Лед внутри тебя

Аня глубоко выдохнула – так, что в легких почти не осталось воздуха, а в груди вдруг запекло от острой нехватки кислорода. Она опустила плечи и выпрямила спину, прикрыв глаза – до выхода на лед оставалась всего пара минут. Из-за того, что фигуристы прилетели на несколько дней позже назначенной даты, они пропустили традиционную жеребьевку и праздничный ужин, на который Преображенская очень хотела попасть: они давно не отдыхали, а потому пообщаться с коллегами из других стран было бы как никогда кстати. Однако из-за случившегося с фигуристкой вытягивать номер пришлось тренеру, который никогда особенно не любил публичные мероприятия, потому оповестил учеников лишь коротким сообщением о том, какими по счету им предстояло выйти на лед: «Седьмые», – сухо и быстро напечатал Павел Александрович, направляясь в сторону больших деревянных дверей празднично украшенного зала, в котором проходила жеребьевка, почему-то невольно думая о том, что Ане наверняка бы здесь понравилось: роскошный просторный зал, приятная музыка, возможность спокойно пообщаться и просто расслабиться – все это было в стиле спортсменки, которая раньше всегда с трепетным волнением ждала подобные мероприятия и делилась многочисленными фотографиями в социальных сетях. На секунду в мыслях тренера возник образ партнеров, в особенности Ани, которая наверняка успела даже выбрать наряд, в котором отправилась бы на мероприятие, и в груди защемило от тоски – не такого он хотел для них на первых серьезных стартах в качестве пары. Седьмые. Они выходили первыми во второй разминке, и с одной стороны это радовало фигуристку: у них будет время настроиться, пока лед заливают, и не будет возможности наблюдать прокаты соперников, выступавших до, потому как перед выходом нужно поправить прическу и еще раз проверить костюмы и состояние коньков – больше всего она боялась, что что-то порвется или сломается в самый неподходящий момент. Поэтому теперь Преображенская, туго зашнуровав коньки, крепко заклеила их скотчем – чтобы шнурки не развязались во время проката, не разболтались или просто не помешали прыжкам и другим элементам. Костя, как и всегда, где-то пропадал: за те старты, на которых они уже успели выступить, Аня привыкла к этой странной для нее необходимости побыть одному, не оповестив об этом партнершу, и настроиться самостоятельно, потому что знала: Воронцов обязательно вернется и скажет ей самые нужные, такие важные слова. В последний раз выдохнув, она встряхнула руками. Она была готова. Костюм, как и раньше, сидел безупречно, Алиса помогла с макияжем, а затем быстро убежала готовиться к собственному выступлению, назначенному прямо после короткой программы спортивных пар. Преображенская пообещала подруге, что обязательно останется поболеть за них с Ильей: Аня было жутко неудобно за то, что она так ни разу не появилась на прокатах Дорониной – все время что-то мешало, заставляло спешно покинуть арену, отрешиться от этой атмосферы праздника и адреналина, что царил на трибунах. Поэтому еще утром Аня предупредила Костю, что они должны обязательно посетить ритм-танец, и тот, несмотря на отговорки и попытки увильнуть от разговора, все же согласился, хотя танцы никогда не вызывали у спортсмена особого интереса: Воронцову было тяжело смотреть на катание без прыжков и сложных поддержек, а в паттернах и твиззлах он понимал не так много, не желая вдаваться в подробности не самых важных для его вида спорта деталей – иногда и сами танцоры шутили о том, что совершенно не понимали правил судейства в собственном разряде, чего уж было говорить о далеких от этого вида фигурного катания спортсменах. – Готова? – послышался мягкий голос Кости откуда-то из коридора. Аня обернулась, все еще обхватывая себя руками за плечи: ей вдруг стало так холодно в пустой раздевалке, уставленной вещами других фигуристов, что захотелось поскорее выйти на трибуны, полные людей, чтобы почувствовать, что она не одна. Но услышав знакомый ласковый голос партнера, спортсменка воспрянула духом: на губах ее тут же расцвела улыбка – такая же, как у него самого. Воронцов ловко подхватил раскаточную кофту Ани, которую она едва не забыла утром в номере, и подошел ближе. Одним только взглядом спросив разрешения и получив в ответ короткий, едва различимый кивок, он заботливо надел олимпийку на партнершу, а затем протянул ей ладонь – нужно было идти, потому как времени оставалось не так много. – Чудесно выглядишь, – шепнул он, уже стоя у борта арены вместе с другими спортсменами, готовившимися выходить на только что залитый лед для шестиминутной разминки. Еще утром, после финальной тренировки, спортсмены обсудили план раскатки с Павлом Александровичем и Викторией Андреевной, а потому прекрасно знали, какие элементы нужно было отработать перед прокатом и что сделать, чтобы хорошо разогреться и подготовить тело к сложному выступлению. Сейчас же тренеры стояли где-то позади, что-то обсуждая с Викой и Вадимом, выступавшими в первой шестерке и уже получившими баллы за прокат: Преображенская не видела их программы, однако была уверена, что коллеги по тренерскому штабу вполне могли претендовать если не на золотую, то на серебряную медаль стартов. – Ты уже говорил, – рассмеялась Аня, чуть приподнимая брови и всматриваясь в расслабленное лицо партнера. – И скажу еще тысячу раз, чтобы ты никогда об этом не забывала, – пожал плечами Костя, будто его слова были чем-то обыденным: привлекать внимание журналистов, которые и так успели сделать уже, казалось, сотню фотографий фигуристов, не хотелось. Аня застенчиво опустила взгляд, пытаясь скрыть улыбку. Волосы ее были собраны в низкий пучок на затылке, а на лицо спадало всего несколько легко завитых прядей, и потому спрятать проступивший румянец от внимательных глаз Воронцова все же не получилось: он вдруг оказался совсем близко, положив ладонь на талию Ани и позволяя ей опустить голову на его плечо. – Где же твой утренний боевой настрой? – шепнул на ухо Костя. И действительно: еще несколько часов назад на тренировке Аня вела себя совершенно иначе – энергично раскатываясь на этой же арене, она прыгала прыжок за прыжком, а потом и вовсе заявила, что хочет прогнать программу целиком. Сделать