Лед внутри тебя

Аня не выходила на лед с самого возвращения: коньки так и лежали в неразобранном чемодане, к которому она боялась прикасаться, чтобы не разрушить то хрупкое спокойствие, которое ей удалось обрести за десять дней, проведенных дома без постоянных мыслей о будущем и их с Костей карьере. Татьяна выглядела намного лучше и бодрее, уже вовсю готовила и что-то пекла, искала новые вкусы и экспериментировала, поэтому каждый вечер фигуристка и ее отец пробовали не известные ранее блюда, удивляясь такой внезапной энергичности женщины. Курс капельниц был почти закончен, а врачи давали хорошие прогнозы, и потому Преображенская сумела немного выдохнуть – все самое страшное осталось позади.   С Костей за это время они виделись всего пару раз, когда он заезжал, чтобы что-то передать – в первый раз от Маргариты Сергеевны, второй – от знакомого врача, который доставал для Татьяны импортные лекарства. И обе встречи вышли непривычно натянутыми, потому как между спортсменами чувствовалась странная и тянущая где-то в районе сердца пелена недосказанности, однако для разговора все еще было рано – Костя просто не простил бы себе, если бы вырвал партнершу из атмосферы домашней заботы, не дал бы ей столько времени с матерью, сколько она заслуживала.    Когда утром телефон Ани зазвонил, а на экране вдруг показалось имя Павла Александровича, спортсменка удивленно вскинула брови, но трубку взяла тут же. Разговор вышел недолгим, очень сдержанным, ведь Загорский понимал, что сезон для учеников был закончен раньше, чем они надеялись и планировали, однако в конце тренер все же попросил Преображенскую дать небольшой мастер-класс юным фигуристам, мечтавшим своими глазами увидеть олимпийские медали и пообщаться с кумиром. И, конечно, Аня не смогла отказать: она так давно не была на льду, не чувствовала атмосферу родной арены и не ощущала той легкости, что дарило ей фигурное катание, что решила приехать.    Татьяна только коротко улыбнулась, когда дочь быстро бросила что-то вроде: «Я на каток, буду вечером!», но вопросов задавать не стала – видеть блеск и азарт в глазах Ани было уже достаточно, чтобы позволить фигуристке вновь вернуться к прежней насыщенной и полной жизни.    Преображенская приехала во дворец за два часа до назначенного времени мастер-класса: ей хотелось неторопливо размяться и, возможно, даже выйти на лед до прихода малышей, чтобы насладиться свободой и безмятежностью просторной арены в одиночестве и просто отдаться порыву творчества, забыть обо всех проблемах и позволить себе отпустить все, оставив трудности за пределами катка. Поэтому, приветливо кивнув охраннику, что тут же принялся осыпать спортсменку поздравлениями и комплиментами, Аня торопливо последовала в сторону раздевалки – ей хотелось как можно скорее вновь ощутить это сладостное предвкушение перед выходом на лед, легкое покалывание в пальцах и трепет в груди.    Запах прохлады, развешанные в длинном коридоре подтрибунного помещения фотографии, тихая музыка с малой арены – все это было до боли знакомо, несмотря на то, что последние пару месяцев они тренировались то во Франции, на сборах, то уже в Турине перед самими Играми, однако все во дворце осталось по-прежнему: и стены с чуть потрескавшейся в углах краской, и ростовое зеркало, возле которого на столике были разбросаны многочисленные заколки и резинки, и оставленные в спешке коньки. Только вот внутри все теперь было другим и будто незнакомым – пустота, тревога, неизвестность заполнили когда-то живое сердце Ани.    Она вошла в раздевалку, приблизившись к своему месту, и сняла теплые перчатки. Небольшая золотистая табличка с выгравированным именем спортсменки все еще крепко держалась на деревянной дощечке, а на верхней полке лежали забытые при отъезде силиконы и резина для занятий в зале. Фигуристка коротко улыбнулась и провела кончиками пальцев по холоду металла – здесь у нее все еще было место. Здесь в ней все так же нуждались и ждали.    Переодевшись и поправив в последний раз тонкую ткань спортивного топа, Преображенская выдохнула, чуть вскинув подбородок: она была готова. Кивнув своим мыслям, Аня взяла скакалку и любимый коврик, который всегда носила с собой, и вышла в коридор – нужно было хорошо разгореться, чтобы вернуть отвыкшее тело в тонус и не повредить ничего на льду. И тут же застыла.    Прямо ей навстречу шел Костя – в тренировочном лонгсливе и спортивных штанах, с коньками в руках и какой-то отчаянно глупой уверенностью во взгляде, будто собирался выйти на лед. Лицо его выглядело знакомым, однако Аня заметила, как он похудел за это время, потому как впалые загорелые скулы еще больше осунулись, а под глазами залегли темные круги – все в нем выдавало усталость, но не столько физическую, сколько душевную.    – Костя, – выдохнула она, прошептав его имя одними губами.    – Аня? – удивленно вгляделся в ее лицо Воронцов, будто очнувшийся от каких-то далеких мыслей, а затем ускорил шаг, чтобы скорее подойти к партнерше.   Сердце фигуристки заколотилось сильнее, а скакалка едва не выпала из оледеневших рук: за это время они почти не говорили, а редкие СМС и звонки казались такими чужими, неестественными – будто не их вовсе. Костя чуть опустил взгляд, чтобы поравняться с партнершей, и посмотрел прямо в ошеломленные голубые глаза – так, точно именно в этой синеве хранились ответы на те вопросы, которыми он так долго и мучительно задавался.    – Что ты здесь делаешь? – спросила Аня, первой нарушив оглушительную тишину, прерываемую редкими приглушенными криками тренеров, доносившихся с арены.    – Павел Александрович позвонил, – спокойно пожал плечами Воронцов, пока внутри предательски сжималось и скрипело сердце. – Попросил провести мастер-класс для юниоров.    Аня тихо рассмеялась, покачав головой. Ну, конечно, как она вообще могла подумать, что тренер позовет только ее, когда они все еще были парой, а в глазах общественности и коллег по сборной эти отношения казались едва ли не эталоном партнерства, надежности и доверия. Только вот никто из них не знал, что на самом деле происходило между спортсменами вне арены и микст-зоны, и понятия не имел, чего им стоило выступление на Играх.    – Тебе ведь нельзя на лед, – осторожно и тихо начала фигуристка, не желая упрекать Воронцова ни в чем, но пытаясь выяснить, что он задумал и почему приехал с коньками, если мог давать рекомендации и вести мастер-класс из-за борта. – Ты слышал врачей и…   – Слышал, – перебил спортсмен, задумчиво кивнув, и в глазах мелькнула какая-то несвойственная ему злость – не на Аню, а на себя и все случившееся в Турине. – Но не могу иначе. Не хочу, чтобы все думали, что мы выиграли Олимпиаду случайно, а потом просто исчезли. Я не готов уйти вот так – не закончив то, что хотел сделать.    Слова повисли в воздухе, словно готовясь нанести еще одну рану, еще один оглушительный удар. Аня продолжала шокировано всматриваться в казавшееся таким неизвестным, чужим лицо партнера, а затем сделала короткий шаг ближе, прижав ладони к груди, чтобы унять дрожь и не дать скакалке упасть на пол. Фигуристка видела, буквально сердцем чувствовала, как тяжело ему было, и это резало сильнее любых слов и запальчивых фраз.    – Сейчас ты думаешь не про нас, а только про себя, Костя.    Он замер, будто желал увернуться от очередного жестокого удара, которого ждал от партнерши.    – Я всегда думал про нас, – прошипел Воронцов сквозь зубы. Брови его нахмурились, а глаза потемнели, однако Аня знала, что за этой показательным упрямством скрывалась глубокая боль и растерянность человека, оказавшегося на грани падения, ведь сама ощущала то же самое, задаваясь тысячей вопросов, ответы на которые они должны были найти вместе. – Если я уйду, ты останешься без партнера. Если сдамся сейчас, мы так и останемся очередными спортсменами – без следа в мировых соревнованиях, без значимой истории.    – А если ты выйдешь на лед, то сломаешься окончательно! – голос Ани дрогнул, в конце сорвавшись на хриплый крик, полный эмоций и тоски. Она поджала губы, не ожидав от себя подобной резкости и запальчивости, и взглянула куда-то в сторону, только чтобы не видеть партнера, а затем тихо добавила: – И я потеряю тебя совсем…    Он тут же порывисто обхватил ее запястье, все еще прижатое к груди и почти прозрачное, и их взгляды вновь встретились – тяжелые, острые, как лезвие только что заточенного ножа, упертые и готовые до конца биться каждый за свое, не отдавая первенство, не сдаваясь в своей правоте, но в то же время наполненные тем особенным чувством, что все это время держало их вместе, несмотря на обиды и злость – оба все еще нуждались друг в друге больше, чем в чем-либо еще.    – А если это наш единственный шанс? – спросил он спустя пару мгновений уже тише, спокойнее, обдуманнее – так, будто сам задавался этим вопросом так долго, что уже совершенно не мог разобрать, в чем заключалась правда.    Ане страшно хотелось отвернуться, только бы не смотреть в эти упрямые зеленые глаза, но она, перебарывая страх, рискуя, продолжала настойчиво вглядываться в лицо напротив.    – Тогда я прошу: выбери меня, а не шанс.    Коридор вновь наполнился звоном тишины, точно лед перед тем, как во время стартов начинала звучать музыка, а спортсмены уже заняли начальную позицию, готовые к прокату, пока зрители молча ожидали представление новой программы. Костя крепче сжал коньки за холодные свежезаточенные лезвия – так, что костяшки пальцев побелели от силы хвата. Но продолжал молчать, тяжело дыша и пытаясь осознать услышанное.    Аня стояла рядом, чувствуя рвавшимся из груди наружу сердцем, что между ними все еще сохранилась та особая связь, та любовь, которую оба страшно боялись упустить, потерять навеки, однако теперь она ощущалась иначе – будто натянутая струна, готовая лопнуть с оглушительным треском в любой момент.    Фигуристка просила о многом – она знала. Но Костя буквально вынуждал ее пойти на это, потому что, она чувствовала, за одним мастер-классом на льду последует «просто тренировка», потом – серьезные нагрузки, а дальше заявление о том, что они должны участвовать в Чемпионате мира, пока форма позволяла сделать это, завоевав золотую медаль и закончив сезон так, как они и планировали. Только вот Воронцов совершенно забыл о том, что ни прыгать, ни выполнять парные элементы с такой спиной он не сможет, и тогда уже случится непоправимое: сначала злость на неудачи, затем – чувство вины за то, что дал надежду не только себе, но и партнерше. А допустить подобного исхода Аня не могла – слишком любила, слишком боялась за него, слишком переживала, и Преображенской стали абсолютно безразличны и не полученные еще титулы, и блеск медалей, и яркие вспышки камер под звуки тысяч аплодисментов, раздававшихся в их честь. Все это никогда бы не заменило ей ее Кости – смешного, заботливого, доброго и открытого.    – Один раз, – он сделал шаг навстречу, не отпуская ее руки и почти не дыша, словно и сам боялся произносить следующие слова вслух: – Только ты и я.    Аня понимала, о чем он просил, но не знала, какой ответ считался бы правильным, ведь рассудок буквально кричал, стучась во все уголки ее помутненного чувствами сознания, что согласиться – значило уступить, повестись на мастерскую уловку, позволить партнеру и дальше играть с судьбой и продолжать травмировать спину, однако отказать она просто не могла. Больше всего Преображенская мечтала оказаться в крепких и надежных объятиях Кости на льду, почувствовать скорость и высоту, ощутить тот адреналин, который ни на мгновенье не покидал их во время тренировок и прокатов, просто поддаться ритму и лететь, смело распахнув глаза навстречу холоду.    Костя смотрел так, что сердце сжималось. В зеленых глазах отражалась вся ее боль, тоска по изматывавшим, но безусловно дарившим умиротворение и придававшим сил продолжать карьеру тренировкам и стойкое ощущение, что оба они были не на своем месте вне стен этого дворца, и Аня поджала губы в попытке сделать правильный выбор.    – Я обещаю, – он провел ладонью по ее волосам, но так и не коснулся кожи, словно осторожничал и даже так не хотел давить, хотя все еще упорно стоял на своем. – Я остановлюсь, как только почувствую дискомфорт.    Фигуристка прикрыла глаза, а затем растерянно покачала головой.    – Ты должен быть осторожен, – прошептала Аня, все еще глядя куда-то в сторону, потому как смотреть на партнера было просто невыносимо.    Скрип массивной прозрачной двери, поток окатившего фигуристов прохладного воздуха арены, тусклый свет прожекторов и эхо, отражавшее каждый шаг, каждый глубокий вдох и биение тревожившегося сердца – и вот они снова оказались там, где провели большую часть жизни и, по иронии судьбы, оставили все свое здоровье.    Аня быстро зашнуровала коньки, все еще не оборачиваясь на сидевшего рядом партнера, который так же ловко управился с ботинками и уже готов был выходить на лед, ожидая только фигуристку, которая словно тянула время на последних крючках, убеждая себя в абсолютной глупости этой затеи.    На лед под внимательным взглядом зеленых глаз Преображенская привычно вышла первой – арена встретила ее радостным скрежетом холода под ногами и волшебным ощущением свободы. И Аня вдруг почти физически почувствовала боль воспоминаний, связанных с этим местом: сколько раз они ругались прямо здесь, на площадке, на глазах тренеров и коллег по штабу, сколько обидных и резких слов слышали длинные коридоры дворца, сколько слез видела раздевалка, когда фигуристка тихо плакала от усталости и желания просто сдаться и бросить все, только бы никогда больше не видеть Воронцова и не слышать его требовательный голос. И столько же моментов, когда она, радостно смеясь, с любовью смотрела на счастливого Костю, что по давно сложившейся традиции принес очередной батончик во время перерыва, чтобы та поела хоть что-то, моментов, когда они молчаливо шли на парковку после тяжелого дня, крепко взявшись за руки, или тренировались в разных концах зала, каждый в своих мыслях, но в то же время всегда рядом – опорой и стеной для другого. Их связывала целая жизнь, прожитая за этот недолгий сезон, и каждый раз, несмотря на обстоятельства, травмы и сложности, они оставались вместе – рука об руку шли, смело глядя в глаза страхам и упрямо следуя к мечте, которая когда-то объединила два одиноких и потерянных сердца.    Оглянуться ее заставил треск льда. Костя отчего-то несмело сделал первый шаг, рефлекторно положив чехлы на борт, а затем еще один – все такой же медленный, осторожный, точно Воронцов проверял каждое движение, прощупывая положение и устойчивость, прислушивался к ощущениям в теле и, особенно, в спине. Но стоило спортсмену понять, что его ничего не ограничивало, а мышцы оставались привычно напряженными и крепко держали, в глазах мелькнул тот самый огонь – упрямый, опасный, иногда очень опрометчивый и излишне смелый.    Аня подъехала ближе и замерла, не понимая, что делать дальше.    – Давай попробуем, – кивнул Воронцов, протянув партнерше теплую ладонь, словно желая проверить не технику или годами оттачиваемые навыки, а их самих.    Фигуристка кивнула Косте, хотя все внутри сжималось от страха едва ли не сильнее, чем в тот день, когда она впервые переступила порог этого ледового дворца, еще не до конца понимая, чем для нее обернется в дальнейшем столь самонадеянная идея перейти в пары в олимпийский сезон.    Воронцов легко оттолкнулся, стоило Ане занять позицию, с которой они всегда начинали совместную разминку: простые беговые, обычное скольжение в паре, не требовавшее почти никаких усилий и необходимое для того, чтобы почувствовать партнера, ощутить, что теперь они навсегда – одно целое. Их ладони были сцеплены в привычный замок, однако Преображенской казалось, что та пропасть, что образовалась за десять дней молчания, слишком ярко ощущалась даже здесь, на льду – в месте, в котором они сливались воедино в момент, когда переступали порог арены: она слышала, как выдохнул Костя, стоило ей коснуться спиной его груди, а у самой фигуристки пробежали мурашки от горячего дыхания, обжигавшего шею. И пусть тела отлично помнили все необходимые движения, отработанные сложные повороты и привычные раскаточные дорожки, сердце путалось, иногда начиная биться слишком быстро и сковывая дыхание.    И все же в какой-то момент оба сумели перебороть это и просто отдаться свободе льда – без лишних мыслей и вопросов, отбросив проблемы и переживания, оставив личные разногласия за бортом и позволив друг другу быть надежными партнерами и главной опорой здесь, на площадке. Однако стоило Ане прикрыть глаза, машинально откинув голову на плечо партнера, она почувствовала, как его руки крепче сжали ее талию: Преображенская тут же вопросительно и немного испуганно оглянулась, но было поздно – Костя уже начал довольно уверенно и на хорошей скорости заходить на поддержку. И пусть это был простой элемент, рядовая танцорская поддержка, которая стояла у них в произвольной программе и не требовала серьезных усилий, это все еще давало большую нагрузку на поясницу спортсмена – и именно это так напугало Аню.    Спортсмен поднял партнершу надо льдом – совсем не высоко, на уровне плеч, – и ей не оставалось ничего, кроме как позволить ему закончить элемент, как того требовала техника, потому как каждый фигурист с детства знал: либо ты доделываешь начатое, либо не берешься вовсе и не называешь себя профессионалом. И Преображенская, стиснув зубы, откинулась на плечо партнера, разведя руки в стороны в почти безжизненном движении, пока тот на характерно большой скорости кружил ее. Но Аня знала: страшна была не эта позиция, ведь едва ли ее вес мог стать серьезной нагрузкой на спину и ухудшить ситуацию, потому как в таком положении давление распределялось равномерно – в отличие от выхода из поддержки.    