Лед внутри тебя

Они пробыли в Турине еще день, закруженные ураганом интервью и пресс-конференций, на которых обязаны были присутствовать как победители Игр: где-то спортсменов сопровождал Иван Анатольевич, все это время невидимой тенью страховавший их, защищавший от нападок любопытной прессы и назойливых вопросов со стороны журналистов, уже заподозривших что-то неладное в состоянии фигуристов, которые не были похожи на других победителей и вели себя совсем не как счастливые чемпионы, где-то хотели пообщаться с тренером, а кто-то ждал исключительно партнеров, чтобы попытаться вывести тех на откровенный разговор. Но каждый раз неизменно было одно: ни Аня, ни Костя не нарушали правил, о которых договорились вечером того дня, когда Воронцов твердо решил – они будут катать показательные, несмотря ни на что.   Уже в самолете, стоя в очереди к местам, откуда-то из-за спины послышался тихий голос Алисы. Она стояла позади подруги: как и все спортсмены сборной команды, весело перешептывавшиеся и тихо смеявшиеся вокруг, Доронина была одета в фирменный костюм, а ее рыжие волосы были собраны в высокий аккуратный хвост, открывавший острые скулы и подчеркивавший правильные черты лица. В глазах танцорши мелькало беспокойство, потому как впервые за годы дружбы она понятия не имела, что происходило с Аней: та будто закрылась в одночасье, оградилась невидимой стеной, однако продолжала отчего-то делать вид, что все было в порядке.    – Я могу отправить Илью к мальчикам, а мы сядем вместе, – мягко, без капли настойчивости предложила Алиса, потому как видела: между Аней и Костей происходило что-то, и как бы уверенно они оба не старались отрицать это для всех остальных, Дорониной, видевшей их настоящее счастье и ту любовь, которую невозможно было скрыть, все стало ясно в момент, когда она увидела их на трибунах в день произвольного танца – молчаливых, разбитых и с натянутыми улыбками на лицах.    Аня скомкано улыбнулась, а затем взглянула на партнера, который убирал ее рюкзак на багажную полку – она так отчаянно боялась, что Костя оттолкнет ее уже сейчас, что это читалось и в неуверенных движениях, и в испуганных голубых глазах. И Воронцов, тяжело сглотнув, привычно невозмутимо и спокойно кивнул, а затем пропустил фигуристку, позволив ей сесть рядом, устроившись у окна – так, как она любила, так, как было раньше, до всего, что теперь им приходилось переживать.    Они молчали долгие полтора часа, пока Преображенская, измотанная и истощенная слишком сильными эмоциями, бушевавшими бесконечным ураганом внутри, наконец не заснула, привычно и совершенно рефлекторно уронив голову на плечо спортсмена. Костя прикрыл глаза – столько боли скопилось внутри, что он совершенно не понимал, что с ней делать. В памяти всплыл вечер, когда он впервые за долгие годы позволил чувствам взять верх и просто сдался, признав наконец, что являлся таким же человеком, как и все, а не героем, каким силился казаться окружающим.    Не стихавший уже несколько недель шум Олимпиады остался где-то за окнами небольшого, но светлого номера, в бесконечных коридорах опустевшей ледовой арены и в толпе журналистов из разных стран. В тот момент Костю окружала только звенящая тишина и желтоватый свет лампы, что стояла на прикроватной тумбочке. Спортсмен тяжело опустился на стул, одним порывистым движением стянул с гудевших ног кроссовки, задумавшись о чем-то, а в следующий момент почувствовал внезапный сильнейший прострел в спине, напомнивший о той боли, какая едва не сбила его, наученного опытом крепкого мужчину, с ног в день произвольной программы. С трудом разогнувшись, Воронцов сжал руками поясницу и тихо застонал, однако сорваться на настоящий крик все еще себе не позволил – будто боялся, что кто-то мог услышать его, и тогда за этим наверняка последовал бы вывод об уязвленном и жалком состоянии спортсмена, и это станет его очередной слабостью. Слабостью, которых в последнее время в жизни несгибаемого ледяного Кости стало слишком много.    И все, что держало его на льду в течение того бесконечного дня, – бесчисленные уколы, такие болезненные блокады, бешеный адреналин, необъятная злость, страх навсегда потерять Аню и, страшнее, себя самого – закончилось, оборвалось в один короткий миг. Спина будто рухнула, обрушившись на спортсмена новой волной боли, в тот момент, когда дверь гостиничного номера отделила его от мира, в котором Воронцов был вынужден играть роль счастливого обладателя главной награды в мире фигурного катания и натянуто улыбаться прессе и коллегам, до скрежета сжимая зубы и мысленно отсчитывая минуты до того, как весь этот кошмар наконец закончится.    Однако даже в тот момент перед глазами продолжала стоять Аня: ее заплаканное, бледное, но как всегда упрямое лицо, светлые брови, уверенно сдвинутые к переносице, ярко-голубые глаза на фоне белоснежного платья. И слова: «Я уйду, только если ты сам оттолкнешь меня». Костя усмехнулся, покачав головой – в памяти все равно тут же всплывали те страшные минуты, когда она решительно поднялась и, с отчаянием в каждом движением, с надрывом в голосе и дрожью в руках, все же подошла к двери номера Павла Александровича. Минуты, когда он вдруг осознал: все кончено – для них и для него самого.    – Черт, – выдохнул Воронцов, когда очередная судорога скрутила ослабшее и изрядно травмированное морально и физически тело. – Черт!    Он уронил голову в ладони в какой-то жалкой попытке успокоиться, однако плечи затряслись лишь сильнее – не от слез, не от злости, но от какого-то страшного непонимания, что делать дальше и как продолжать жить, когда оба были на грани. Когда все, что выстраивалось таким трудом столько месяцев долгими честными разговорами, тихими просьбами и мягкими жестами теперь рухнуло, оставив после себя лишь руины былого счастья и призрачную картинку, иронично напоминавшую о прошлом и о той мечте, которой жили они с Аней.    «Я выбрал бы тебя», – думал тогда Костя, стоило партнерше захлопнуть дверь. И это было правдой, теперь он отчетливо это осознавал и чувствовал: ради нее Воронцов отдал бы любую медаль, пожертвовал бы карьерой и всем, что имел. Однако ему никогда не приходилось выбирать между спортом и семьей, а потому и думать об этом теперь было совершенно бессмысленно – Преображенская уже все решила за них двоих.    Раздраженно вскинув голову, Костя рывком встал с кресла, сделав быстрый шаг к окну, однако почти разу остановился – колени подогнулись, а в спине что-то предательски щелкнуло, и спортсмен едва сумел удержаться, машинально схватившись за столик у стены. Горячая боль, будто расплавленный металл, текла по позвоночнику, руки дрожали еще сильнее, а в горле застрял вязкий ком мучительных, надрывных слез и жалкого хриплого крика, рвавшегося наружу.    Отчаяние поглощало его с каждой секундой все больше, но причина была столь личной, такой пугающей, что принять ее, признаться себе в том, что мечта и цель всей его жизни досталась такой ценой, было слишком странным. Это не был страх поражения, ведь они уже выиграли золото, и даже не слепой боли – с ней Костя свыкся еще в юности и жил долгие годы, забыв о жалобах и жалости к себе. Это была мысль о том, что, если однажды Аня снова уйдет и больше никогда не вернется, он этого не вынесет.    Дверь в номер щелкнула едва слышно, и на деревянном покрытии показалась тусклая полоска света: в номере спортсмена было темно, и только слабый отблеск небольшой лампы говорил о том, что Воронцов все же находился в комнате. Сначала Аня просто заглянула, заметив у порога знакомую спортивную сумку, – тихо, очень осторожно и почти незаметно, будто боялась потревожить, хотя все внутри отчего-то кричало, ломило от необходимости увидеть партнера, и Преображенская поддалась этому внезапному порыву. Однако стоило ей пройти в номер, миновав небольшой коридор, как фигуристка тут же замерла.    Костя стоял посреди комнаты, сгорбленный и весь словно сжавшийся от боли, его ладони были уперты в небольшой столик, дыхание казалось пугающе сбивчивым, таким прерывистым, что создавалось ощущение, будто он вот-вот задохнется. Воронцов, всегда чуткий к звукам и даже ночью просыпавшийся от малейшего шороха, почему-то совсем не услышал ее шагов, продолжая находиться в пугающе странном состоянии.    На секунду Аня остолбенела, замерла, порывисто зажав рот рукой, чтобы не вскрикнуть, потому как сердце пронзило жгучей болью – так, будто кто-то выбил из груди весь воздух, лишив и ее последней возможности дышать. Все то, что Костя старался никогда не показывать – его скрытая за маской вечной ухмылки слабость, ставшие реальностью страхи и обнаженное, неотвратимое страдание – все это вдруг оказалось перед ней, так близко и откровенно, что внутри все рухнуло окончательно, и последние нити сознания оборвались.    – Костя… – одними губами прошептала Преображенская, потому как голос вот-вот готов был сорваться на какой-то напугано-отчаянный крик.    Он вскинул голову, так резко и притупленно одновременно, как человек, которого поймали за чем-то запрещенным и постыдным. Лицо его чуть покраснело не то от того, насколько крепко была сжата челюсть, что давало возможность подавить рвавшийся наружу крик, не то от злости, охватившей тело. Глаза потускнели и точно совсем выцвели, ведь привычной живой зелени в них не осталось вовсе, однако стоило Воронцову заметить партнершу, он тут же выпрямился, сильнее сцепив зубы. На лице его застыл немой вопрос, хотя слова все никак не шли, потому что горло страшно саднило, поэтому Аня поспешила объясниться сама:   – Я… не могла уснуть и стала разбирать вещи, – она несмело шагнула ближе, а затем из-за спины фигуристки показалась знакомая черная бутылка. – Нашла это в сумке – видимо, положила по ошибке.    Конечно, оба понимали, что это был лишь предлог, чтобы увидеть, убедиться, что Костя в порядке, ведь никакой необходимости в том, чтобы возвращать вещь, совершенно не было, – утренние тренировки закончились, последние выступления были откатаны, а выходить на лед Максим и вовсе запретил теперь уже до возвращения в Москву и прохождения полноценного обследования и постановки корректного диагноза.    Преображенская сделала еще шаг и, машинально отставив бутылку на столик, вдруг намного увереннее, чем минутой ранее, положила ладонь на предплечье партнера. Он дернулся, будто от одного этого прикосновения тело пробило новым разрядом тока, словно хотел отстраниться, но не смог – или не стал.    – Пожалуйста, – тихо попросила она, пытаясь поймать взгляд тусклых глаз. – Не беги от меня.    Костя обреченно покачал головой, а на его губах на мгновенье промелькнула трагичная полуулыбка, больше похожая на оскал. Несколько секунд он просто молча стоял, будто боролся с собой и пытался разобраться в собственных чувствах, в том бардаке, который творился в вечно собранном и холодном рассудке, а затем все же выдохнул.    – Я не могу, Аня, – признался он, и в голосе проскользнула отчаянная злость – не на нее, на самого себя. – Я… я даже стоять нормально не могу!   – Костя… – она с нежной улыбкой, на какую только была способна в ту секунду, и сожалением во взгляде коснулась его лица, вновь почувствовав на коже привычное покалывание едва отросшей щетины. – Однажды ты пообещал, что всегда будешь моей невидимой опорой, помнишь? И ты ею был. Так позволь мне теперь стать твоей.    