это в полную силу у них не было возможности, потому как на льду тренировались еще несколько пар, включая Орфееву и Ермилова, поэтому фигуристам пришлось надеть наушники, которые так удачно оказались в сумке Кости, и кататься, внимательно следя за другими спортсменами, которые, к счастью, пропускали коллег и часто уступали им место на площадке, необходимое для выполнения элементов. Прокат получился хорошим – не лучшим из тех, что выдавали на тренировках партнеры, но в таких условиях и это было неплохо. Поэтому, довольная и чуть раскрасневшаяся после нагрузок Аня, решительно заявила тренерам, что сегодня они выступят безупречно. – Ты сбил его своими фразочками, – Преображенская легко ткнула Костю в бок, не поднимая головы с его плеча, из-за чего послышалось громкое «Ай!», привлекшее внимание камер. – Предлагаешь мне больше не говорить тебе подобного? – лукаво растягивая губы, спросил он. – Предлагаю больше не говорить мне подобного перед выходом на лед. – Где же мне тогда это делать, если мы буквально живем на катке? В ответ он услышал только тихий смех, а затем громкий голос объявил о начале разминки. Спортсмены быстро сняли твердые чехлы, отдав их появившимся будто из неоткуда тренерам, а затем вышли на площадку, не разжимая рук – их с теплом приветствовали зрители, а судьи оглядывали пары внимательным, оценивающим взглядом, будто уже в тот момент выбирая фаворита среди фигуристов. В голове Кости, краем глаза следившим за отъехавшей в сторону и выполнявшей петли и выкрюки из дорожки в конце программы Аней, вдруг промелькнула мысль о том, что их жизнь действительно крутилась вокруг ледового дворца и тренировок. Они так много времени проводили вместе, но лишь изредка им удавалось выбраться куда-то, чтобы отвлечься от рабочей суеты и просто побыть вдвоем без мыслей о будущей карьере, медалях и целях на сезон, которых необходимо было достичь. И даже несмотря на то, что в последний месяц Преображенская несколько раз все же оставалась на ночь в квартире Кости, сдаваясь под напором его уверенных движений и вызывавших мурашки взглядов, этого все равно было недостаточно. Поэтому Воронцов, заходя на тройной лутц – единственный прыжок в короткой программе, который они выполняли, заменив им более простой сальхов, – размышлял о том, что, возможно, стоило наконец обсудить с Аней возможность ее переезда к нему. Казалось, что так будет проще для всех: спортсмену больше не придется делать круг через всю Москву, чтобы подвести партнершу домой, а Виктору Петровичу, периодически привозившему дочь на тренировки с утра, не нужно будет вставать на час раньше, чтобы до работы заехать в ледовый дворец. Приземлившись с правильно выполненного прыжка и быстро найдя Аню среди других фигуристов, Костя направился к ней: нужно было начинать разминаться вместе перед выступлением – оставалось всего четыре минуты до окончания раскатки и четыре еще не выполненных элемента. Но мысль о возможности просыпаться и засыпать вместе, ужинать с видом на ночную Москву, просто ходить за продуктами, как нормальные люди, и заваривать Ане с утра любимый чай, так внезапно появившийся в квартире Воронцова вместе с несколькими ее футболками и какими-то баночками в ванной, крепко засела в его голове, вдохновив спортсмена на следующий, такой важный и нужный шаг.

***

«На лед выходят Анна Преображенская и Константин Воронцов – спортсмены, которые будут претендовать на любое место на пьедестале на этом этапе международного Гран-при, вплоть до первого – серебряные призеры чемпионата России и ученики Павла Загорского» Татьяна с замираньем сердца слушавшая голос спортивного комментатора, почти не дышала. Сидевший рядом Виктор Петрович, чуть нахмуривший брови, внимательно наблюдал за разминкой спортсменов и с тяжестью на душе смотрел, как высоко поднимал его дочь на поддержках Костя и как страшно близко она оказывалась ко льду во время исполнения тодеса. В отличие от жены, которая считала этот вид фигурного катания самым зрелищным и красивым и была без ума от мысли о том, что Аня теперь каталась в паре, мужчина этого энтузиазма не разделял. Ему казалось, что парное катание было намного опаснее и травматичнее, чем одиночное, несмотря на обещание Кости быть внимательным к Ане. И пускай Виктор Петрович ни разу не усомнился в словах спортсмена, полностью доверял Воронцову, потому как видел, какими глазами смотрела на партнера дочь и с какой нежностью тот улыбался ей в ответ, однако тревога за здоровье фигуристки каждый раз оказывалась сильнее: отдавая малышку в спорт, мужчина никогда не предполагал, что это выльется во что-то столь серьезное и оттого опасное. И если бы Виктору Петровичу, державшему за ручку трехлетнюю Аню перед первой тренировкой, сказали, что к двадцати годам его дочь получит столько серьезных травм, несколько переломов и угробит суставы, он бы никогда не решился на подобный шаг – ни одно золото в его понимании не стоило того, что пришлось пережить Преображенской ради получения медалей. И этот жуткий фанатизм спортсменов, их умение из раза в раз продолжать работать через боль, забывая о плохом самочувствии и слабости, отбрасывая на второй план тревожные знаки, всегда очень пугало Виктора Петровича – однажды Аня уже чуть не поплатилась возможностью даже просто полноценно жить из-за подобного. Заиграла музыка, прервавшая размышления мужчины и побудившая его поднять взгляд на застывших в начальной позе спортсменов. Яркая, бодрая и энергичная, мелодия быстро заставила фигуристов набрать скорость для захода на прыжок, стоявший в начале программы. Татьяна слышала, что они заменили сальхов на что-то другое, надеясь получить большую надбавку за сложный элемент, однако не знала, на какой именно: несмотря на то, что Аня давно восстановила тройные и прыгала их стабильно, опыт российского этапа Гран-при все еще пугал женщину, заставляя каждый раз вздрагивать во время приземления и выезда спортсменки. Заметив это, Виктор Петрович сжал тонкую руку жены, задерживая дыхание и чуть приподнимая голову одновременно с тем, как фигуристы синхронно взмыли в воздух. «Заменили прыжок! – послышался восхищенный голос комментатора, следящего за прокатом партнеров. – Тройной лутц, сделанный безупречно – высоко, технично и точно в такт друг другу, демонстрируют спортсмены. Отлично сработано – видно, какую работу проделали спортсмены уже к этому этапу Гран-при, а значит, на чемпионате Европы мы всерьез можем рассчитывать на еще более сложный контент от этой безусловно яркой пары. Что ж, это первый удачно выполненный элемент короткой программы фигуристов – дальше нас ждет самое интересное!» Виктор Петрович шумно выдохнул, сглатывая вставший в горле ком: как же все-таки тяжело было наблюдать со стороны за тем, как его дочь, совсем еще недавно крепко прижимавшаяся к нему перед каждым стартом, делившаяся с мужчиной всеми трудностями и переживаниями, просившая оставить ее на катке еще на час в тайне от матери, теперь постепенно отдалялась от них. Преображенский понимал, что это было неизбежно: Аня давно выросла, стала восхитительной спортсменкой и добилась многого к двадцати двум годам. И все же в его памяти она всегда была той девочкой, что каждый вечер неизменно ждала отца на крыльце ледового дворца, в котором тренировалась долгие годы, сжимая в руках небольшой рюкзак с забавными брелоками. Они вместе возвращались домой, где их уже ждала Татьяна, готовая выслушать последние новости, которые уже успели в тайне обсудить по пути Виктор Петрович и Аня, всегда делившаяся с отцом всеми радостями и поражениями – пусть и самыми незначительными. Теперь же все изменилось. Дочь еще больше времени проводила на тренировках и часто задерживалась допоздна, желая наконец получить то, к чему она шла все эти годы, а привозил домой ее Костя – улыбавшийся так широко и крепко обнимавший партнершу на прощанье. «Обратное лассо, четвертый уровень! Безупречное, безупречное катание показывают нам сегодня новоиспеченные партнеры. Просто невозможно поверить, что они катаются вместе всего несколько месяцев! И ведь Анна была одиночницей – а какие поддержки она делает теперь!» «Стоит сказать спасибо Павлу Александровичу Загорскому за то, каких спортсменов он воспитывает уже на протяжении многих лет», – отозвался второй комментатор, подтверждая восторженные слова коллеги. Виктор Петрович видел, как крепко сжимал ладони на талии фигуристки Костя, мог разглядеть его сосредоточенное, внимательное лицо и чуть поджатые губы, а также радостную улыбку Ани, когда та, оказавшись на льду, встретилась с зелеными глазами партнера. И мужчина чувствовал, глядя на фигуристов, что совсем скоро им надоест прятаться и скрываться, и тогда дочь окончательно уедет из дома. Татьяна постоянно твердила о том, какой чудесной парой не только на льду, но и в жизни были Аня и Костя, и понимающе улыбалась в ответ на слова спортсменки о том, что у них с Воронцовым все сложно: Аня мало рассказывала о том, какие отношения на самом деле связывали их с Костей, потому как и сама не была до конца уверена в том, что происходило. Виктор Петрович же несомненно желал Ане счастья, верил в искренность чувств спортсмена, убедившись в том, что тот не причинит вреда дочери, однако все же никак не мог свыкнуться с мыслью, что его малышка давно выросла и теперь ее нужно было отпустить. Ведь только так Аня могла стать по-настоящему счастливой – а это было главное, чего желал любой родитель своему ребенку. «Тройной выброс-флип, уже успевший стать коронным элементом этой пары. Очень бы хотелось посмотреть на завтрашний заявленный лутц и риттбергер в произвольной. Надеемся, что эта программа будет такой же яркой и запоминающейся, как и короткая» – Как высоко, боже мой, Витя! – воскликнула Татьяна, прикрывая рот рукой. Виктор Петрович улыбнулся: помнил, как важно было для дочери набрать нужную скорость и высоту на выбросах и подкрутках, чтобы получить хорошую надбавку от судей, и как долго они с Воронцовым старательно отрабатывали эти элементы не только на льду, но и в зале: часто приходилось начинать сначала, тренировать и одинарные, и двойные выбросы и подкруты, чтобы исправить ошибки в технике, добавить шпагат или изменить группировку. К тому же, опасности добавляло и то, что Костя был довольно высоким даже для фигуристка-парника, а потому сильный толчок позволял ему подбросить партнершу на достаточную высоту – а приземление зависело уже от навыков Ани. – Она у нас умница, – кивнул мужчина, глядя на то, как спортсмены заходили на совместное вращение. Многое изменилось в жизни Преображенской за последние месяцы, и все же, если отбросить отцовское чувство беспокойства за жизнь дочери и ее дальнейшую судьбу, он мог с уверенностью сказать, что Аня сделала правильный выбор, согласившись встать в пару с Костей. Они безупречно, очень гармонично смотрелись вместе, слажено и легко катались, научив друг друга многому, сумели стать настоящими друзьями, что удавалось далеко не всем фигуристам – у них была общая цель, мечта, сплотившая партнеров, к которой они теперь упорно шли, несмотря на случавшиеся неудачи и сложности. А еще у них были искренние чувства – и это, Виктор Петрович был уверен, было именно тем, что позволит партнерам завоевать золото Олимпийских игр в Турине, потому как та страсть, бесконечная нежность и искренность эмоций были понятны и судьям, и зрителям, а большая ответственность и необходимость находить компромиссы не только на льду, но и вне его пределов стали самым важным для спортсменов, чтобы сохранить отношения. «Дали! Дали четвертый уровень на подкрутке! – послышался радостный голос комментатора, в очередной раз вырвавший Виктора Петровича из размышлений и заставивший взглянуть на экран телевизора. – 44.69 за технику уже набрали Преображенская\Воронцов в короткой программе!» «Невероятный результат! Они абсолютно точно опережают коллег по тренерскому штабу, которым пару месяцев назад уступили золото на чемпионате России», – заключил второй комментатор, когда фигуристы приняли финальную позу, а музыка стихла. «Браво! Браво Анне Преображенской и Константину Воронцову и их тренерам! Лучший прокат, что мы сегодня видели!» Короткая программа Ани и Кости была выполнена чисто. Фигуристка, тяжело дыша, закрыла глаза, наконец расслабившись в руках партнера – они сделали все верно, выложились на полную и даже смогли обогнать опытные пары по технике. Зал разразился аплодисментами, а в сердцах фигуристов разлилось тепло.