Воронцов перехватил партнершу, которая вытянулась, продолжая держать руки так, чтобы ему было удобно обхватывать ее где-то под лопатками, а затем согнул колени и наклонился к Ане, чтобы почти касаться ее лица своими губами. И в этот момент фигуристка сделала то, что никогда не решалась совершить до этого по разным причинам: сначала было неловко от такой близости, а потом не хотелось нарушать эмоциональность программы и хореографию – открыла глаза. И увидела, как челюсть Кости крепко сомкнулась в попытке подавить болезненный хрип.   И терпение Ани закончилось. Она быстро согнула ногу, больно проехавшись коленом по льду и едва не разорвав ткань тренировочных леггинсов, но все же добилась своего – сумела затормозить не только сама, но и остановить партнера, который тут же недовольно разжал руки и с нескрываемым недовольством сверкнул глазами на фигуристку, что теперь отряхивала снег с колен.    – Хватит, – она вскинула голову и с упреком подъехала ближе.    Чем дольше они катались, тем явственнее Аня понимала: техника все так же была хороша, тело и мышцы помнили движения и слушались даже после значительного перерыва, однако внутри более не было той свободы, что помогала им раньше. Каждое движение казалось слишком натянутым и неестественным, будто делалось на грани срыва, через преодоление и боль, и это было тем, за что чаще обычного ругал юниорские пары Загорский: такое катание показывало не красоту, а усилия, которые не нужны были ни судьям, ни зрителям, пришедшим насладиться изящностью и легкостью фигурного катания. Никто не хотел видеть, чего спортсменам стоил их труд, – все ждали результат.    – Это не мы, – Аня дышала тяжело и рвано, но не от усталости, а от обиды и гнева на саму себя за то, что повелась на провокацию и позволила Косте совершить подобное.    – Это все еще мы, – упрямо отозвался он, резче обычного развернувшись. – Просто слишком многое изменилось.    Фигуристка покачала головой, и губы ее печально дрогнули. Воронцов остановился у борта, опершись на него, а лицо спортсмена выдавало настоящие чувства – оно было непривычно бледным, дыхание сбилось, а на висках проступили капельки пота, как после интенсивной прыжковой тренировки. И если бы они только что два часа отрабатывали аксель и каскады с тройными, Преображенская не сказала бы ни слова – скорее всего, она сама выглядела бы так же. Однако разница заключалась в том, что они провели на льду каких-то двадцать минут, и спина Кости не выдержала даже элементарной поддержки, за которую не ставили и первого уровня сложности.    – Нет, Костя, – Аня эмоционально всплеснула руками, нахмурив брови. – Пока ты пытаешься доказать кому-то, что сильнее боли, я вынуждена смотреть, как ты окончательно ломаешь себя. Но настоящих нас в этом больше нет.    Спортсмен обернулся, долго молчал, с вызовом глядя в лицо партнерши, изучая каждую веснушку на ее правильном лице, омраченном лишь недовольством от происходившего, а потом медленно выдохнул в попытке успокоиться и унять порыв чувств, который не позволял оценить ситуацию здраво и понять, что на этот раз Преображенская оказалась права, а он сам вел себя, как мальчишка, не желавший принять реальность, в которой они оказались.    – Аня, – тихо позвал Воронцов, и фигуристка резче обычного впилась в него взглядом, ожидающим финального ответа. – Если я остановлюсь и соглашусь на операцию… я не знаю, смогу ли вернуться.    Она печально улыбнулась, но на ее светлую и добрую улыбку это совершенно не было похоже – только уголок губ дернулся в какой-то нервной усмешке.    – А если ты не остановишься, я не знаю, останешься ли ты... – Преображенская не договорила, оборвав фразу на последнем слове, которое просто не сумела произнести вслух.      В тишине арены было слышно каждый вдох спортсменов, а потому дыхание казалось громче, чем любые аплодисменты огромного стадиона. Лед привычно блестел под ногами, но впервые они оба чувствовали себя на нем чужими – стихия, казавшаяся самой родной, теперь совершенно не дарила безопасности и уверенности.   Аня красноречиво и раздосадованно покачала головой, так и не дождавшись ответа, и с силой оттолкнулась зубцом конька, порывисто покинув площадку. Она, не надев чехлы, только сжала их в руках, наплевав на то, что лезвия могли затупиться, и вышла в коридор, захлопнув за собой стеклянные двери и оставив Воронцова в одиночестве.    Если он хотел угробить свое здоровье, помогать ему в этом Преображенская не собиралась.

***

Дорога до дома казалась Ане бесконечной: вечерний город шумел, повсюду играла веселая музыка, а люди на улицах заливисто смеялись, будто специально оттеняя душевное состояние спортсменки. Пестрые разноцветные огни Москвы мелькали за окном такси так быстро, что в какой-то момент Преображенской показалось, что у нее рябит в глазах, хотя внутри все было иначе: только тягучая тишина, как на пустой арене, где слышался лишь звук ее собственных шагов и негромкие скрипы дверей.    Было уже почти десять вечера, когда машина остановилась у знакомого подъезда. Аня быстро поблагодарила водителя и вышла, вновь втянув морозный воздух. Отказать Павлу Александровичу в последнюю минуту и так внезапно уехать, подведя команду и обманув надежды юных спортсменов, она бы просто не смогла – слишком многим Преображенская была обязана тренеру, а потому, наспех размявшись и переодевшись во что-то более теплое и подходящее для тренировки, на этот раз не своей, фигуристка вернулась на лед, где рядом с Загорским уже стоял Костя. На его серьезном лице виднелась сосредоточенность и вовлеченность, а в жестах, как всегда размашистых и порывистых, – искренний интерес к предстоящей работе. Сдержано поздоровавшись, Аня оглядела пустовавшую площадку и тихо выдохнула – два часа мастер-класса представлялись ей настоящей пыткой.    Однако все прошло на удивление без происшествий и недомолвок: Воронцов оставался за бортом все время тренировки, периодически подзывая к себе тех ребят, с которыми он работал, экспрессивно размахивая руками в привычной манере и что-то недовольно бормоча себе под нос. Аня знала: ему было сложно сдерживать желание выйти на лед и показать на своем примере, продемонстрировать и сложнейшие прыжки, и высокоуровневые шаги, но Костя стойко выдержал это испытание, пока его партнерша на другом конце катка так же увлеченно что-то обсуждала с юными фигуристами, однако она сама все же не сдерживала себя в том, чтобы лично прокатать дорожку или показать комбинированное вращение. И несмотря на то, что больше они не сказали друг другу ни слова, Аня молча благодарила Воронцова за проявленное благоразумие – хотя бы в отношении мастер-класса.    Так они и разошлись, не признавшись друг другу в боязни потерять то единственное, что все еще держало обоих, не поговорив в который раз. И вновь остались наедине с общей болью, молчаливо покинув арену каждый в свою сторону: он – к парковке в холод салона автомобиля, не освещаемый больше звонким смехом и теплом заботы, она – в серый мартовский вечер, где снег уже не был снегом, а стал влажной крупной пылью, неприятно липнувшей к ресницам, сливаясь с накатывавшими слезами.   Преображенская переступила порог квартиры тихо, с той осторожностью, на какую только была способна, потому как помнила, что родители обычно уже спали в это время, и не хотела их тревожить или будить, но еще больше – не желала расспросов и сочувствующих взглядов матери. Поэтому она, быстро оставив вещи в коридоре, скрылась в комнате, отбросив теплый свитер куда-то в сторону, и устало опустилась на кровать.    Телефон предательски молчал. На ярком экране виднелись лишь короткие, безжизненные фразы, емкие и лишенные всякого смысла сообщения от Кости за последнюю неделю: «Как ты?», «Спала?», «Я рядом». И точно такие же ответы, но уже ее – обрывки необходимых и честных слов, написанных в страхе сказать что-то лишнее, слишком откровенное и торопливое.    Аня уронила голову на ладони и притянула ноги к себе в попытке сжаться, раствориться в этом недостатке кислорода и хоть как-то унять боль в груди. Упрямство, глупое, совершенно детское и безрассудное желание Воронцова доказать что-то кому-то, его постоянное «Я буду кататься до конца» – все это сводило с ума. Фигуристка ясно осознавала, что, если бы она поддержала его в этом решении, не стала бы настаивать на операции и паузе, он мог вскоре сломать себя окончательно, и тогда пришлось бы навсегда забыть о спорте, но теперь уже им обоим, потому что кататься без Воронцова Аня не стала бы никогда: довериться она могла только ему, лишь в его руках чувствовала себя безопасно и надежно. Но мысль о том, что Костя мог воспринять беспокойство партнерши как недоверие, сомнение в его силах… В такие моменты Преображенской казалось, что она лишала спортсмена всякого смысла и забирала последнюю надежду на возможное продолжение карьеры, о котором она сама так настойчиво просила в последние недели.    