Он поджал губы и обессиленно помотал головой в ответ. Конечно, Воронцов помнил: это ведь были его слова, которые раз за разом он повторял Ане в моменты трудностей, особенно в самом начале совместного пути, когда страхи обоих могли в любой момент оказаться сильнее, а риск – не оправдать надежд. Однако это был он прежний – не сломленный, здоровый Костя, готовый побеждать и выносить нечеловеческие нагрузки, совершенствуя технику и подстраиваясь под ритм партнерши, стремившийся научить ее и научиться сам. Только вот того Воронцова больше не существовало, ведь на его месте отныне стоял поломанный, ослабший, осунувшийся незнакомец, которого Костя не узнавал, глядя в отражение в зеркале – до того невыносимо было это видеть.    – Это конец, Аня, – глухо прохрипел он. – Конец всему, что было у нас прежде.    – Не говори так, – фигуристка сильнее сжала ладонь спортсмена, упорно продолжая всматриваться в болезненно бледное лицо, пока внутри сердце бешено отбивало ритм. – Это не конец. Не для нас.    Но в ответ Воронцов лишь криво усмехнулся. В глазах его виднелась глубокая печаль и неподдельное сожаление о случившемся, плескалось четкое понимание того, что дальше путь в спорт для них заказан: с такой-то травмой у партнера и не самым обнадеживающим состоянием коленей самой фигуристки шансов на еще один олимпийский цикл не было, а кататься, чтобы уйти накануне, казалось глупым.    – Знаешь, что это значит? – он вдруг посмотрел на нее в ответ, хотя до этого избегал этого, а затем решился сказать то, что боялся произнести вслух даже наедине с собой: – Восемь месяцев без льда. Может, больше. А может… – он не договорил, осекшись на полуслове.    – А может, это значит, что ты наконец сможешь жить без боли, Костя, – громче произнесла она, все с той же настойчивостью пытаясь переубедить спортсмена, который, казалось, потерял последнюю надежду. – Что у тебя будет шанс кататься дальше. У нас будет шанс.    – У нас? – рассмеялся он с горечью.    Аня, обиженная подобным, но не планировавшая сдаваться так быстро, разочарованно вздохнула: пусть пару часов назад все казалось таким правильным и естественным, это напряжение между ними никуда не ушло, и теперь настал момент, когда нужно было осмелиться взглянуть правде в лицо. Костя еще долго смотрел на нее, а в глазах читалось все то же – притупившаяся со временем злость, непонимание от того, какие испытания преподносила им судьба, тяжесть выбора, перед которым теперь оказались партнеры, хотя внутри оба понимали, что выход был лишь один. Однако смириться с его ценой Костя оказался все еще не готов, как бы не уговаривал себя и не убеждал в обратном.    – Ты обещал, Воронцов, – сквозь зубы процедила фигуристка, вспомнив недавние слова Кости, что пробудили в ней терпкую и слабую надежду на то, что между ними еще можно было все исправить, ведь чувства, та любовь, связывавшая спортсменов, все еще жила где-то в глубине их сердец, несмотря на то, что была изранена и истерзана волей обстоятельств и ошибками запальчивости. – Ты сказал, что мы должны хотя бы попытаться.    – Но готова ли ты? – с тем же запалом и непривычной резкостью спросил он, чуть наклонив голову в ожидании ответа. Голос Кости звучал резче обычного, отчего Преображенская ощутила, как по телу пробежали тысячи мурашек. – Готова ли начать с начала? Ждать год, два, пока я смогу набрать прежнюю форму и вернуться к тренировкам?    В глазах ее не было ни капли сомнения, ни намека на раздумья или выбор, она не металась и не пыталась найти верный для себя ответ – все и без того было очевидно. Преображенская в полной мере осознала совершенную ошибку, а потому готова была принять все ее последствия, ведь теперь настала ее очередь жертвовать чем-то, а Косте необходимо было лишь согласиться с этим и позволить себе проявить уязвимость, признав неизбежность операции. И для Ани это решение не стало чем-то сложным, нет: как только она услышала обо всей серьезности травмы партнера, а затем и вовсе своими глазами несколько раз увидела, какую по-настоящему невыносимую боль тот испытывал, фигуристка твердо решила: ни о каком Чемпионате мира и речи быть не могло. Воронцову требовалась операция, и она готова была пойти на что угодно, лишь бы не видеть его столь же разбитым и потерянным, лишь бы он вновь мог спать без постоянной боли и просто чувствовать себя прежним.    – Я готова на все, Костя, – свободной ладонью Аня сжала его пальцы так, будто это было единственное, что могло удержать спортсмена в сознании и не дать ему утонуть в пучине страхов и сомнений. – И я буду рядом, пока ты сам не оттолкнешь меня. Ясно?   Воронцов ухмыльнулся одним только уголком губ, так легко, будто Аня только что не призналась ему в вечной любви и не сказала, что смогла бы навсегда попрощаться со льдом, закончить карьеру прямо в тот самый миг, выйдя к журналистам с официальным заявлением, если это потребуется, лишь бы никогда больше не видеть страданий близкого человека, облегчить его боль и вернуть блеск породнившимся глазам.    – Я не буду врать, Аня, – спустя несколько минут молчания подал голос Воронцов, чуть сощурив усталые и чуть мутные глаза. – Мне нужно время, чтобы все обдумать. В одиночестве.    Преображенской показалось, что ее ударили под дых, выбив остатки сознания – так болезненно и сильно, что ноги подкосились, а в глазах разом потемнело. Рука, и без того холодная и бледная, дрогнула еще сильнее, что, несомненно, не скрылось от внимания Кости, однако фигуристка продолжала стойко стоять, надев маску равнодушия и с вызовом глядя на партнера в попытке осознать услышанное.    – Когда будешь готов, – спокойно кивнула она, но спортсмен чувствовал: в душе ее что-то оборвалось, с терском разбившись о его совсем непривычный, леденящий тело и сердце холод.    Костя благодарно улыбнулся, но вышло не лучшим образом – на лице читалась все та же мучительная попытка безуспешно отыграть остатки стойкости и собранности, на смену которым давно пришли только отчаяние и боль. Когда Аня, чьи руки уже неконтролируемо начали подрагивать, поняла, что все перед глазами буквально размывалось от накативших слез, Воронцов только раздосадованно покачал головой, а затем притянул партнершу к себе. Фигуристка вцепилась в мягкую ткань его кофты, но так, чтобы не касаться поясницы и ненароком не причинить еще больший дискомфорт.    – Я сказал, что хочу, чтобы мы оба запомнили эту Олимпиаду не как что-то, что разрушило наши жизни, – он вдохнул полюбившийся запах ее шампуня, еще не выветрившийся из влажных после долгожданного душа волос. – Поэтому прошу об одном: пока мы здесь, ничего из того, что случилось, не должно сказаться на наших отношениях. Я все еще до безумия сильно люблю тебя, Аня, и всегда буду – признался он, поправив светлую прядь у лица и утерев застывшие в уголках глаз слезинки. – И я готов на все, чтобы сделать оставшиеся несколько дней здесь, в Турине, хоть немного похожими на то, о чем мы так долго мечтали. Но после…   – Хорошо, – перебила она. Моральных сил на то, чтобы услышать еще раз слова о том, что Косте необходимо было какое-то время наедине с собой, совершенно не осталось – Аня бы просто не вынесла этого вновь. – Я согласна.    С тех пор они оба выполняли негласные правила этого болезненного, но необходимого договора: Костя все так же заходил за Аней в номер, чтобы вместе позавтракать, а затем отправиться на пресс-конференцию или интервью, сжимал ее ладони в моменты, когда она волновалась или мерзла, привычно забыв перчатки в раздевалке, напоминал, чтобы партнерша не забывала пообедать или поужинать, а вечером провожал до двери комнаты. Преображенская же заботливо следила, что спортсмен дважды в день посещал врача и не забывал принимать лекарства, не снимал корсет и не перегружал спину, по возможности брала на себя общение с журналистами и давала Косте пространство для того, чтобы просто побыть наедине со своими мыслями и чувствами. И оба неизменно благодарили друг друга за поддержку и понимание, однако со страхом ждали приближения того момента, когда они переступят порог московского аэропорта и столкнуться с реальностью, в которой по-прежнему больше не будет, а продолжать делать вид, что все в порядке и дальше, станет просто невозможно.    И только печальный взгляд серых, умудренных тяжким жизненным опытом глаз продолжал день ото дня наблюдать за фигуристами, с грустью подмечая, что те отчего-то боялись признаться себе, что никакая боль не могла оказаться сильнее такой любви – всеобъемлющей и чистой. Ведь все становилось до иронии понятно в такие моменты, как этот – когда случайный взор натыкался на ставшую уже привычной, радовавшую отцовское сердце картину: Аня, с ногами устроившаяся на небольшом кресле салона самолета, укуталась в два пледа, один из которых спортсменка предусмотрительно забрала у партнера, шутливо объяснив это тем, что Воронцов все равно никогда не мерз, мирно спала на груди Кости, который, не в силах противиться не то усталости организма, не то своим же чувствам, прижимал фигуристку к себе, заботливо и нежно обняв тонкие плечи.

***

В аэропорту всех спортсменов сборной России и их тренеров встречала огромная толпа: каждый, от верных поклонников и вездесущих журналистов до родственников и друзей, считал своим долгом поприветствовать новоиспеченных чемпионов и участников Олимпиады, которые спустя долгие три недели вернулись в Москву, чтобы продолжить сезон и принести стране медали предстоящего Чемпионата мира. И пока Павел Александрович и Аня мило улыбались журналистам и рассказывали что-то о своих впечатлениях от возвращения домой и планах на будущее, Костя предпочел как можно быстрее забрать багаж – хотелось поскорее оказаться дома, принять душ и затем уснуть часов на двенадцать, забыв наконец обо всем и позволив изнуренному организму отдохнуть и отдышаться в этой бесконечной гонке.    – Все наладится, – послышалось доброе и заботливое откуда-то позади.    Воронцов оглянулся, удивленно оглядевшись по сторонам. Рядом стояла Виктория Андреевна, чьи искрящиеся, казавшиеся вечно молодыми глаза сияли пониманием и опытом, любовью к ученику, которого она знала еще со времен одиночного катания, будучи его неизменным хореографом и требовательным наставником. Потому, заметив, как спортсмен отягощено застыл посреди зала в ожидании чемоданов, которые вот-вот должны были пустить по ленте, Раевская сочла своим долгом подбодрить новоиспеченного чемпиона, который совсем не радовался такой важной и желанной победе.    – Ты выбирался и из худших передряг, Константин, – она встала совсем рядом, поравнявшись с Воронцовым и глядя куда-то вдаль с легкой мечтательной улыбкой. – А теперь рядом с тобой такая замечательная девочка.    Костя тихо усмехнулся.    Столько раз он поднимался с колен, восстанавливался после серьезнейших травм, когда врачи как один твердили: это конец, про спорт можно забыть. Однако теперь Воронцов отчего-то совсем не понимал, стоило ли вновь и вновь мучить и без того износившиеся суставы, перенапряженные мышцы и уставший разум изнурительными тренировками, когда главная медаль, два самых драгоценных и таких тяжелых золота Игр, уже были у него, как и все титулы мировых стартов. Чего ради тогда было нужно продолжать? И хотя ответ был очевиден и прост, признавать это Костя не хотел. Или просто не мог.    – Берегите друг друга, и все образуется. Вот увидишь, – Виктория Андреевна в последний раз улыбнулась ученику, а затем, коротко дотронувшись до его плеча, сняла с ленты сумку, не дав спортсмену опомниться и помочь – женщина всегда отличалась удивительной бодростью духа и легкостью.    И когда Воронцов очнулся от какого-то оцепенения, хореографа уже не было рядом, а он сам стоял в толпе пассажиров, искавших свой багаж среди сотни похожих чемоданов.    Выдохнув, спортсмен сделал шаг вперед – ему нужно было как можно скорее возвращаться к нормальной жизни. 