***

Аня высоко подняла ногу, опираясь на Костю и чуть придерживаясь одной рукой за его колено и второй – за локоть, пока он, быстро обхватив щиколотку партнерши, высоко вскинул подбородок в победном жесте. Они стояли в финальной позиции всего пару секунд: Преображенская кокетливо улыбаясь, чуть припустив взгляд, а спортсмен – сжав кулак и хищно ухмыляясь – их герои так и не смогли решить, кто из них остался победителем в этой битве. Услышав громкие аплодисменты, Аня поняла, что программа была окончена. Они сделали все, что должны были, выложились на максимум и показали отличный прокат – возможно, даже лучше, чем могли предполагать в сложившейся ситуации. Фигуристка слышала, как тяжело дышал рядом Костя, а потому чуть приподняла голову и крепче сжала его плечо. Воронцов, отпустив партнершу, улыбнулся в ответ – так искренне, широко и нежно, что внутри все в который раз затрепетало. – Ты самая красивая, Аня, и я никогда не перестану напоминать тебе об этом, – чуть слышно прошептал фигурист, прижимая к себе запыхавшуюся партнершу, сердце которой, как и его собственное, быстро билось после проката, во время которого они оба выложились настолько, насколько смогли. Преображенская, чьи ладони покоились на немного раскрасневшейся шее Кости, неожиданно для самой себя и всех вокруг поддалась вдруг какому-то странному, чувственному порыву и оставила на щеке спортсмена короткий, но такой важный поцелуй, в котором читались все эмоции, что испытывали они оба в тот момент: потрясение, радость от того, что все получилось, удовлетворение и вместе с тем – опустошение, которое приходило после каждого выступления от такого сильного всплеска чувств. Костя лишь крепче сжал ладони на пояснице фигуристки и на мгновение прикрыл глаза, прижавшись ко лбу Ани: хотелось побыть вдвоем хоть немного, не замечая тысячную публику, объективы журналистов и пристальные взгляды судей, которые вот-вот должны были начать пересмотр некоторых элементов и выставить оценки за компоненты и мастерство катания. Когда наконец голос объявил имена спортсменов, Воронцов отстранился, не разрывая замка рук, и поднял ладони кверху, благодаря зрителей. Отступив на шаг назад, он чуть раскрутил Аню в твиззлах, пока она, красиво вскинув кисть и чуть поджав ногу, выполняла поклон. Улыбаясь едва ощутимо, он смотрел на то, каким изяществом было наполнено каждое движение фигуристки: даже простой, казалось бы, элемент, обычный поклон, который он видел десятки раз на тренировках и соревнованиях, был сделан с любовью и грацией, бесконечным мастерством – так, как могла только она. Анна Преображенская и Константин Воронцов – короткая программа. Они подъезжали к борту, где уже ждали счастливые тренеры, приветственно махая зрителям, которые выкрикивали имена спортсменов. Ступив на прорезиненное покрытие, Аня тут же оказалась в объятиях Виктории Андреевны, на глазах которой проступали слезы радости. Она что-то как всегда быстро щебетала на ухо фигуристке, пока та быстро натягивала кофту – после проката Аню всегда пробивал жуткий озноб, а разгоряченное тело резко реагировало на прохладу арены, которая обычно не казалась чем-то неприятным или странным. Павел Александрович же с задором встретил Костю, пожимая ему руку и одобрительно похлопывая по плечу: на этот раз тренер был по-настоящему доволен прокатом спортсменов, которые выдали в этот раз максимум возможного на данный момент. Именно такими он представлял все их выступления, когда впервые встретился с Анной и увидел, как еще совсем неловко и скованно катались едва знакомые друг другу фигуристы. Уже тогда Загорский понял, какой триумф ждал эту пару, разглядел потенциал, который нужно было развивать и трепетно взращивать, помогая партнерам лучше чувствовать и понимать друг друга, направляя их в верную сторону. И, кажется, они с Викторией Андреевной проделали отличную работу, ведь теперь Аня и Костя становились чемпионами, главными претендентами на медаль Игр.

***

Как и обещала, Аня, подхватив под локоть намеревавшегося сбежать в номер Воронцова, отправилась на трибуны, чтобы посмотреть прокат подруги, которая все это время эмоционально наблюдала за выступлением партнеров, громко выкрикивая слова восхищения после программы вместе с многотысячной публикой. В своем же разряде Алиса и Илья выходили на лед в последней, третьей, разминке, а потому у Преображенской было достаточно времени, чтобы замяться после столь яркого и эмоционального проката, спокойно переодеться и выйти на арену. Доронина часто накручивала себя перед выступлением, особенно в произвольном танце, однако сегодня, забежав в раздевалку, чтобы поздравить подругу, она решительно заявила, что Аня так вдохновила и зарядила ее прокатом, что Алиса намеревалась побить собственный рекорд, поставленный в прошлом сезоне на чемпионате мира, на котором они с Ильей стали вторыми. Преображенская добродушно и искренне рассмеялась, пожелав на прощанье удачи, и отправилась на поиски Кости. Латиноамериканский ритмический танец Дорониной\Кручинина смотрелся эффектно: зажигательная музыка, яркий, отделанный разноцветным переливающимся бисером костюм и сияющий макияж, принтованная рубашка Ильи, отточенные, слаженные движения – все это делало программу фигуристов запоминающейся и выделяющейся среди десятка других похожих – тему ритм-танца каждый год задавала международная федерация. Аня, подскочив с места, стоя аплодировала подруге, громко выкрикивая их с Ильей имена вместе с другими зрителями. Но задерживаться, чтобы посмотреть выступления и других танцевальных пар, они не могли: завтра Аня и Костя должны были представить судьям и поклонникам произвольную программу. Они, как сообщил Загорский, закрывали сильнейшую разминку, и это казалось Преображенской ответственным, важным для обоих шагом – ведь они сразу же, под прицелом камер и строгим взглядом судей, узнают не только оценки, но