Аня провела ладонями по лицу и выдохнула, прикрыв глаза. В голове роем проносились мысли и воспоминания, однако одно сильнее прочих впилось в сознание фигуристки: это была одна из первых недель их с Костей совместных тренировок – еще неопытная в парном катании, совершенно не понимавшая, что делать, но очень упрямая и настойчивая Преображенская всеми силами пыталась делать вид, что ей под силу справиться со всем. Так случилось и в тот раз.    Павел Александрович что-то обсуждал со спортсменами, что вместе с ними катались на льду, в момент, когда Воронцов протянул фигуристке руку и привычно настойчиво кивнул в знак того, что им стоило уделить время чему-то новому и постепенно начать переносить отработанные в зале парные элементы на лед, усложняя и совершенствуя технику.    Аня дернулась, как под разрядом тока, а по коже пробежали мелкие мурашки – внутри все в очередной раз сжалось от осознания, что она снова окажется на этой пугающей высоте, такой небезопасной и рискованной, что мышцы будто свело, а разум замер в панике и попытке сохранить остатки контроля, что никак не давался спортсменке. У нее не было ни единого права на ошибку – только вот парницей Аня себя не чувствовала совсем, да и не считала, что могла бы называться таковой на данном этапе. Преображенской и вовсе казалось, что все, что они делали в течении этих нескольких недель, – было какой-то глупой затеей обезумевшего и распаленного разума и ужасной, роковой ошибкой, которая в итоге будет стоить карьеры обоим.    – Попробуем со сменой, – скомандовал Воронцов в привычном серьезном тоне, а затем ловко поднял спортсменку, стоило той только стиснуть его широкую ладонь.    Ане показалось, что она вот-вот задохнется – дышать было просто невозможно, но не из-за неудобства позиции или ошибки в хвате у Кости, а потому как все внутри вновь так сильно напряглось, а сама фигуристка находилось в столь неестественно сжатом состоянии, что совсем забывала о необходимости делать хотя бы короткие вдохи. Сильные руки надежно держали, а сам Воронцов отлично понимал, что делал, лицо его было сосредоточено, а взгляд ровно следил за тем, что происходило на площадке, однако сама Аня будто не чувствовала этого: как только Костя отпустил ее ладонь и отвел руку в сторону, начав вращаться вокруг, как того требовала техника, Преображенская едва успела вытянуть локоть, чтобы сохранить хоть какой-то баланс – скорее мнимый, чем реально спасший бы ее в случае падения.    Спортсменка застыла. Она не моргала, не дышала и боялась даже на миг ослабить корсет натренированных годами мышц – только бы не сорваться. И вдруг на этом застывшем, будто окаменевшем теле она ощутила новое прикосновение: Воронцов поменял хват, а значит, и Аня должна была четко и быстро сменить позицию – так, как они успешно отрабатывали в зале. Они уже сотню раз проговорили техническую сторону поддержки с Павлом Александровичем, терпеливо кивавшим в ответ на просьбы спортсменки сначала разложить все по шагам, потому как ей было важно понимать каждое свое действие и все контролировать, однако Аня вновь потерялась. Она просто не смогла.    Фигуристке, стоило им начать изучать новый, еще более сложный элемент, все больше и яснее казалось, что на этот раз она обязательно сорвется, упадет, не удержится – и тогда точно больше никогда не сможет выйти на лед. И даже огромный опыт Кости и значительная и бесспорная мудрость тренера не помогали Аней в борьбе с этим крепко засевшим в сознании убеждением. За последние пару недель Преображенская скинула, казалось, еще килограмма три, если не больше, в попытке хотя бы так обеспечить себе уверенность в том, что Костя сможет подстраховать ее в случае неудачи, но и это едва ли помогло, ведь стало только хуже – страх не ушел, а вот сил значительно убавилось. Особенно это было заметно в моменты, когда они начинали восстанавливать прыжки и накатывали дорожки или связки, что впоследствии должны были сложиться в цельную программу.   Потерявшись в размышлениях в попытке успокоиться и отвлечь разум от мыслей о возможном болезненном и опасном падении, Аня совершенно не заметила, что не сделала нужный переход вовремя, хотя Воронцов четко обозначил момент смены – хват, которым он теперь сжимал ее где-то под ребрами, просто не годился для долгого нахождения в подобной позиции и считался не самым надежным, был лишь переходным и служил для смены. И, окончательно растерявшись, вместо того, чтобы наконец принять верное положение, Преображенская зачем-то решила остаться в исходной позиции.    – Анна! – послышался строгий крик тренера откуда-то с другого конца арены, а в следующее мгновенье фигуристка почувствовала, что равновесие, которое до этого ей каким-то необъяснимым образом удавалось удерживать, все же окончательно подвело – слишком уж сильно наклонился корпус спортсменки, чтобы продолжить балансировать.    Преображенская не помнила, что случилось дальше. Она только крепко зажмурила глаза и прикусила пересохшие губы, готовясь к неизбежному падению и страшнейшему удару о лед – когда-то ведь это должно было случиться. Однако вместо обжигающего холода и всепоглощающего испуга Аня ощутила лишь силу цепких рук и услышала тяжелое дыхание рядом.    Костя смотрел зло, но продолжал держать крепко, почти яростно, прижимая к себе. В его резких движениях отражалось все то недовольство, которое он испытывал всякий раз, когда Аня вдруг начинала делать самые безрассудные вещи и срывала элементы – такое случалось редко, но когда все же ошибка оказывалась неизбежной, это выглядело достаточно страшно даже для того, чтобы сердце опытного и за столько лет много повидавшего Загорского на миг остановилось.    – Ты с ума сошла? – прошипел Костя, пристально вглядываясь в синие глаза и продолжая держать запястья Ани в нерушимом капкане горячих рук.    – Я… – она пыталась что-то сказать, но страх все еще ощущался внутри настолько всеобъемлющим, заполнял каждую клетку ее мыслей и тела, что слова никак не шли.    Воронцов вопросительно и показательно раздраженно вскинул бровь, словно намеренно оказывая тем самым все больше давления и ожидая объяснений.    – Прости, – тихо прошептала она, опустив взгляд.    Костя только разочарованно покачал головой, а затем развернулся, быстро отъехав к противоположному борту. Вторую половину тренировки они провели порознь, отрабатывая прыжки и скольжение, но так ни разу и не взялись за руки и не взглянули друг на друга – Аня от стыда и разочарования в самой себе, а Костя от злости и досады.    Уже позже, закончив с тренировками и замявшись, Преображенская позволила чувствам взять верх: она гневно скидывала в набитую вещами сумку тренировочную одежду в попытке уместить все вместе с коньками и резиной, а потому, не выдержав напряжения, испытываемого в течении стольких часов, в порыве эмоций швырнула твердые чехлы на пол. Фигуристка совершенно не понимала, что она вообще делала и имело ли смысл продолжать эту пытку, если не выходило совсем ничего: Аня всю жизнь каталась как одиночница, и переходить в пары в таком возрасте, да еще и с остаточной травмой во время олимпийского сезона наверняка было не лучшей идеей. И осуждение и скептицизм Федерации, бывшего тренера и коллег по сборной был понятен – эта затея изначально была обречена на провал, и только сумасшедший стал бы браться за подобное.    – Аня, – спокойный, ровный голос прерывал порыв чувств спортсменки, заставив ее поднять глаза и стремительно развернуться.    – Я знаю, что ты ждешь объяснений, – все так же запальчиво произнесла она. – Но у меня их нет.    Воронцов только хмуро усмехнулся, скривив привычную ухмылку на тонких губах, а затем прикрыл дверь в раздевалку, чтобы никто из оставшихся по какой-то причине атлетов или персонала, работавшего так поздно, не стал свидетелем слишком личного разговора, касавшегося только их двоих и их пары, подошел ближе.    – Я хотел извиниться.    – Что? – брови сами словно взлетели вверх, а Аня изумленно уставилась на спортсмена.    – Я не должен был вести себя подобным образом, зная о твоем страхе.    Преображенская, чье лицо вмиг переменилось, безвольно опустилась на скамейку, откинув голову на холодную деревянную спинку. Костя, последовав примеру, сел рядом, но так, чтобы между ними все же осталось какое-то пространство – помнил, что для Ани это было важно, – а затем повернулся к фигуристке, готовый выслушать все ее страхи и разделить обиду.    – Тебе стоит найти другую партнершу, – наконец решилась она, прошептав это совсем тихо, почти одними только губами, по привычке, оставшейся с детства, заламывая пальцы.    Воронцов глухо хмыкнул, как будто его нисколько не удивили подобные слова со стороны Ани, а после взглянул куда-то в потолок.  – Нет, – в его голосе не пронеслось ни ноты сомнения, не слышалось ни капли неуверенности и не было ни намека на то, что он жалел о принятом решении попробовать все заново, открыв новую главу в карьере.    – Я неизбежно тяну тебя вниз, – Преображенская продолжала говорить едва слышно, однако в голосе отчетливо различалась легкая дрожь. – Нужно начинать накатывать программы, а мы даже поддержку освоить не можем.    – Аня, – он накрыл ее бледные холодные пальцы своей рукой, прекращая это болезненное движение, которого та будто и не замечала. – Я не хочу другую партнершу – мне нужна лучшая. И это ты.    Фигуристка грустно усмехнулась, и горькая улыбка отражалась тоской на светлом лице, мелькала в голубых глазах.    – Я не парница, Костя…    – Ошибаешься, – все с той же решимостью отозвался он. – Твой страх абсолютно нормален, и я обещаю, что впредь буду сдерживать эмоции в подобные моменты. Просто постарайся довериться мне.    – Я не доверяю не тебе… – порывисто озвучила вдруг свои самые пугающие мысли Аня.    – О чем ты? – в глазах Кости читалось искреннее непонимание, ведь все это время он думал, что дело было исключительно во времени на притирку и скатывание, которого у них почти не было в силу обстоятельств.    Аня покачала головой и отвернулась – ей было тяжело признать это, а произнести в слух казалось просто невозможным. Разве могла она, спортсменка, чемпионка мира и Европы, переживать из-за чего-то столь глупого и так легко разрешимого? Решение она, конечно, знала, как и ответ на свои вопросы – за годы в фигурном катании Преображенская хорошо изучила этот способ избавляться от любых проблем.    Костя же продолжал внимательно наблюдать за тем, как стремительно сменялись эмоции на лице фигуристки, а затем уловил едва заметную дрожь ее рук. Опустив глаза, он впервые заметил, насколько тонкими оказались запястья Ани – во время тренировок спортсмен совершенно не обращал на это внимание, пытаясь сначала привыкнуть к тому, что фигуристка оказалась немного выше Полины, а затем был занят тем, чтобы скорее нагнать перед началом сезона с новой партнершей то, чего та еще не знала и не умела.    – Не смей даже думать об этом, – с напором произнес, почти прорычав, он, однако Аня даже не обернулась – лишь вскинула выше подбородок и поджала губы.    Костя резким, стремительным рывком поднялся, а затем встал прямо перед фигуристкой, заставив ее вопросительно взглянуть на него. Воронцов решительно потянул злополучное полупрозрачное запястье Ани на себя, и, как только та оказалась рядом, почти вплотную прижатая к мощной широкой груди, с едва прорывавшимся в тоне хрипом, срывавшимся на рык, спросил:   – Хочешь быть уверена, что я удержу тебя? – он чеканил каждое слово, выговаривал каждую букву так твердо и отчетливо, что у спортсменки едва не подкосились ноги. – Что твой вес никогда не станет проблемой?   Аня, проглотив ком вязкого страха, теперь разглядывала те черты лица Кости, которые казались ей такими знакомыми, но отчего-то каждый раз находила в нем что-то новое, ранее неизведанное. В тот момент она видела в зеленых глазах столь личное и необходимое, что ощутила укол боли внутри – она не знала, что именно смог разгадать в ее поведении Воронцов, не понимала, как он понял истинную причину ее волнения, однако было ясно, что спортсмен воспринял это так близко к сердцу, что на миг сама фигуристка растерялась от напора его силы и стали, звучавшей в голосе.     – Я думала, что смогу чувствовать себя увереннее, если сброшу пару килограмм, – призналась она, решившись проявить искренность в ответ на столь чувственную реакцию спортсмена – едва ли не впервые за все время их совместных тренировок. – Думала, что облегчу работу нам обоим, ведь Полина наверняка весила меньше.    Воронцов раздосадованно покачал головой в подтверждение своих мыслей – он оказался прав. Тишина темной раздевалки, в которой, казалось, было слышно каждый рваный выдох фигуристки и ровное биение сердце Кости, отражала внутренний беспорядок, что царил в сердцах обоих. А затем все так же молча он взял Аню за руку и направился в сторону коридора – конечно, Преображенской не оставалось ничего, кроме как последовать за ним, не пытаясь объяснить очередную странность в поведении Кости логически. Ведь логики в их решениях и, что важнее, отношениях, совершенно не было.    – Костя, – попыталась позвать она, заставив Воронцова обратить наконец на себя внимание и объяснить хоть что-то из этого неясного для нее, настолько странного порыва, однако тот все еще не реагировал, продолжая упорно двигаться куда-то вперед, быстро ступая по длинным и непривычно тихим коридорам дворца.    В конце концов они оказались в помещении, о котором Аня бы и не подумала: она, сбитая и растерявшаяся от напора Кости, совсем не заметила, что шли они в едва ли не самое знакомое для нее место – один из спортивных залов, в котором обычно по утрам проходили силовые тренировки и, уже вечером, заминка. Преображенская все еще непонимающе вглядывалась в лицо спортсмена, теперь сложив руки на груди в ожидании разъяснений цели их нахождения здесь. На самом же деле она просто хотела почувствовать себя в безопасности и комфорте: после неудачи на льду на Аню давил еще и этот отчего-то ставший неуютным холод – во дворце всегда было прохладно, особенно рядом с ареной и в помещениях такого типа, потому что большинство фигуристов хоть и мерзло на площадке, во время работы с весом нуждалось в правильной температуре и свежем воздухе.    – Любой, – Воронцов, впустив спортсменку в пустой зал, в котором почти не осталось следов еще совсем недавних активных тренировок, окончательно закончившихся у старшей группы около часа назад, кивнул куда-то в сторону лежавших в углу блинов и гантелей. – Я подниму любой вес, Аня, и если ты хочешь быть в этом уверена – я готов доказать свою надежность прямо сейчас.    – Я не… – осеклась она, закусив губы.    В действительности фигуристка не до конца понимала, в ком она сомневалась больше – в себе или в Воронцове  Первое могло быть естественно, особенно учитывая обстоятельства, в которых Аня принимала решение о переходе в совершенной иной вид, но все же не ощущалось характерным для спортсменки ее уровня, не было свойственно ей, чемпионке мира и Европы – только не для столь талантливой и упорной в своих планах и мечтах, не для трудолюбивой и строгой к себе фигуристки, какой была все эти годы Преображенская и какой ее знали в Федерации и сборной. Потому она второй раз в жизни по-настоящему задумалась о том, что, возможно, лучшим выходом было бы завершить карьеру и перестать мучить себя и обнадеживать других – все равно возраст, хоть и вполне еще позволявший кататься в паре, и травмы не дали бы ей шанса вновь вернуться на первые строчки мирового рейтинга и начать побеждать наравне с юными и подающими надежды фигуристками. Однако, с другой стороны, доля истины в словах Кости все же была: Аня действительно пока не могла полностью довериться ему, не чувствовала себя истинной парницей и все еще привыкала к тому, что на льду впредь находилась не только она, вынужденная следовать за партнером, подстраиваться под его темп и постоянно следить во время заходов на прыжки и вращения за траекторией заезда кого-то еще. Это было по-настоящему тяжело для Преображенской. И хотя дело точно было не в навыках и силах Воронцова, который показал себя поистине безупречно за эти недели, Аня понимала: его, титулованного спортсмена и опытного парника, заслуг и знаний которого уже хватало для того, чтобы стать успешным тренером и воспитать новое поколение чемпионов, наверняка больно задели ее сомнения и обидела ее нерешительность.    – Я знаю, – перебил он, продолжив, чуть нахмурив темные брови, всматриваться в лицо напротив, а затем улыбнулся вдруг так естественно и мягко, что Аня почувствовала странное и едва знакомое тепло внутри, появлявшееся в редкие моменты, когда они находили то трепетное взаимопонимание: – Но если для тебя это важно, мне не сложно еще немного потренироваться.    – Сорок килограмм? – предположила Преображенская, решив начать с чего-то полегче, несмотря на то, что они совсем недавно закончили заминку, а значит, мышцы Кости наверняка еще не успели остыть и расслабиться после тяжелого дня.    