***

Стоило им оказаться на подземной парковке, телефон Ани тут же зазвонил. Она быстро достала мобильник из сумки и улыбнулась – это был отец, видимо только прочитавший ее сообщение о том, что они удачно приземлились и уже готовились забирать багаж. Виктор Петрович первым же делом поинтересовался, не нужно ли забрать дочь, и Преображенская, растерянно и немного смущенно глядя на Костю, стоявшего поодаль с тренером и Иваном Анатольевичем, покачала головой.    – Я вызову такси, – тише обычного проговорила она, а затем, ответив отцу что-то еще, сбросила вызов.    Когда фигуристка вернулась, Антонов передавал спортсмену папку с их документами, которые все это время находились у него на случай непредвиденных обстоятельств и необходимости применения медицинской страховки. И хотя Костя отказался от обследования в Турине, все понимали – он лишь неизбежно оттягивал необходимое, пока Максим позволял это делать, однако продолжать и дальше избегать полноценного осмотра и комплексных исследований в Москве более не получится.    – Завтра вечером я жду тебя во дворце, – строго напомнил Загорский, нахмурив брови. – И только попробуй найти хоть одну отговорку – я лично приеду и отвезу тебя к Максиму, как мальчишку.    Иван Анатольевич смерил племянника столь же красноречивым взглядом: несмотря на то, что Антонов всегда предпочитал оставаться в стороне от тренировочного процесса, предоставив это опытному и мудрому Павлу Александровичу, теперь он мог быть не чиновником Федерации или официальным представителем фигуристов, а ближайшим родственником, который по-настоящему беспокоился о благополучии и состоянии здоровья Кости. Но этот разговор Воронцова ждал чуть позже: уже в домашней обстановке и в компании Маргариты Сергеевны – Аня не сомневалась.    Театрально вскинув руки, Костя насмешливо ухмыльнулся, однако тут же был остановлен недовольным выражением лица тренера, не терпевшего шуток и халатности в отношении подобных тем, а потому спортсмен уже спокойнее и серьезнее кивнул мужчинам в знак согласия: конечно, он не собирался и дальше игнорировать боль в пояснице, не замечать которую даже под воздействием сильных лекарств было уже просто невозможно.    – Аня, – спустя пару минут разговора уже с доброй улыбкой и намного мягче произнес Иван Анатольевич. – Передавай родителям привет, а Татьяне – скорейшего выздоровления от нас с Ритой.    – Спасибо, – Преображенская благодарно кивнула в ответ и коротко улыбнулась.    Наконец, когда и Павел Александрович, и Антонов загрузили вещи в машины, что стояли по соседству, тренер в последний раз взглянул на учеников, а затем сделал шаг навстречу, чтобы обнять спортсменов на прощанье, следуя примеру Ивана Анатольевича. Фигуристка в очередной раз искренне и с присущей ей душевной открытостью поблагодарила Загорского за все, что он сделал для них, что неизменно оставался рядом в такое сложное время, и извинилась за то, что тот оказался втянут в столь неприятную и болезненную историю, но тут же была прервана недовольным взглядом – мужчина и слышать не хотел о последнем.    – Ты не должна извиняться, Анна, запомни, – повторил он слова, что однажды уже слышала спортсменка еще в Турине, когда лишь Павел Александрович, казалось, не осуждал ее решений и не пытался отговорить от того, чтобы уехать. – Никто из нас не знает, как повел бы себя, окажись он на твоем месте.    Аня тоскливо приподняла уголки губ и в последний раз сжала плечи тренера, благодаря советам и мудрости которого смогла избежать множества ошибок в течение этого долгого, трудного, но очень важного года.    Подойдя к Косте, Павел Александрович почти сразу переменился в лице: добродушие и какая-то особая мягкость, присущая мужчине только во время общения с Преображенской, сменилась особой отцовской серьезностью и даже строгостью, предельной требовательностью, уровень которой не уменьшился даже после победы на Играх, а только, казалось, возрос вместе с ответственностью, что теперь навсегда ложилась на партнеров вместе с титулом олимпийских чемпионов. Похлопав ученика по плечу, Загорский всмотрелся в чуть покрасневшие после недолгого сна глаза, а затем негромко спросил – так, чтобы Аня не слышала:   – Стоит ли мне волноваться?    И в этом вопросе читалось намного больше, чем простое беспокойство наставника о спортсмене, и Костя это прекрасно знал, потому как это он был первым, чье ледяное сердце растаяло перед заливистым смехом Ани и ее удивительно яркими, чистейшими глазами. Воронцов отчетливо видел: Загорский не проявлял снисходительности по отношению к фигуристке, однако позволял ей больше других, потому что знал – она справится и никогда не станет перечить, не посмеет ослушаться указаний тренера и сделает все, что в ее силах, чтобы не подвести команду и партнера.    – Нет, – уверено произнес Воронцов, глядя в сосредоточенное лицо Павла Александровича, пока Аня обнимала Антонова и смеялась в ответ на очередную шутку мужчины, что всячески старался отвлечь ее.    – Эта девочка доверила тебе свои страхи, Костя, свое здоровье и жизнь, – эти слова принадлежали уже не тренеру, но отцу, который искренне переживал за все, что происходило в последние дни между спортсменами. – Не подведи ее.    – Обещаю вам, – кивнул тот.    Стоило партнерам окончательно распрощаться с мужчинами, разъехавшимися по домам для долгожданного отдыха и короткой передышки, как Костя ловко подхватил чемодан Ани и направился в сторону автомобиля, который был припаркован чуть дальше – казалось, они приехали сюда так давно, когда все еще было совершенно иначе, будто проще, несмотря на груз огромной ответственности и неизвестности относительно участия в командном зачете, переживаний из-за заявленного контента и стабильности элементов. Теперь, после случившегося, это казалось совсем неважным и таким незначительным.   – Я закажу такси, – Преображенская замерла, как только они остановились возле черного внедорожника.    Костя лишь утомленно выдохнул и, игнорируя слова партнерши, открыл багажник.    – Перестань, – обернулся он, кивнув в сторону пассажирской двери. – Садись в машину, я довезу тебя.    