и то, какое место на пьедестале займут. А Павел Александрович ясно дал понять, что ниже первого места после такого оглушительно успеха ученикам опускаться было бы просто непозволительно. Потому, вернувшись в номер, фигуристка быстро, но очень тепло попрощалась с партнером, приняла душ и наконец опустилась на широкую постель – нужно было позвонить родителям. Время было за девять вечера, а значит, в Москве уже наступило утро, и Виктор Петрович наверняка собирался на работу, а Татьяна готовила завтрак, слушая последние новости из ежедневной передачи. Они почти не общались уже пару дней – Аня ограничилась лишь коротким сообщением по прилете и совсем недолгим звонком вчера: после рассказа Кости хотелось поблагодарить родителей за все, что они для нее сделали и то, какими любящими и заботливыми всегда оставались, несмотря на трудности и сложности, которых в жизни было немало. Набрав номер матери, Преображенская вслушивалась в долгие, длинные гудки. Грустно улыбнувшись спустя какое-то время, она подумала, что, возможно, утренняя суета так закружила Татьяну, что та, как обычно отложив куда-то телефон, совершенно не слышала звонка. Фигуристка устало выдохнула, глядя в экран смартфона, на котором горело ласковое «Мамуля» и виднелось улыбающееся, светлое лицо женщины: большие голубые глаза, собранные волосы и розоватая помада на губах – любимая помада матери. Уже готовясь сбросить вызов, оставшийся без ответа, Аня встрепенулась, с облегчением и трепетом вслушалась в такой родной голос: – Доченька! – радостно воскликнула Татьяна, не ожидая, что спортсменка позвонит им сегодня: соревнования всегда утомляли Преображенскую, катавшуюся каждый раз, как в последний, а потому они обычно созванивались лишь на утро, чтобы пожелать дочери удачи в произвольной программе. – Как ты? Как Костя? Аня улыбнулась: мама была как всегда неисправима. – Все хорошо, – произнесла в ответ она, облокачиваясь на спинку кровати и снимая с гудящих ног кроссовки. – Вы выступили потрясающе! Я и не думала, что эта программа может быть еще более страстной, такой… огненной! – рассмеялась Татьяна, а затем махнула рукой вышедшему из ванной мужу. Виктор Петрович чуть нахмурил брови, окидывая вопросительным взглядом супругу, а затем услышал слабый и совсем тихий смех дочери, донесшийся из трубки: столько усталости было в ее голосе! Мужчине тут же захотелось прижать к себе Аню, погладить ее по голове, поправляя длинные светлые волосы, заглянуть в эти полные добра и искренности глаза и сказать, что у нее все обязательно получится. Иначе и быть не могло. – Лютик, – мягко позвал Виктор Петрович, перенимая у жены телефон, когда та, вдруг вспомнив о пироге в духовке, в спешке принялась спасать блюдо, размахивая прихваткой. – Ты была неотразима. Я так горжусь тобой, малышка. – Спасибо, пап, – губы Ани дрогнули, а на глазах проступили слезы облегчения и радости. Опустошение, зародившееся сразу после проката, теперь пробежало по телу, обдавая волной мурашек в спину – измученному организму был просто необходим отдых и расслабление. – Спасибо. Преображенская не помнила, о чем говорила после мать, не знала, в какой момент уснула – она слышала только спокойный, ласковый голос отца, донесшийся из трубки: «Спи, дочка, мы всегда будем рядом». Виктор Петрович сжал плечи жены, одобрительно кивнувшей в ответ, и сбросил вызов: Аня тихо сопела, свернувшись калачиком на кровати и чувствуя бесконечную любовь и неоспоримую поддержку родителей даже на другом конце света.

***

Легкое, воздушное белое платье Ани красиво развивалось от мягких, ласковых порывов холодного воздуха, касавшихся ее тела во время разминки. На обнаженной спине лежали горячие ладони Кости, мягко, но очень уверенно державшие ее во время повторения несложной, но невероятно красивой танцевальной поддержки, завершавшей одну из дорожек шагов. Воронцову так нравилось это платье партнерши и то, как гармонично они смотрелись на льду, катая эту программу: удлиненная с концов, почти прозрачная белоснежная ткань казалась такой же невесомой, как и сама фигуристка, юбка открывала вид на стройные ноги, но при этом не была столь же короткой, как в платье для вчерашней программы. Тонкие лямки были усыпаны мелкими камнями, рассеивавшимися к груди. Красивая, сильная, но очень изящная спина Ани оставалась открытой, и каждый раз Костя удивлялся тому, как только партнерша не мерзла в таком холоде льда. Но, вспоминая жар ее тела, касавшегося груди спортсмена, понимал: она всегда будет согрета в его руках, всегда будет в порядке и безопасности с ним, что бы ни случилось. Шестиминутная разминка окончена. Просьба спортсменов покинуть лед. Аня вскинула удивленные глаза, глядя на большой экран, показывавший время и транслировавший крупным планом прокат спортсменов для зрителей с верхних рядов: 13:36. И правда, так много времени прошло, а она и не заметила. Костя, осторожно придерживая ее за талию, пропустил фигуристку первой, чтобы та скорее накинула теплую олимпийку. Павел Александрович что-то тихо сказал Виктории Андреевне, наблюдая, как ученица надевала чехлы на запотевшую сталь лезвий, а затем перевел строгий взгляд на Костю. – На минуту, – Загорский кивнул спортсмену, одобрительно дотронувшись до плеча взволнованной подобными действиями со стороны тренера Ани, а затем направился в подтрибунное помещение. Чувство беспокойства и тревоги не покидало мужчину, а потому он хотел убедиться, что все будет в порядке. Неторопливо, плавно застегивая молнию на кофте партнерши, Воронцов произнес тихое: «Я сейчас», а затем скрылся вслед за Павлом Александровичем за тяжелым синим занавесом длинного коридора. Странно молчаливый и всегда задумчивый во время соревнований тренер смотрел на него нечитаемым взглядом, что-то прокручивая в голове – Костя чувствовал тревогу Загорского и боялся, что она могла передаться и Ане. – Что-то случилось? – поинтересовался