Воронцов ухмыльнулся, а затем подошел к специальной аккуратно оборудованной различными весами стойке, чтобы добавить на пустовавший гриф необходимый блин.    – Давай не будем растягивать эту маленькую игру и начнем с чего-то более весомого, – с долей загадочности проговорил Костя, даже не обернувшись на фигуристку, которая успела включить свет и встать рядом, чтобы видеть спортсмена, и теперь внимательно следила за каждым его действием.    – Пятьдесят?   Он давно не работал с подобным грузом, оставив его еще в юниорах, потому что, пусть Полина действительно весила меньше в силу более низкого роста, это была не та разница, которую всерьез мог бы почувствовать Костя – да, поначалу все с новой партнершей казалось непривычным и неудобным в силу других антропометрических особенностей, однако на то он и был профессионалом, а Павел Александрович – опытным тренером, и поэтому уже через несколько тренировок они сумели найти наиболее безопасные и удобные хваты и позиции. И все же для Ани почему-то было так важно увидеть со стороны, что для него поднять ее вес не составляло никакой трудности – и отказать в этом спортсменке он не мог. Да и не хотел. Потому быстро выполнил ее просьбу, одной рукой и почти без видимых усилий подхватив штангу и вытянув локоть наверх – так, точно это была партнерша, выполнявшую поддержку.    Аня задумчиво кивнула, но взгляд ее казался теперь слишком задумчивым и рассеянным. Она будто погрузилась глубоко в свои мысли, обдумывая что-то, принимая всерьез намерения спортсмена пойти навстречу, открыться, стараясь найти в себе силы, чтобы поверить в его надежность – казалось, все внутри Преображенской отчего-то перевернулось, заставив задуматься о важном и до того непонятным ей.    Костя осторожно и тихо, чтобы не прервать ранимого и особенно чуткого состояния спортсменки, не нарушить ее задумчивости, аккуратно снял с грифа вес, убрав все на свои места, а затем подошел сзади, мягко опустив на хрупкие плечи тяжелые и уже привычно теплые ладони. Аня не дернулась – начала понемногу привыкать, однако глаза все же подняла, взглянув на зеркало, в отражении которого виднелись фигуры обоих. Вместе они смотрелись так гармонично и красиво, что внутри что-то дрогнула, а на губах вдруг стало досадно горько.    – Никогда не сомневайся в себе, – улыбнулся Костя. – Потому что я всегда помню о том, почему ты здесь и чего тебе это стоит. И позволь мне просто быть рядом, страхуя и удерживая тебя, – он крепче стиснул ее плечи, а в глазах блеснула решительность: – Обещаю, Аня, я никогда не дам тебе упасть.    К горлу подступил ком, а руки задрожали сильнее, будто их обдало терпким холодом. Не желая и дальше думать о прошлом, фигуристка обессиленно откинулась на кровать и уткнулась глазами в белоснежный бесконечный потолок, на котором отражались слабые отблески тускло горевшей люстры.    – Я не хочу золота, Костя, – прошептала Аня куда-то в пустоту комнаты и ночную тишину, вторившую ее мыслям и чувствам. – Я хочу тебя – живого и здорового.    Дома было как всегда тепло – так, как бывало в квартирах, где кто-то из хозяев долго болел: батареи работали во всю, на плите то и дело кипел чайник, а в воздухе чувствовалась тонкая кислинка бесконечных лекарств и травяных настоев, что несколько раз в день принимала Татьяна. Когда Аня нашла в себе силы подняться с постели и переодеться, голова совсем отяжелела, стала казаться свинцом на хрупких плечах. Раскрыв окно, спортсменка глубже вдохнула морозный воздух, совсем не похожий на весенний – сидеть на месте было невозможно, потому как тело ломило, а мысли о Косте продолжали распирать грудь и путать разум, будто в теле не осталось ни одной клеточки, ни одного миллиметра, который бы не состоял из него.    Преображенская порывисто развернулась, прикрыла на секунду глаза, а затем решительно вышла из комнаты, совершенно забыв надеть оставленный где-то на кресле свитер – на ней был лишь тонкий тренировочный топ на полупрозрачных лямках и с вырезом на спине, однако Аня этого даже не заметила. Она каким-то механическим движением накинула на шею шарф и сняла с вешалки пальто, почувствовав холод тканевой подкладки на обнаженной коже. Оглянувшись, поняла, что даже не помнила, где в последний раз видела перчатки, поэтому решила идти без них, рефлекторно бросила телефон в карман, не заботясь о заряде батареи.    Она заперла дверь на два оборота вместо привычных трех и бегом спустилась по лестнице. На асфальте повсюду были мокрые пятна снега, меж которыми лежали рыхлые серые остатки сугробов, на таком морозе вот-вот готовые превратиться в лед, а потому кроссовки моментально промокли, но времени возвращаться не было. Оглянувшись по сторонам, Преображенская выдохнула, стараясь успокоиться, и, уговорив себя, все же вызвала такси, решив, что добраться так действительно получится быстрее и безопаснее, чем на метро в столь позднее время и в подобном состоянии.    Сидя на заднем сиденье и откинув голову на небольшую подушечку, Аня наблюдала, как мимо проносились знакомые улицы столицы. Сердце бешено стучало, не желая остановиться ни на миг, без передышки и так яростно, что моментами спортсменке казалось, что еще немного – и оно просто не выдержит такого напряжения. Желая хоть как-то отвлечься, она быстро нащупала в кармане пальто телефон, однако тот даже не включился, и Преображенской оставалось лишь благодарить судьбу за то, что она сумела вызвать такси, потратив на это последний ресурс аккумулятора.    Дороги, пусть и не пустовавшие даже в вечернее время, оказались намного свободнее, чем часом ранее, а потому уже через двадцать минут Аня стояла напротив стеклянной двери в подъезд дома Кости. Она знала код наизусть, а в кармане все еще звенели ключи от его квартиры – их квартиры, – но воспользоваться ими она не решилась, посчитав это неправильным.    Терзаемая сомнениями, готовая в любой момент развернуться и сбежать домой, к родителям, в тепло и уют родных объятий, Аня, зажмурив глаза, считала про себя этажи. Лифт ехал быстро, но недостаточно для того, чтобы страх внутри не успел разрастись, а дрожь не начала бить ледяные руки фигуристки.    Сглотнув страх и на секунду замерев, она протянула побелевшую руку к звонку – и в тот же миг дверь изнутри дернулась и неожиданно распахнулась.    На пороге стоял Воронцов – в куртке и с ключами в сжатом кулаке. Чуть отросшие темные волосы были все еще влажными после душа и забавно завивались на макушке, что всегда очень нравилось Ане, а под воротом слишком легкой одежды виднелась домашняя футболка. В тусклом свете длинного коридора лицо Кости казалось столь же бледным, сколь было после их ссоры днем, однако ярко-зеленые глаза горели упрямством и решительностью, будто он собирался сделать-то что-то совершенно безрассудное. Где-то позади виднелась небрежно оставленная открытой спортивная сумка с коньками и тренировочной формой, в которой он был на арене, а на комоде у зеркала лежали водительские права и телефон – его телефон.    Оба они остановились, сбитые с толка и удивленные, не сумев подобрать правильных слов, чтобы выразить удивление и шок, от которого сердце остановилось на пару секунд, а затем забилось быстрее обычного.    – Я… – начал спортсмен, нахмурив брови и пытаясь осознать, реальна ли была Аня, что теперь стояла напротив в этом нелепом ярком шарфе и с растрепанными волосами.    – Я… – в тот же момент произнесла она, и в голосе послышалась дрожь, но уже не страха, а изумления и светлой надежды.    Они одновременно улыбнулись – будто неловко извиняясь за такую странную встречу, немного комичную обстановку и неуклюжий внешний вид, не присущий обычно ни одному из довольно педантичных партнеров.    – Собирался к тебе, – выдохнул наконец Воронцов, раскрыв ладонь, в которой сжимал ключи от автомобиля, в качестве доказательства своих слов. – Только телефон никак не мог найти – хотел позвонить…    – А я… не смогла без тебя, – так же просто отозвалась Аня, и только в этот момент заметила, как тряслись ее руки – не от холода, а от слишком долгого расставания, от мучительного расстояния, которое разрасталось между ними с каждым днем.    Они все еще стояли так же, как и несколько минут назад, порознь, но неотрывно глядя друг на друга: Аня – снаружи, в длинном белом коридоре, пока промокший под снегом шарф смешно выглядывал из-под черного пальто, а он – у порога, пока из квартиры доносился запах его неизменного геля для душа и еле уловимый оттенок ментола.    Наконец Костя, вдруг осознав, что на самом деле происходило, на мгновенье зажмурил глаза, будто желая проверить, что все это не было очередным кошмарным сном и происком воображения, отступил в сторону и распахнул дверь шире, чтобы партнерша могла пройти внутрь и наконец почувствовать себя хотя бы немного лучше, будучи в тепле знакомой квартиры.    – Заходи, замерзнешь совсем, – мягко улыбнулся он, заметив, как сжимались ее побелевшие на морозе губы.    Аня шагнула через порог, а под подошвами насквозь промокших кроссовок, непригодных для такой погоды, вдруг чавкнула вода – с обуви буквально начинали стекать капли растаявшего снега. Воронцов автоматически потянулся к ее шее в каком-то привычном и уже машинальном порыве, за шарфом, чтобы развязать его и повесить сушиться, но тут же остановился, словно боялся нарушить хрупкий мир доверия и взаимоуважения, который только начинал вновь разрастаться вокруг них.   – Позволишь? – спросил Костя, не настаивая и позволяя фигуристке самой решить, чего она на самом деле хотела.    Но Аня все равно кивнула, позволив ему аккуратно распутать крупную вязь теплого шарфа, пока горячие пальцы медленно касались ее кожи, случайно задевая ключицы – и от подобных прикосновений все внутри сжималось. Осознав, что под пальто у фигуристки была лишь одна тонкая майка, Воронцов с легкой укоризной окинул взглядом партнершу, а затем сжал ее руки.    – Ледяные, – он покачал головой.    – Снова где-то оставила перчатки.    Костя заботливо снял с нее пальто, придерживая Аню за локоть – бережно, как обычно стягивал разогревочную кофту на разминке перед прокатом, чтобы передать вещь стоявшему за бортом тренеру. То же самое повторил и с обувью, когда, заметив промокшие насквозь носки, быстро достал свои большие домашние тапочки и кивнул на них, хотя прекрасно знал, что Преображенская никогда не носила на ногах ничего и предпочитала ходить босиком. И пусть полы в квартире были теплыми, спортсмен все равно настойчиво пододвинул мягкие и теплые тапочки к ногам партнерши.    – Надень, а то простудишься, – строго произнес Костя, сложив руки на груди и дождавшись, пока фигуристка все же выполнит его просьбу.    Они молча прошли в гостиную, и Аня на мгновенье успела поймать едва различимое отражение в зеркале по пути: он – привычно высокий, с напряженными широкими плечами и неподдельным волнением на лице, она – с влажными светлыми волосами, чуть спутавшимися от ветра и снега, порозовевшими на морозе щеками и тонкими запястьями, обхватившими замерзшие плечи.  В обычно светлой и просторной комнате было удивительно темно, отчего все казалось совсем незнакомым, будто Преображенская была здесь в первый раз. Торшер у дивана горел желтым, мягким светом, хотя Аня знала, что Воронцов не переносил такое освещение и всегда подбирал нейтральные или холодные лампы. На журнальном столике стояла недопитая чашка черного несладкого кофе, а рядом лежали аккуратно сложенные бумаги, наверняка составленные Максимом: план операции, контакты врачей, даты, список лекарств и рекомендации по восстановлению. Видимо, Костя в который раз обдумывал все, что предстояло ему в ближайшие месяцы, но так и не решился дать окончательный ответ, потому как ни Павел Александрович, ни Максим ничего так и не знали о намерении спортсмена в отношении травмы.  – Извини за сегодня, – почти одновременно произнесли они, столкнувшись взглядами. – Я был слишком резок, – подтвердил Костя, которому не давал покоя тот необдуманный поступок с поддержкой, хотя он прекрасно понимал, что ни за что бы не позволил Ане упасть и точно не хотел пугать ее – просто поддался минутной слабости и необходимости почувствовать, что все еще мог дать ей то, что оба так отчаянно любили. – Я давила, – пожала плечами она, прикусив губу и пожав плечами. Между ними повисла пауза, и в ней чувствовался только теплый, чуть горький запах кофе, тиканье одиноких часов на кухне, еле слышный шум города за панорамными окнами квартиры. – Я… – Костя провел ладонью по затылку, как делал всегда, когда подбирал слова и пытался лучше объяснить чувства – все еще учился быть честным и открытым. – Я боюсь, Аня. Не операции, хотя и ее, признаться, тоже. Боюсь, что если мы перестанем быть нами на льду, то не сможем быть настоящими и вне его, потому что в итоге я стану тем, кто разрушит твои надежды на продолжение карьеры. А видеть тебя в руках другого…  Он запнулся, а затем безрадостно и тоскливо усмехнулся и пожал плечами, намекая на то, что слов, способных описать его чувства в полной мере, просто не существовало – только мольба о том, чтобы она осталась навсегда и просто была рядом, что плескалась в зеленых глазах и отчетливо прослеживалась в каждом движении мимики и тела. – Я не могу смотреть, как ты уговариваешь меня остановиться в момент, когда любое твое «Остановись» для меня сродни предательству, доказательству моей слабости. Плечи Ани вдруг безвольно опустились, а глаза растерянно впились в лицо Воронцова. Почувствовав, как вдруг отчего-то начали неметь ноги, она осторожно присела на бортик дивана, пальцами проведя по шву темных джинсов, чтобы поймать дыхание и вернуть себе возможность трезво думать. Конечно, фигуристка понимала, что решиться на такую серьезную операцию было трудно – чертовски сложно, особенно в момент, когда у них наконец было все, о чем они могли мечтать.  – Операция – это не слабость, Костя, – она подняла глаза – спокойные, осознанные, но все же влажные от подступавших слез. – Я не хочу потерять тебя потому, что ты отчего-то решил, что сможешь проехать еще не одну программу через боль. Я не хочу помнить после проката лишь момент, когда ты не можешь улыбнуться, потому что в спину стреляет так сильно, что тело каменеет, – Аня втянула воздух, стараясь забыть те минуты, когда ей оставалось только растерянно наблюдать, как партнер мучительно пытается выровнять дыхание после произвольной программы и собирает остатки сил, чтобы просто подняться на ноги. – Я хочу тебя любого. Даже если мы больше никогда… – она запнулась, но продолжила с той же уверенностью: – Никогда не выйдем на соревновательный лед.  Он до предела сжал зубы. Веки дрогнули, будто в глаза попал в солнечный луч, слишком яркий, чтобы вынести его. – Я понимаю это, Аня. Но сегодня на льду я не мог перестать думать о том, что тогда ты должна была уехать, – Костя вскинул взгляд – виноватый, растерянный, будто просивший сразу сказать ему правду, какой бы она не была. – Я понимаю, что ты была в отчаянии, но... если лезвие однажды прорезало лед, на этом месте остается борозда. И я будто каждый раз натыкаюсь на нее, выходя на площадку. Фигуристка кивнула – без оправданий и без попыток что-то объяснить, потому как и сама думала о том же. Воронцов ведь предупреждал, что ему нужно время, чтобы все осмыслить и обдумать, и, конечно, Аня знала причину этого – ее собственная вспыльчивость и эмоциональность. Однако каждый раз, вспоминая тот роковой вечер, Преображенская пыталась найти другой выход, который бы не принес им столько боли, но не могла. Эта ночь навсегда останется шрамом на сердцах спортсменов, как бы все теперь не закончилось.  – Я знаю, – уголки ее губ тронула грустная улыбка. – Но я выбрала остаться и быть рядом с тобой. И буду всегда. Костя сделал шаг к дивану, и его брови чуть нахмурились – спина дала о себе знать: движение вышло осторожным, с небольшой задержкой в момент, когда он сел. И это не могла не заметить Аня – как всегда замечала эти вспышки боли, даже если дискомфорт проходил уже в следующее мгновенье, а потому ей захотелось сесть ближе, подвинуться, подхватить за локоть и позволить опереться. Но Преображенская осталась сидеть – дала ему возможность дойти самостоятельно и подождала, пока спортсмен найдет удобное и безболезненное положение. Он сел рядом, но все еще не предельно близко – между ними осталось достаточно расстояния из-за того, что Аня продолжала смотреть на спортсмена чуть с высока, устроившись на подлокотнике дивана.  Пальцы все еще немного дрожали, как обычно бывало после проката в моменты, когда фигуристы попадали в музыку так глубоко и страстно, что тело не сразу выходило из нее, а сознанию требовалось какое-то время, чтобы осознать, что на самом деле было реальностью.  – Весь вечер думал о том, что хочу услышать твой голос, – вдруг поделился он, глядя в сторону чуть приоткрытой двери спальни, которая в последние дни стала до скрежета в висках холодной и такой неуютной. – Просто не мог больше вот так, знаешь? – Я тоже, – подтвердила она, и в голосе впервые прокатилась искренняя улыбка без тоски или сожаления. – Лиса однажды сказала мне: «Надо просто взяться за руки и скользить в такт музыке, даже если мир вокруг полон сложностей». И это все, чего сейчас я на самом деле хочу.  