешком губ, а затем сложил руки на груди, принимая вызов партнерши: – Всегда.

***

Еще какое-то время спустя радушная официантка унесла со стола посуду, спрашивая Костю, не желает ли он заказать еще одну порцию кофе. Под многозначительным взглядом Ани, который громче любых слов кричал о важности соблюдения режима перед соревнованиями, спортсмен все же попросил принести такой же глинтвейн, а затем откинулся на спинку кресла – все это время партнерша задумчиво разглядывала его, словно видела впервые, размышляя, о чем именно ей хотелось бы спросить в первую очередь. И ответ был очевиден, прост и как никогда ясен, хотя потянуть интригу и позлить Воронцова еще немного очень хотелось. – Ты никогда не рассказывал о родителях, – наконец произнесла Аня, и лицо ее изменилось, стало мягче, податливее, а напускная колкость исчезла: она помнила, как тяжело было Косте говорить о детстве в тот вечер, когда они впервые остались наедине вне стен дворца в закрытом парке аттракционов, в который каким-то чудом провел ее партнер. Тот кивнул, погруженный в свои мысли. Поделиться с Преображенской главной трагедией его детства, самой драгоценной, далеко запрятанной ото всех уже множество лет тайной означало бы окончательно впустить ее в сердце, открыться, стать уязвимым. Долгие годы Костя проживал эту потерю снова и снова, возвращаясь в те страшные, полные непонимания и духоты дни, пытаясь осознать, что делать дальше ему – беззащитному ребенку в мире, полном страхов и опасностей. Лишь самые близкие знали о том, что случилось с родителями Кости: Иван Анатольевич, ставший невольным участником семейной драмы Воронцовых, Павел Александрович, которому открылся одинокий и потерянный мальчишка, внезапно оказавшийся в столице без родных и друзей, вырванный из привычной жизни и погруженный в мысли об отце, и Полина. Хотя Игнатьева узнала обо всем случайно, почувствовав в один из дней непривычный запах еще не выветрившегося алкоголя от партнера, Костя никогда не жалел, что рассказал ей обо всем – пусть и опустив многочисленные подробности. И теперь к этому списку могла прибавиться Аня. «Если бы ты только знала, о чем просишь», – подумал Воронцов, когда решительные голубые глаза вновь уткнулись в него. – Уверена, что хочешь этого? – серьезно спросил Костя, и в голосе его послышалась странная хрипотца – словно произнести эти слова было физически тяжело. Аня кивнула спустя несколько секунд, чувствуя, что пути назад уже не было: она сама попросила его открыться. Безусловно, Преображенская предполагала, что история, которую так трепетно скрывал Костя, была трагичной, болезненной и очень печальной, однако он уже знал многое о семье Ани, периодически ужинал в доме партнерши, был знаком с ее родителями и успел заслужить их уважение и доверие. Но главное: спортсмен знал о самом страшном кошмаре Преображенской, которая, словно маленькая напуганная девочка, плакала в его руках, озвучивая диагноз матери несколько месяцев назад. И потому фигуристке очень хотелось увидеть частичку надежно спрятанной души Кости, разделить его переживания, понять его боль, помочь справиться с ней – она ведь каждый раз с тяжелым сердцем наблюдала за тоскливым взглядом Воронцова, который он, желая остаться незамеченным, изредка бросал на семейные фотографии, развешанные по квартире Преображенских. – Уверена, – она сжала его руку, обвивая длинными пальцами горячую ладонь в подтверждение своих слов. – Что ж, – выдохнул Костя, и скулы его в тот же момент напряглись, выдавая переживания и… страх, которого никогда прежде не видела Аня на лице партнера. – Я вырос в Воронеже: тренировался там, периодически выезжая на региональные старты, но в общем-то не придавая особого значения столичным школам. Защищать разряды всегда было легкой задачей, я хорошо прыгал, поэтому тренеры часто советовали родителям отвезти меня в Москву или Петербург, чтобы не упустить шанс. Но уехать из города мы, конечно, не могли: мать работала в школе – только благодаря ей у меня такой хороший английский, – тоскливо добавил Воронцов, большим пальцем поглаживая ладонь партнерши – это успокаивало и помогало осознать, что он больше не вернется туда – в то кошмарное время, когда его жизнь внезапно разделилась на до и после. Он был здесь, в небольшой