спортсмен спустя какое-то время: тренер все еще молчал, нахмурив брови и убрав руки в карманы темного пиджака. – Как она? – в полголоса спросил Загорский, внимательно всматриваясь в напряженное лицо Кости. Воронцов не знал, что могло побудить Павла Александровича так беспокоиться о состоянии Ани и почему он не поинтересовался у нее лично, однако что-то все же заставило задуматься над заданным вопросом. Казалось, все было в порядке. На утренней тренировке они отлично откатали программу, несколько раз прогнали поддержки, обсудили возможность переноса каскада прыжков из второй половины в первую, на что аккуратно и максимально деликатная предложившая это Виктория Андреевна получила решительный отказ – Преображенская нисколько не сомневалась в своих силах, а потому отсутствие уверенности у тренеров немного задело ее, но вместе с тем заставило показать уровень своих возможностей еще и на разминке. И, быстро набрав скорость, фигуристка с легкостью приземлила все прыжки, которые должна была исполнять в программе. – Мне показалось, что сегодня Анна выглядела немного уставшей, – пояснил тренер, встречаясь с непониманием в глазах ученика. Тот только тихо рассмеялся, а затем провел рукой по волосам: – Это тяжело, – пожал плечами он, вспоминая недавнее признание Преображенской. – Возвращаться на международные старты, зная, что судьи всегда будут видеть в ней одиночницу. Никто из фигуристок такого уровня не уходит в пары – они заканчивают карьеру или приостанавливают выступления, так больше никогда и не возвращаясь на соревнования. – Ты знаешь, Константин, я не должен говорить этого, но… – голос Загорского дрогнул. Он, подбирая правильные слова, поджал тонкие губы, а затем все же продолжил, решаясь произнести то, что неизменно возникало в мыслях при виде учеников: – Эта девочка слишком напоминает мне тебя. – Знаю, – с грустью покачал головой Костя. Они с Аней были слишком похожи, одинаковы во многом: упорные и привыкшие доводить все до идеала, спортсмены всегда смело смотрели в глаза своим страхам, раз за разом преодолевая себя; пережившие бесконечное количество критики со стороны поклонников и судей, они смогли добиться того, о чем всегда мечтали, и завоевали бесчисленное количество титулов, которых, все были уверены, впереди еще было много; и даже почти оказавшись на краю пропасти, нашли силы, чтобы вновь очутиться на вершине и уверенно заявить всем: они еще способны бороться. И только это позволило фигуристам в столь короткое время скататься и выучить все элементы, которыми необходимо было владеть парам, нацелившимся войти в мировой топ и попасть на олимпийский пьедестал. – И я не смогу во второй раз смотреть, как она, сдерживая слезы, поднимается после страшного падения, – наконец нашел в себе силы Павел Александрович, со страхом признавшись в том, во что отказывался верить долгие месяцы, со странным чувством, разливавшимся в груди, наблюдая за тренировками учеников. – Этого больше не случится, обещаю вам, – Костя сжал зубы, отгоняя всплывшие в памяти картинки того, первого в череде неудач, падения в произвольной программе на их дебютных стартах. Он лишь однажды решился на подобный разговор с Аней – обсудить то, что произошло в тот день, было необходимо. Они должны были доверять друг другу – безоговорочно, абсолютно, всегда. И какое-то время Костя, видя испуганный взгляд партнерши и чувствуя, как сжималось ее тело при одном только упоминании лассо и любых других сложных поддержек, винил себя в произошедшем. Безусловно, такое случалось. Они оба допустили ошибку: Аня растерялась и не удержала равновесие, а Воронцов позволил чувствам и беспокойству взять верх над холодом рассудка. И пусть тогда он перенял весь удар, сумел спасти партнершу от столкновения со льдом, вовремя перехватив ее за талию и утянув на себя, это не осталось бесследным и явно не прибавило Ане уверенности на поддержках. Но они смогли преодолеть и это, не потеряв былого доверия, и, Костя был уверен, в этот раз все обязательно получится – по-другому не могло и быть, ведь они столько сил и времени работали над элементами, накатывали программу и тренировали отдельные моменты, раз за разом оттачивали хореографию под пристальным взглядом Раевской, привыкшей видеть блестящий результат. Павел Александрович улыбнулся, читая на лице ученика все то, о чем тот думал в тот момент, а затем по-отечески произнес: – Я горжусь вами, – Загорский вдруг стал самим собой: от сомнений и беспокойства не осталось и следа, и он одобрительно похлопал Костю по плечу в подбадривающем, теплом жесте. – Будете гордиться, когда мы привезем вам олимпийское золото, – голос спортсмена был уверенным и ровным, а внутри разливалось приятное спокойствие. Почему-то этот странный, такой внезапный и скомканный разговор с Павлом Александровичем показался одним из самых важных, столь необходимых за последнее время. Тренер, всегда скупой на проявление чувств, сухо хваливший учеников и лишь изредка по-настоящему улыбавшийся, вновь стал тем Загорским, какого впервые за много лет недавно увидел Костя – сидя в небольшом кабинете, тускло освещенным светом настольной лампы, и листая страницы пожелтевшего альбома. Каждая фотография, с любовью и трепетом вклеенная в книгу, была подписана аккуратным, выверенным почерком – Загорский выводил каждую букву, позволяя себе радоваться успехам учеников. И сейчас Воронцов чувствовал то же: он знал, что несмотря на строгость и моментами излишнюю холодность, Павел Александрович всегда заботился о нем, прислушивался к желаниям Кости, брал в расчет его мнение и уважал спортсмена как личность. Они всегда были друг другу ближе, чем просто тренер и ученик, но ни один из них никогда до сих пор так и не решался сказать об этом вслух. Хотя этого и не требовалось – безусловная поддержка, взаимопонимание и искренняя преданность друг другу были красноречивее всяких слов.