Костя повернул голову, и их взгляды встретились, но не как на показательных, где улыбка была лишь частью рисунка, коротким моментом сказки, которая вот-вот должна была разрушиться, словно хрустальный замок во время грозы, а как на разминке, когда они неизменно смотрели друг другу в глаза и искали ритм дыхания, что всегда успокаивал и придавал сил. – Я сделаю операцию, – произнес он, наконец решившись сказать это вслух, признать необходимость лечения – так, чтобы слова заняли пространство между ними и прочной уверенностью вросли в него, не оставляя пути назад. – Я хочу вставать по утрам и не гадать, смогу ли поднять тебя сегодня или… – Он сжал кулаки, но без злости, а скорее от внутренней боли из-за того, что не смог дотянуть хотя бы до конца сезона. – Хочу жить с уверенностью, что всегда смогу дойти до кухни и сварить тебе кофе. Аня выдохнула с тихим, почти беспомощным облегчением, а затем встала и, чуть замявшись, все же опустилась совсем рядом с Воронцовым с желанием смотреть прямо ему в глаза, чувствовать его обжигающее дыхание на своей коже, иметь возможность просто свободно касаться – без рамок и стен между.  – Спасибо, – прошептала она и тут же сжала его пальцы своей ладонью.  Он кивнул и выдержал небольшую паузу, чтобы насладиться этими забавными веснушками на светлых щеках и завившихся от влажности волосах, голубизной усталых, но посветлевших глаз и искренностью ее взгляда, в котором теплилась любовь.  – Но есть кое-что еще, – Воронцов сглотнул, и его взгляд мелькнул к прихожей, будто там находилось их прошлое, с которым оба готовились навсегда попрощаться. – Когда я сказал, что мне нужно время, я говорил о том, что произошло в Турине. Я не могу просто сделать вид, будто не слышал того, как закрылась за тобой дверь, – фигуристке показалось, что ее окатили ледяной волной, и она невольно дернулась, однако руки Кости сильнее стиснули ее бледные ладони в успокаивающем движении. – Это не упрек, Аня, но... Преображенская шмыгнула носом, но вида не подала – только согласно поджала губы и постаралась сдержать внутри разраставшееся чувство вины, давать выход которому было совершенно ни к чему. Костя простил ее, и им обоим просто нужно было немного времени, чтобы привыкнуть к новой реальности, которая оказалась не похожа на ту мечту, которую представляли спортсмены.  – Я буду рядом: молча, если нужно, а если попросишь – будем говорить.  Он тихо рассмеялся – коротко, хрипло, и смех этот чуть-чуть отозвался болью где-то внизу спины. Он тут же выпрямился, так резко и натянуто, перехватил позу и положил руку на поясницу, что Аня, не думая, будто рефлекторно желая заглушить страдания партнера и поддержать его, протянула к нему ладонь и положила ее на сильное плечо –теплую, легкую, успокаивающую и смиряющую. И Костя не отстранился – наоборот будто выдохнул по-настоящему и сумел отстраниться от этой боли. – Знаешь, что самое забавное? – спросил он, все еще чуть щурясь от небольших прострелом в позвоночнике. – Я вышел к тебе и уже собирался ехать. И прямо на пороге понял, что телефон все это время валялся у меня под носом, а я почти десять минут убил на то, чтобы найти его.  – Хорошо, что не нашел, – улыбнулась она сквозь тоску. – Иначе я так и осталась бы стоять у закрытой двери.  Они замолчали. В этой тишине не было прежней колючести – только прозрачность, как на свежезалитой арене, когда лед еще не тронут десятком лезвий и грубостью прыжков. Костя вновь медленно накрыл руку спортсменки своей: не сжал, не прижал –просто накрыл, так мягко и с заботой, присущей только самому любящему человеку.  – Поедем завтра к Максиму, – уже ровно произнес он на выдохе, однако решиться на эти слова оказалось намного легче, чем признать собственную слабость в первый раз. –Договоримся о дате, он назначит анализы, – а затем, чуть помолчав, добавил с легким беспокойством: – Проверит твое колено и бедро.  – Поедем, – так же спокойно согласилась Аня, однако на последнее предложение так ничего и не ответила.  Костя отпустил ее руку не сразу, лишь спустя какое-то время, которое они молча смотрели друг на друга, по крупицам возрождая в памяти самые мелкие детальки лиц друг друга, выискивая новые морщинки и изменения, а затем медленно встал, прошел к кухне, что была объединена с гостиной, и тут же вернулся с мягким пледом. Воронцов, не спрашивая, накрыл ее острые плечи, как тысячу раз делал это такими же холодными вечерами, чтобы согреть вечно мерзнувшую партнершу. И в ответ она подтянула плед к подбородку, улыбнулась краешком губ на проявленную заботу. – Заварить чай? – поинтересовался он, обеспокоенный тем, что по пути к нему фигуристка не только успела замерзнуть в тонком, совсем не зимнем пальто, но еще и промочила ноги. – Кажется, остался твой любимый.  – Спасибо. И, Костя… – она немного замялась, пытаясь понять, насколько правильным был вопрос, который она собиралась задать, и решение, которого требовало скулившее сердце. – Могу я остаться?  – Останься, – он ответил в тот же момент, без паузы и капли раздумий, а затем добавил уже мягче, чтобы Аня поняла искренность этих слов: – Пожалуйста. Преображенская благодарно кивнула. Костя вернулся на кухню, и уже через пару минут оттуда донесся шорох пакетиков, журчание воды, щелчок закипевшего электрического чайника. Аня неторопливо поднялась и так же неспешно подошла к большому окну: за стеклом в вязком мартовском небе кружилась редкая, мокрая, тяжелая крупа, отчего-то называвшаяся снегом. Но теперь это казалось таким не важным, потому как в отражении окна ее лицо было уже совсем другим – все еще уставшим, но с той маленькой устойчивой искоркой в глазах, которая появляется у тех, кто принял важное и верное решение, вновь обрел надежду и ждал развязки этой истории. Костя вернулся в комнату уже с двумя кружками и ароматом бергамота, который всегда так нравился Ане. Он поставил одну из чашек на небольшой кофейный столик, а вторую придержал обеими руками – так, будто грел пальцы, и подошел к спортсменке. Их плечи коснулись едва-едва, но и этого хватило, чтобы в груди у обоих что-то опустилось, будто после долгой разлуки наконец встало на место встало на место. – Мы будем ошибаться, – он мягко протянул партнерше горячую кружку, чтобы та могла поскорее сделать глоток и ощутить тепло дома и его любовь. – Но я обещаю, Аня, если мне захочется убежать, я сперва скажу тебе об этом, чтобы мы могли решить все вместе.  – И я обещаю, – ответила она, повернувшись к нему лицом. – Когда мне будет страшно, ты всегда будешь первым, к кому я приду.  Он кивнул, и уголки его губ дрогнули в трепетной улыбке, полной необходимого спокойствия и прежней уверенности, ощущении стабильности и утраченной до этого гармонии. – Договорились. – Договорились, – повторила все тем же размеренным и тихим голосом Аня и, впервые за долгий день, позволила себе улыбку не из защиты, а от осознания: они здесь, вместе, рука об руку – снова вдвоем перед преградами и трудностями судьбы и большого спорта. Где-то в прихожей под потолком что-то негромко щелкнуло – включилась вентиляция. В кухне мирно тикали часы, отсчитывая время. За окном шумел ночной город с сотней быстро мчавшихся куда-то машин – кто-то так же, как и они, гнался за счастьем и, возможно, тоже наконец обрел его. И в этой квартире, где еще час назад стояли лишь одинокая тишина и невысказанные страхи, стало тихо по-другому – как бывает после чистого проката, когда музыка уже стихла, а арена молчит, потому как зрители просто не могут поверить, что все закончилось, а внутри спортсмены всегда молчаливо знают, что самое трудное – это не сделать идеальные шаги в дорожке или прыгнуть аксель в программе, а прийти к тому, чтобы сделать это с легкостью. Костя заметил, как Преображенская зябко поежилась, крепче обхватив большую чашку, и кивнул на диван. Аня кивнула, и они вместе сделали несколько шагов – прямо как раньше. Стоило фигуристке удобно устроиться, полностью завернувшись в плед, Воронцов придвинулся ближе – настолько, насколько позволила уже постоянно нывшая и неприятно тянувшая спина. Брови Ани нахмурились в который раз за этот час, а внутри что-то кольнуло от невозможности никак помочь партнеру, потому она молча, но очень умело подложила подушку ему под поясницу, как делала на сборах тысячи раз в моменты, когда спина начинала беспокоить спортсмена. Он усмехнулся и покосился: – Вот оно – как теперь будет. – Только пока ты снова не сможешь выйти на лед, – ответила она. Они сидели плечом к плечу, согревая ладони теплом уже почти остывших кружек, и оба где-то внутри понимали: завтра их ждет шум больницы, бесчисленное количество анализов, серьезный взгляд Максима и план, который он составит для Кости, появятся вновь те страхи, которых они так старательно избегали сейчас, тревожные звонки и переживания. Но это будет потом, а сейчас был важен лишь теплый свет торшера, мокрый снег за панорамными окнами, чай с терпким привкусом бергамота и простая, ясная близость. Та, которой можно дышать на двоих и не бояться, что один из них исчезнет в темноте города и недолговечности воспоминаний.