кофейне в Ванкувере, а напротив сидела та, кто изо дня в день вдохновляла его бороться, призывала не сдаваться – только это было реальностью, значимой и важной. – А отец служил в полиции – вот такая банальная, скучная семья. Все деньги родители тратили на мои занятия: бесконечные тренировки, подкатки, постановки программ, костюмы и коньки. Все это обходилось довольно дорого, и тогда отец решил перевестись в другой отдел – ему как раз предложили повышение. Аня продолжала внимательно слушать партнера – казалось, она едва дышала, боясь спугнуть его, сказать или сделать что-то не то, прервав драгоценный момент такого необходимого для обоих откровения. Заметив это, Костя остановился и поднес к губам маленькую ладошку фигуристки, поворачивая ее тыльной стороной и нежно целуя. Преображенская чуть смущенно улыбнулась, тут же касаясь отчего-то совсем не колющейся щеки партнера – такой обжигающе горячей и родной. Оставив последний короткий поцелуй на руке Ани, Костя отпустил ее, возвращаясь к рассказу: теперь они оба могли быть спокойны. – Если позволишь, я не буду вдаваться в подробности этой запутанной и не самой честной истории, – произнес он и, заметив едва видимый кивок партнерши, продолжил: – Отец ввязался в неприятности, стараясь заработать немного денег, перешел дорогу не тем людям – были девяностые и... в общем, спустя несколько недель его убили на одном из вызовов. Аня ахнула, прикрывая дрожащие губы рукой и с ужасом глядя в грустные глаза Воронцова. И как только могла она думать, что он не хотел делиться с ней этим из-за нежелания стать ближе! Какой эгоисткой она могла выглядеть в глазах Кости и какой самовлюбленной казалась теперь для себя. – В тот день я защитил первый спортивный, мне было одиннадцать, – хрипло прошептал он, сжимая челюсть, чтобы скрыть накатывающую дрожь. Вспоминать об этом с годами вовсе не было легче – наоборот, картинки в памяти становились все тусклее, а образ отца размывался, и лишь немногочисленные фотографии помогали сохранить в сознании его доброе, но всегда сосредоточенное и задумчивое лицо. – Вечером, перед тем, как уйти на дежурство, он сказал мне быть трудолюбивым и упорным, никогда не бросать то, что нравится по-настоящему. Это были первые соревнования, которые он пропустил, первое золото, которому он уже не смог порадоваться. В глазах Кости, всегда искренних, но часто непроницаемых для других, стояли слезы. Дыхание перехватывало, а руки вдруг заледенели – как тогда, шестнадцать лет назад, когда он, вернувшись домой, увидел серое лицо Ивана Анатольевича и впервые услышал истошные крики матери, которая так и не смогла произнести в слух то, что должна была. – Я плохо помню, что было дальше – только бесчисленное количество людей в нашей маленькой квартире, голос Ивана Анатольевича, что-то постоянно твердивший мне, и безумные глаза матери, – Костя запнулся на последних словах, сглатывая вязкий ком, ставший поперек горла. Но остановиться уже не мог – слишком долго он хранил в себе все это, слишком долго боялся открыться кому-то уже во взрослом, сознательном возрасте, боясь показаться слабым и чересчур эмоциональным. – Помню только, что в день похорон взял с собой ту медаль – такую маленькую, с зеленой цифрой «1» и какой-то гравировкой. Я решил, что должен отдать награду ему, как делал это всегда – ведь это отец привел меня в спорт, заставлял работать, тренироваться, радовался победам и утешал после обидных поражений. До сих пор не знаю, правильно ли я поступил тогда, но, подойдя к гробу… – Аня подняла взгляд с сжавшихся бледных рук и увидела, что глаза Кости совсем потеряли цвет, стали безжизненно бледными, а губы дрожали, как и неестественно надрывный голос, – …я вложил медаль ему в руку, пообещав, что однажды завоюю ту, главную награду, о которой так много рассказывал ему, будучи ребенком. – Ты обязательно исполнишь свое обещание, слышишь? – сведя светлые брови к переносице, эмоционально прошептала Аня, и по щеке ее скатилась слеза. Костя улыбнулся – горько, болезненно, будто неискренне, а затем смахнул колючие капли с такого светлого, нежного лица Преображенской, которое никогда, никогда не должно было быть запятнано слезами. Она тут же прижала его ладонь к своей щеке в надрывном, полном чувств движении, желая