Всю дорогу они молчали. Обоим нужно было обдумать так много, что слов не хватало – не теперь, когда Турин стал лишь очередным далеким воспоминанием, тоскливо резавшим по сердцу напоминанием о прошлой жизни, в которой у них не было статуса олимпийских чемпионов, однако был дом, надежное укрытие в виде самого дорогого человека и безусловной поддержки друг друга. Костя сосредоточенно следил за происходившим на еще пустой утренней трассе, а затем и на улицах города, пока Аня задумчиво наблюдала, как сменялись пейзажи за окном – величественные виды Турина вдруг превратились в столичную серость и утратили горную свежесть и запах свободы. После бесконечных дней в Италии все в родном городе стало казаться таким чужим и далеким – слишком громоздким, резким и шумным. Преображенская чувствовала, что здесь они словно оказались заперты в незримые рамки: пристальное внимание отечественной прессы, которая уже просила об интервью, давление со стороны Федерации, которая наверняка рассчитывала на них на Чемпионате мира, проблемы со здоровьем Кости и в состоянии матери Ани – все это напрямую сказывалось на физическом и душевном самочувствии спортсменов. Однако несмотря на это в мыслях Преображенской по-настоящему теперь звучало одно: «Мама». И потому дорога показалась ей невыносимо долгой: грязные снежные сугробы, серые многоэтажки, знакомые улицы – но все выглядело таким далеким от того льда, на котором еще вчера с такой легкостью и нежностью летали фигуристы…    – Поднимешься со мной? – тихо спросила Аня, когда машина заехала на территорию больницы, где уже несколько дней лежала женщина.    Воронцов, совершенно не удивленный подобным вопросом, однако в той же степени не готовый к нему, коротко кивнул: что бы там ни было, он всегда очень уважительно относился к Татьяне Григорьевне и искренней желал ей здоровья, стараясь помочь всеми возможными способами. Именно он достал лекарства из-за границы несколько месяцев назад, когда Аня случайно проговорилась о том, что купить их становится все сложнее, а цены только растут, и он же нашел врачей, которые теперь занимались лечением женщины. Но истинная причина крылась в другом: как бы Костя ни пытался доказать себе обратное, он все еще оставался безусловно предан партнерше и просто не мог позволить ей остаться одной в такой момент, привычно подставляя руку, на которую она всегда могла опереться и быть уверенной, что ее удержат. И потому от внимательных зеленых глаз не скрылось ни легкая дрожь, пробиравшая плечи, укутанные теплой тканью коричневого пальто, ни слезы, на миг застывшие в глазах фигуристки перед выходом из автомобиля.    Виктор Петрович уже какое-то время ждал их у входа в отделение, нетерпеливо прогуливаясь из одного конца коридора в другой в попытке скоротать бесконечно тянувшееся время. Усталый, с потемневшими от недосыпа глазами и чуть отросшей щетиной, что до этого всегда была гладко выбрита, он все же искренне и широко улыбнулся, стоило спортсменам показаться на пороге отделения. Мужчина крепко, по-отцовски несдержано обнял дочь, которая подбежала к нему, как только распахнулись двери лифта, – так, что Аня снова почувствовала себя маленькой девочкой в надежном кольце теплых рук родителя, защищавшего от любых опасностей и трудностей.    Больница встретила фигуристов резким запахом антисептика, многочисленных смешавшихся в воздухе лекарств и гулом спешных шагов медсестер и врачей в длинном, ярко освещенном коридоре. Белый свет бил в глаза, добавляя рези и дискомфорта, но несмотря ни на что Аня быстро перебирала ногами, почти бежала, удерживаемая лишь снисходительным взглядом отца и строгими лицами персонала, неодобрительно поглядывавшего на торопившуюся спортсменку, которая едва не нарушила привычное спокойствие и размеренность отделения. Наконец, уже перед самой палатой, Виктор Петрович остановил дочь, мягко коснувшись ее руки и призвав тем самым на мгновенье задержаться и послушать.    – Мама все еще выглядит ослабленной, – выдохнул он, опустив глаза – почти физически чувствовалось, сколько боли причиняли мужчине эти слова. – Но она очень ждет тебя. Вас обоих.    Аня кивнула, а затем, на мгновенье задержав руку на ручке двери и оглянувшись на Костю, что все это время стоял позади, будто оберегая и готовясь подстраховать и защитить, толкнула дверь.    Татьяна лежала на приподнятой кровати, совсем бледная и еще больше исхудавшая, подключенная к очередной капельнице, однако ее грудь вздымалась ровно и размеренно, а взгляд казался вполне осознанным и бодрым, почти привычно радостным и жизнеутверждающим. Преображенская замерла на пороге, не понимая, что ей делать дальше – она ужасно боялась, что отец не сказал ей чего-то, не желая напугать или расстроить, скрыл важные детали, не полностью назвал диагноз и утаил возможные осложнения… Однако додумать фигуристка не успела: женщина, увидев дочь, тут же широко улыбнулась – настоящей, живой улыбкой. Такой, какую с самого детства помнила Аня.    – Анечка! – воскликнула она.    Та быстро подошла, хотя казалось, что фигуристка неслась почти что бегом к больничной кровати, а затем, опустившись на кресло рядом, тут же сжала бледные руки женщины, на которых проступали мелкие венки и сосуды, а также многочисленные ранки, оставшиеся после катетеров, и уткнулась в ладони матери. Слезы тут же потекли по щекам Ани, но она чувствовала родное, настоящее и такое знакомое тепло, и этого было достаточно, чтобы весь ее мир снова встал на место, перестал казаться враждебным и ненадежным, вновь превратился из бесконечного кошмара и постоянной пытки во что-то светлое и принимающее – прямо, как добрые лучистые глаза Татьяны Григорьевны.    Костя безмолвно застыл в дверях. Он наблюдал за происходящим и не мог оторвать взгляда от открывшейся перед ним картины: две женщины, такие похожие и столь же различные во всем, одинаково хрупкие и бесконечно сильные, со сложными судьбами и яркими характерами, и одна из них – та, без которой он совершенно не мог более найти ни себя, ни единого смысла в этой серости жизни. В груди все сжалось так, что стало трудно дышать: осознание вдруг окатило ледяной водой, заставило Воронцова очнуться, а мысли – проясниться. Однако спортсмен знал: этот момент не принадлежал ему, а потому он не имел никакого права вмешиваться – только тихо наблюдать со стороны, не прерывая этой молчаливой гармонии, и ждать, когда они будут готовы впустить его в свой маленький и очень трепетный мир.    