***

Beneath the brine – The Family Crest Аня, проверив, что скотч на замотанных коньках держался крепко, в последний раз сжала руку Кости, а затем привычно отъехала к борту, встав в начальную позу. Касаясь холодными ладонями обнаженной кожи плеч, она прикрыла глаза, опустив голову и отвернувшись от зрителей в ожидании начала музыки. Костя, как и во время прошлых прокатов, замер в центре пустовавшей арены. Несмотря на то, что они катали эту программу уже десятки раз, каждый из них Аня чувствовала пробиравший до дрожи холод, слышала бешено бившееся сердце, которое успокаивалось только тогда, когда партнер оказывался рядом. В зале зазвучала музыка. Они начинали произвольную программу. Воронцов, глядя куда-то вдаль, одернул руку, которой тянулся к исчезнувшей вдруг Ане. Делая оборот вокруг, он быстро оглянулся, но не нашел ту, которую искал – Преображенская все еще была далеко, оставалась недосягаемой. Несколько быстрых, резких кругов по льду, а затем – долгожданный момент воссоединения – для них, но не для их героев, историю трагичной любви которых они с такой искренностью рассказывали. Прижавшись к покрытой мурашками спине фигуристки, он положил ладони на ее талию, чувствуя, как тяжело дышала Аня. Но в следующий момент она развернулась, поднимая яркие голубые глаза на партнера – и каждый раз в этих глазах отражалось все то, что они не могли или не решались друг другу сказать. Фигуристка, как того и требовала программа, отпрянула, но ловкая, сильная рука поймала ее щиколотку, вновь притягивая к себе: Костя смотрел отчаянно, с болезненной необходимостью быть рядом, просьбой не покидать его. Аня, прикрыв глаза и нахмурив брови, все же позволила своей героине сдаться: отдав почти безвольное тело партнеру, она чувствовала, что он крепко держал ее, несмотря на то, что ладонь фигуриста почти не касалась ее спины. Они скользили по льду, выполняя синхронные, слаженные и отточенные до мельчайших деталей обороты, не замечая никого вокруг и даря эту хрупкую, драгоценную и нужную любовь, готовую исчезнуть в любой момент, только друг другу. Аня и не заметила в этой скорости и эмоциональном порыве, что настал черед заходить на лассо. То, чего она так боялась когда-то, больше не вызывало прежних чувств – не было ни страха, ни волнения, ни желания поскорее оказаться на льду. Теперь же она, с уверенностью вкладывая ладони в руки партнера, с легкостью выполняла любые поддержки, даже самые рискованные. Чувствуя, как крепко была сжата ее поясница в уверенном хвате сильной руки, Преображенская откинула голову назад, вытягивая правую ногу и хватаясь за лезвие конька скрещенными руками. Левое колено, до этого вытянутое, она согнула – позиция принята, теперь оставалось только довериться Косте. Аня помнила, как впервые они выполнили эту вариацию лассо на соревнованиях – вышло красиво, однако судьи поставили им только третий уровень, словно почувствовав волнение и неуверенность фигуристки. Теперь же, слыша шумные аплодисменты с трибун и стихавшую музыку, Преображенская ловко разогнула ногу, выполняя усложненный выход с поддержки через шпагат, и изящно вскинула руку на выезде. Казалось, что в момент, когда она оказалась на льду, вместе с Костей выдохнул не только завороженный зал, но и замерший в томительном ожидании Павел Александрович: сердце тренера замирало, стоило только фигуристки оторваться ото льда – настолько Загорский привязался к ученице за эти несколько месяцев работы. Распаленная, Аня продолжала скользить по площадке в унисон с партнером, уверенная в своих силах. Они не стали усложнять программу на этом этапе, несмотря на то, что планировали сделать это, однако были и плюсы: движения партнеров стали значительно четче, дорожки были выполнены чище, а техническая составляющая наконец была на том уровне, к которому они стремились долгие месяцы. Флип был выполнен как всегда безупречно, а потому, вновь соединив руки, Аня заметила легкую, обращенную только к ней улыбку – времени передохнуть не было, Костя набирал скорость быстро, четко, потому как знал: если разгонится недостаточно, приземлить выброс партнерше будет намного сложнее. Привычно сжав ладони на ее талии, он чуть поджал губы, заметив странный огонек решимости в глазах Ани: риттбергер, оставленный в этой вариации произвольной, всегда отлично удавался Преображенской, был чистым и высоким. Но вместо спокойствия Костя читал в глазах фигуристки азарт, слышал быстрое биение ее сердца, а затем, уже готовясь оттолкнуть Аню ото льда, чтобы подбросить вверх, услышал тихое, но решительное и неоспоримое: «Лутц!» Пораженный такой резкой смене захода на выброс, Воронцов едва не пропустил момент, когда нужно было отпустить партнершу: она с силой оттолкнулась ото льда, отчего тот разлетелся на мелкие кусочки, и взмыла в воздух. Вскинув руки и чуть согнув ногу, Костя замер, слыша собственное тяжелое дыхание: лишь бы приземлила! Он испугался, видя, как низко наклонился корпус Ани на выезде, а сердце, казалось, пропустило удар. Приготовившись к худшему, он уже мысленно проклинал себя за безответственность и за то, что позволил партнерше так глупо поступить – изменить заход прямо во время программы! Однако Преображенская все же устояла, выдержав и нужное ребро, и сохранив при этом равновесие. И пускай они получат не такую большую надбавку за этот элемент, его стоимость все равно окажется выше, чем у выброса-риттбергера. Музыка начала стихать, замедляя темп, и Аня безвольно упала в руки догнавшего ее партнера, в глазах которого читалось совершенно не наигранное, искреннее беспокойство и тревога – выброс получился слишком высоким, и теперь Воронцов переживал за еще травмированное недавно колено фигуристки. Но думать об этом было слишком поздно: нужно было выполнить очередную поддержку, связывавшую первую и вторую части программы. Он закружился, обняв Аню одной рукой за талию, а второй придерживая ее согнутую в колене ногу. Преображенская с прикрытыми глазами прижалась ко лбу партнера. Ресницы ее дрожали, а губы невольно приоткрылись, словно ожидая последнего, такого необходимого обоим поцелуя. Этот элемент Виктория Андреевна предложила совсем недавно: заметив, что смущение от столь близкого физического контакта исчезло, а на место ему пришло понимание, чувство друг друга, хореограф попросила фигуристов подумать над изменением поддержки на дорожке шагов. И оба не видели ничего более подходящего, кроме как, прикрыв глаза, прижаться друг к другу – ведь именно об этом была их программа: о чувствах, которые так отчаянно оба желали выразить, и о любви, которой не суждено было завершиться чем-то счастливым. Костя оставил на губах партнерши короткий, но очень важный для обоих поцелуй, после которого Аня наконец взглянула на него, отступив на шаг назад. Тодес и второе лассо, за которое так переживал Загорский, прошли незаметно для Ани и нисколько не утомили ее. Несмотря на подкрадывавшуюся усталость и эмоциональное напряжение от посыла программы, они оба продолжали делать все четко и слажено, сохраняя необходимую скорость и артистизм. Это была та самая поддержка, на которой не устояли в первый раз фигуристы, отчего даже зрители, казалось, перестали дышать на трибунах, замерев в немом ожидании. Но Аня и Костя этого не чувствовали: они смотрели лишь друг на друга, понимая, что все обязательно будет в порядке. Так оно и вышло: на висевшем под куполом арены табло, транслировавшем прокат спортсменов, Загорский увидел, что к базовой стоимости элемента было добавлено четыре балла, отчего стоявшая рядом Виктория Андреевна восхищенно ахнула – едва ли не самая большая надбавка за поддержку, которая могла быть. Но расслабляться все же было рано, потому как следом за идеально выполненным совместным вращением шел злополучный каскад: тулуп-риттбергер. Набрав скорость, Аня сосредоточенно завела ногу назад и оттолкнулась зубцом конька, высоко взмыв в воздух. Костя, сделавший то же самое, приземлился ровно в тот момент, когда партнерша раскрыла группировку и готовилась развести руки в стороны, чтобы выполнить заход на следующий элемент – сложность каскада состояла в том, что, в отличие от других прыжков, риттбергер не позволял спортсменам передохнуть или набрать дополнительную скорость, а потому приходилось прикладывать огромные усилия, чтобы технично выполнить прыжок. Тем более тройной. Загорский, крепко сжав в руках чехлы ученицы, задержал дыхание, приподнимая подбородок в такт тому, как Аня и Костя взмыли в воздух. Раз. Два. Три. Выезд! Радостно вскинув руку в победном жесте, Павел Александрович повернулся к хореографу, которая, волнительно теребя рукав белой олимпийки Воронцова, тут же порывисто обняла тренера – все самое сложное осталось позади, фигуристы справились с самыми сложными для них элементами и получили отличные надбавки от судей. Оставалась лишь подкрутка, которую спортсмены так старались выполнить на максимальный, четвертый уровень. В мыслях Ани промелькнула идея о том, чтобы поднять руку во время исполнения элемента, однако ее порыв тут же был прерван настойчивым взглядом партнера. Одними только глазами он просил ее не рисковать, ведь они лишь несколько раз пробовали такой вариант исполнения подкрутки на ледовых тренировках, а потому это было слишком рискованным – Аня могла просто растерять группировку и упасть. Поэтому едва заметно кивнув, она сделала то, о чем просил Костя, заметивший нехороший огонек азарта в ее глазах: скрестила руки на груди и, прикрыв веки и сжав зубы, быстро развела ноги в шпагате, а затем сложила и их – три четких оборота были выполнены, и Преображенская вновь оказалась в теплых и надежных руках спортсмена. Отпустив фигуристку, Костя набрал скорость, а затем, заметив, что едет один, оглянулся назад. Аня остановилась, ее ноги, задрожав, подогнулись, и она безвольно начала падать. Воронцов, быстро толкаясь о лед и буквально бегом направляясь к фигуристке, подхватил ее бледное, легкое тело. Она рухнула в его объятия, касаясь обнаженными ногами холодной поверхности арены – Ане всегда очень нравился этот яркий и трагичный момент их программы. Дрожащей рукой Костя смахнул светлую прядь с лица фигуристки, касаясь ее чуть румяной щеки. Но на этот раз Аня не отозвалась: она продолжала бездыханно лежать на руках партнера, который тут же упал на колени. Им обоим полюбилось столь лиричное, чувственное завершение программы: музыка стихла, и лишь едва слышный голос продолжал рассказывать историю влюбленных, которые больше никогда не смогут быть вместе, разлученные смертью. Аня сильнее прогнула спину, чувствуя, как тяжело дышал рядом Воронцов. Ее волнистые волосы, собранные только у лица, касались льда, как и безвольно упавшая ладонь. Костя, в последний раз заглядывая в любимое лицо, уткнулся в ее едва дышащую грудь. Музыка стихла окончательно. Партнеры замерли, не в силах сдвинуться с места. Зал, словно застыв в ожидании лучшего исхода, не дышал вместе с фигуристами – на огромной арене, вмещавшей больше тысячи зрителей, казалось, можно было расслышать тяжелое биение сердце спортсменов и тихий выдох Ани. Воронцов, до слуха которого наконец донеслись громкие голоса, выкрики и аплодисменты, медленно поднял голову. Он вдруг рассмеялся, оглядев заполненную людьми арену – так тихо, почти бесшумно, но легко, что Аня, открывшая слезившиеся глаза, в изумлении посмотрела на партнера. Ее собственное сердце теперь билось так громко, готовое выпрыгнуть из груди, а руки закрывали лицо – они сделали это. Откатали произвольную программу, не сорвав ни один элемент, выложившись в полной мере! Костя прижал партнершу к себе, заботливо стирая одинокую слезинку, катившуюся по щеке Ани, – она не должна была плакать. Не сейчас, когда сделала так много – все, что должна была. Он хотел было что-то сказать, но слова никак не шли, встав комом в пересохшем горле. Преображенская видела это, разделяла его чувства, понимала каждое желание, каждый порыв, а потому только тихо улыбнулась, проводя ладонью по его гладко выбритой щеке. Анна Преображенская и Константин Воронцов – произвольная программа. Воронцов помог Ане подняться, заботливо стряхнув лед с ее худых коленей, а затем благодарно поклонился зрителям и судьям. Фигуристка сделала то же самое. На лед летели десятки игрушек – от совсем маленьких до огромных, которые, Костя знал, всегда так нравились партнерше – и цветы, множество цветов. Аня расплылась в улыбке, еще раз искреннее поклонившись зрителям и помахав им руками, и подняла упавшее рядом небольшое красное сердечко: мягкая игрушка притянула ее взгляд, заставила что-то внутри дрогнуть. Почему-то вдруг захотелось отдать его Косте, и, поддаваясь нахлынувшему порыву, она повернулась к спортсмену, который с гордостью и нескрываемой любовью смотрел на нее. – Твое? – улыбнулся он, принимая из рук партнерши игрушку. – Мое, – кивнула она – так спокойно и уверено, что что-то внутри Воронцова перевернулось. А услышанное после заставило ноги подкоситься, а дыхание вдруг будто перекрыли: – Береги его.