вложить в этот жест все сочувствие и сострадание, что было в тот момент в ее душе. Аня и представить не могла, сколько боли все это время скрывалось внутри него, сколько лет Костя вынуждено скрывал ото всех эту тайну, сколько раз ему приходилось в одиночестве из раза в раз проживать события того дня. Но теперь, говорили ее глаза, шептали ее руки, он больше не должен был быть один. У него всегда будет Аня. Что бы ни случилось, она рядом для него – как и Костя для нее, Преображенская знала. – Поэтому ты переехал в Москву? – спустя пару минут тишины, когда Воронцов наконец нашел в себе силы отвести согревшуюся ладонь от лица партнерши, спросила Аня: это был еще не конец его истории. Костя кивнул, проводя рукой по темным волосам, и сделал глоток остывшего, но все еще сохранившего терпкий вкус пряностей глинтвейна, жалея о том, что он был безалкогольным. – Иван Анатольевич и Маргарита Сергеевна пару недель провели с нами – мама не могла даже самостоятельно подняться с кровати первое время. Только плакала, а по ночам звала отца, – вспоминая истошно звеневший в висках голос матери, отчаянно искавшей в темноте квартиры погибшего мужа, Костя невольно дернулся, а по телу пробежали тысячи мурашек. Этот крик до сих пор снился ему в самых страшных кошмарах. – Еще месяц я жил дома, в Воронеже: пытался ходить в школу, на тренировки, делать вид, что все в порядке ради матери. Но денег не хватало, потому как после смерти отца она так и не вернулась на работу – даже сейчас, спустя столько лет. Иван Антонович уже тогда начал помогать нам, а затем и вовсе предложил мне поучаствовать в московском этапе каких-то соревнований. Оставлять маму не хотелось, но почему-то я согласился: может, хотелось хоть ненадолго сбежать из города, где все напоминало о нем, – Воронцов пожал плечами, сжимая уставшие глаза и несколько раз моргая. – Тогда-то Загорский и увидел тебя, – предположение невольно сорвалось с губ Ани, и Костя кивнул в подтверждение ее слов. – Как я узнал спустя много лет, Иван Анатольевич специально привез меня, чтобы показать Павлу Александровичу, – горько усмехнулся спортсмен, вспоминая те старты: неудачный, скомканный прокат, сорванные прыжки и ужасные дорожки, на одной из которых он и вовсе упал, потеряв не только уровень, но и баллы. И все же тренер смог разглядеть в нем что-то, чего не было в других мальчишках-юниорах. – Вернувшись домой, я понял, что продолжать жить так было бы пыткой: мама каждый вечер накрывала на стол на троих, до поздней ночи ждала отца с работы, гладила его форму, а когда я приходил, чтобы уложить ее в кровать, она начинала плакать, кричать, что мы все лжем, что папа жив. Было тяжело. Тогда я решился позвонить Ивану Анатольевичу, и уже на следующий день он был в Воронеже. Спустя неделю я начал тренировки в группе Загорского и еще почти четыре года прокатался как одиночник под его руководством. По щекам Ани до сих пор продолжали катиться слезы, которые она каждый раз быстро смахивала в надежде, что Костя их не заметит: видела, что ему совсем не нравилось, что она плакала. В голове крутилась тысяча вопросов, ответы на которые были необходимы Преображенской: что стало с матерью Кости? Почему они не общались? Как давно он в последний раз был дома? Однако тревожить сейчас партнера не хотелось – он и так рассказал ей то, что не доверял почти никому. Открылся, преодолел себя, признался в страшной тайне, которая, она чувствовала, тяготила его многие годы. Костя впустил Аню в свой мир, и это было дороже всяких слов. А с остальным они обязательно разберутся, ведь разве могло быть что-то не под силу столь чувственной и такой необходимой обоим любви? – Спасибо, – стоя уже возле двери гостиничного номера, произнесла фигуристка. За те сорок минут, что они добирались до отеля, партнеры так и не проронили ни слова. В тишине, только под шум неспящего города и редкие голоса прохожих, они неспешно шли, переплетя пальцы и пытаясь привести мысли в порядок. Им обоим нужно было осмыслить так много, что молчание казалось правильным и единственно верным. – Спокойной ночи, Аня, – Костя привычно оставил невесомый поцелуй на ее макушке, а затем отпустил ладонь и расстегнул последнюю пуговицу на бежевом, слишком тонком для промозглого октября плаще. – До завтра.