Татьяна подняла глаза, продолжая обнимать дочь, медленно и размеренно поглаживая ее то по длинным волосам, то по спине, и, глядя прямо на спортсмена, чуть кивнула, словно проговорив без слов: «Спасибо, что не дал ей оступиться». Воронцов кивнул в ответ – так же легко и ненавязчиво, в привычно сдержанной, но очень искренней манере, и впервые за долгое время позволил себе короткую улыбку.    В следующее мгновенье, стоило женщине отвести взгляд, тяжелая ладонь легла на плечо Кости – Виктор Петрович спокойно и со знанием кивнул в сторону коридора:   – Дадим им немного времени.    Спортсмен, лишь на секунду замерев у дверей в рефлекторном порыве беспокойства за Аню, будто не желая уходить и оставлять партнершу одну в такой момент, все же бесшумно вышел, отступив на пару шагов и прикрыв за собой дверь в палату, в которой теперь стало по-настоящему тихо: слышалось лишь чуть сбившееся дыхание фигуристки и размеренный писк аппаратов. Преображенская все еще отчаянно сжимала ладони матери в страхе, что если она отпустит их сейчас, то точно потеряет женщину насовсем – настолько измученной и бледной Татьяна выглядела, несмотря на искреннюю улыбку и явно улучшившееся состояние.    – Мам, ты так меня напугала… – слова вырывались рваными кусками, сбивчивыми отрывками путая мысли, которые, как Ане казалось еще пару часов назад, она наконец сумела хотя бы немного привести в порядок, узнав, что мать пошла на поправку. – Я… я чувствовала, что должна все бросить… что…    Но договорить Преображенская не сумела: слова комом застряли в горле, лишив возможности даже размеренно дышать, а голос надломлено дрожал. Татьяна Григорьевна посмотрела на дочь долгим, внимательным взглядом, словно вслушивалась не только в то, что говорила спортсменка, но и в паузы между путавшимися в эмоциональном порыве фразами, которые только подтверждали, насколько сильно запуталась Преображенская и как трудно ей давалось продолжать сохранять спокойствие все это время. В голубых глазах спортсменки отражались все многочисленные и болезненные чувства, что ей довелось пережить, казавшиеся такими близкими и реальными страхи и грузные мысли, вспоминать о которых Аня боялась до сих пор.    – Лютик, – наконец улыбнулась женщина, стиснув ладонь фигуристки. – Я знаю, папа все рассказал.    Слезы вновь подступили к глазам, а в горле встал очередной ком дрожи и надрыва: Преображенская так отчаянно страшилась, что мать осудит ее или скажет, что Аня должна была поступить иначе.    – Но послушай, – Татьяна же говорила с уверенностью и полным осознанием, будто это совершенно не она только что очнулась от страшной болезни, проведя без сознания почти двое суток. – Я видела вас, смотрела произвольную и просто не могла оторваться. Аня, это твоя жизнь, и ты сделала правильный, единственно возможный выбор – по-другому было нельзя.    Преображенская шмыгнула носом, а затем кивнула, поджав губы. Даже там, в Турине, стоя с чемоданом у самой двери номера, она знала, что мать сказала бы то же самое, будь у нее такая возможность, и это же твердил Виктор Петрович, несколько часов медленно и терпеливо разговаривавший с дочерью, объяснявший ей самым подробным образом специфику состояния Татьяны, ее диагноз и мнение врачей. Однако разум спортсменки оказался намного слабее ее чувств, души и сердца, что так ревностно рвались домой, в теплые объятия матери, а потому теперь она должна была смиренно принять последствия своей вспыльчивости и проявленной уязвимости.    – Я бы не справилась без него, не смогла бы… – прошептала она спустя пару минут, и голос дрогнул сильнее прежнего.    – Ох, Анютка, – рассмеялась женщина – так удивительно легко и ясно, словно давно уже знала исход этой ссоры, этого повисшего между партнерами непонимания и стены, вдруг так внезапно возросшей меж еще недавно самыми близкими людьми. – А он ведь любит тебя больше, чем что-либо еще, больше, чем спорт.    Аня замолчала. В груди стало так отчаянно больно, будто тысячи осколков вновь с жадной жестокостью впились в ее сердце, и в то же время внутри растеклось удивительно сладкое тепло – Преображенская не хотела давать себе поспешных надежд или тешиться иллюзиями, однако не поверить в слова матери не могла, или просто хотела, чтобы правда оказалось именно такой.   – Я знаю, – с горечью выдохнула она, поджав губы, на которых почти не осталось бальзама, отчего теперь отчетливо виднелись мелкие ранки. – А я чуть его не потеряла.    На лице матери не было ни укоризны, ни осуждения – только пристальная внимательность и тихая грусть за дочь, которая в результате так и не сумела по-настоящему порадоваться своей победе, не нашла в себе сил пережить долгожданный момент так, как должна была, как мечтала, потому что мысли были сосредоточенны совершенно на другом. И за это винила себя уже Татьяна.    – Мне так страшно, – честно призналась Преображенская, как-то слишком сковано и неестественно зажато пожав плечами, – что любое решение, какое бы я не приняла, все, что бы ни сделала – в результате это все равно окажется неверным.   Татьяна Григорьевна слегка кивнула, прекрасно понимая, о чем говорила дочь, но продолжала молчать, чувствуя, что прямо сейчас Аня нуждалась не в советах и словах утешения, а в том, чтобы ее просто выслушали: не прерывая и не обвиняя ни в чем, спокойно и тихо, потому как именно этого ей на самом деле не хватило в тот вечер, когда все вокруг пытались убедить Преображенскую в чем-то, совершенно не понимая, что ни капли рациональности и разумности не осталось – только желание поскорее оказаться с той, кто всегда был рядом, невидимой опорой стоя за спиной маленькой фигуристки и уже повзрослевшей чемпионки.    – Косте нужна операция, – прошептала спортсменка каким-то не своим голосом, будто для того, чтобы произнести эти слова, ей нужно было переступить через себя, окончательно надломить что-то внутри, впервые по-настоящему самой осознать истинный смысл этих слов. – Пока Максим еще ставит блокады, капает что-то от боли, но… – она тяжело выдохнула, запнувшись. – Каждый раз, когда он продолжает упорно твердить, что все в порядке, я вспоминаю, как вечером после произвольной нашла его в номере – такого безжизненного и отчаявшегося… И я так боюсь, мам, я так боюсь, что потеряю его, тебя, лед…    Преображенская замолчала, силясь сдержать рвавшийся наружу болезненный всхлип, стараясь прислушаться к собственному дыханию, как обычно делала на тренировках в моменты, когда что-то не получалось, чтобы хоть немного отвлечься и найти точку опоры в другом, монотонном, но успокаивавшем действии. Однако что-то все еще мешало ей, стояло поперек горла недосказанностью, горьким сожалением, которое необходимо было озвучить, несмотря на страх и попытки уговорить себя в обратном.    – Расскажи мне, Аня, – мать все еще крепко держала ладони спортсменки, но в голосе не слышалось ни капли настойчивости – только просьба, полная заботы, и материнская необходимость сделать все, чтобы облегчить страдания ребенка.    – Я словно все время кого-то бросаю, предаю, – фигуристка пожала плечами в обессиленном жесте и подняла глаза наверх, чтобы сдержать вновь накатившие слезы. – Тогда я чувствовала, что оставлю тебя, если останусь, его – если все-таки улечу. Я не знаю, как правильно, мам, просто не понимаю…    – Это в спорте есть «правильно» и «неправильно», милая, есть правила и последовательность шагов и элементов, – покачала головой женщина, проведя теплой ладонью по щеке дочери. – Выкатал дорожку на уровень – получил надбавку. А в жизни плюсов нет – есть только риски, на которые иногда нужно идти, и страхи, с которыми мы должны бороться.    Татьяна на мгновенье прикрыла синие глаза, будто прислушиваясь к какой-то слышной только ей далекой музыке. На лице женщины появилась счастливая улыбка, которая словно омолодила ее на несколько лет и вернула прежний легкий и прекрасный облик, разгладив морщины и забрав все тяготы.    – Знаешь, что я вспомнила? – вновь обернулась к дочери она, на что та только покачала головой. – Тебе было пять, и ты страшно боялась плавать. Мы тогда почти все лето проводили на даче, но ты никак не могла решиться зайти в речку глубже, чем по колено, хотя уже вовсю летала на льду и казалась совершенно бесстрашной. Помнишь?   – Помню, – поджав губы, кивнула Аня, и на глазах в который раз проступили слезы, но уже тихого и такого далекого беззаботного счастья. – Ты тогда сказала: «Плыть вместе никогда не будет так же страшно, как в одиночку».    – Страх – это лишь одна из форм любви, Лютик: ты боишься потерять то, что любишь, и это нормально. Было бы куда опаснее для вас обоих делать вид, что это не так.    – Но как… – Преображенская на мгновенье задумалась, подбирая правильные слова и пытаясь выразить свою мысль в полной мере. – Как не утонуть во всем этом?   Тогда Татьяна Григорьевна взглянула на запястье, на котором виднелся небольшой браслет с ее именем и возрастом – такой надевали всем пациентам, поступившим в больницу.    – Плыть медленно и знать, что позади всегда есть кто-то, – просто ответила она. – Ты должна научиться отделять то, на что можешь повлиять, от того, на что не можешь, Аня. На меня сейчас – не можешь, ведь ты не врач.    – Но я и не Костя…    – Конечно, нет, – негромко и по-доброму рассмеялась Татьяна. – И я не прошу тебя решать за него – влияй честностью и уважением, готовностью просто быть рядом в сложный момент. Признайся, скажи прямо и без утаек: «Мне страшно, но я здесь, с тобой». И дай ему право на страх, ведь он боится не меньше твоего, пусть и не признается в этом, потому что не хочет добавлять тебе забот.   Аня кивнула, опустив глаза. Татьяна видела: было что-то еще, что по-настоящему сильно заботило дочь, только вот она, будто переняв эту дурную привычку у партнера, не хотела признаваться в этом, чтобы не показаться слабой или уязвимой в момент опасности и риска.    – Ответь честно – не мне, а самой себе. Ты боишься, что, закончив карьеру, не сможешь больше быть собой?    Фигуристка замерла, резко вскинув глаза на мать – так, словно ее застали врасплох, болезненно ударили под дых, прекрасно зная при этом, куда именно целиться, чтобы нанести максимальный ущерб. И все же Аня хотела услышать, что скажет ей мать, а потому должна была признаться в том, что тревожило уже долгое время и было причиной их редких, но всегда очень болезненных и резких ссор с Костей на протяжении последних месяцев.    – Да, – спокойно кивнула Преображенская спустя пару минут тишины, когда сердце перестало биться в бешеном темпе, а ураган мыслей и порывистых обид стих внутри, оставив после себя только терпкий привкус горечи и сожаления на губах. – Ведь я еще так много не сделала...    – Конечно, – уголки губ Татьяны лукаво приподнялись, а в глазах показалась улыбка. – Ведь тебе двадцать лет говорили, что ты – это твой прокат, техническая оценка, компоненты, завоеванный титул. Но это не так, Аня. Ты – это смелая девочка, которая научилась плавать, хотя страшно боялась воды. Это волевая и храбрая девушка, которая смогла не бежать от страха, а собраться и докатать до конца в самый важный момент, не показав никому, что происходило внутри. Та девушка, у которой помимо сотен медалей и громких званий есть семья, любимый человек и дело всей жизни. И да, дочка, карьера – это важная часть твоего пути, однако это лишь один из множества отрывков, а ты сама – не роль, которую нужно продолжать играть, когда все вокруг рушится.    – Но если… – Аня тяжело сглотнула, будто не была готова почувствовать внутри пустоту от последующих слов. – Если мы уйдем на время – на сезон или даже на два… Сможем ли мы вернуться потом?   – Это будет только ваш выбор, – спокойно ответила женщина – так, словно все это было самыми очевидными вещами на свете, которые не понимала только фигуристка. – Лед, Аня, он никуда не денется, а вот спина Кости вряд ли выдержит даже подготовку к Чемпионату мира, несмотря на ту форму, которая есть у вас сейчас.    Преображенская безвольно прикрыла глаза и уткнулась лбом в плечо матери, по-детски желая спрятаться, найти укрытие от всех проблем, но все же очень аккуратно, чтобы не доставить дискомфорта и не задеть какой-то из многочисленных катетеров. Ладонь Татьяны легла ей на затылок, окутав родным теплом, и начала медленно перебирать светлые волосы.    – Иногда выигрывают те, кто вовремя берет тайм-аут.    – Я так устала, мам, – призналась Аня в том, о чем обычно никогда не говорили спортсмены, считая это постыдным.  – Значит, нужно остановиться. Позволь себе отдышаться, просто побыть вместе с Костей, рядом, только вдвоем, – продолжала тихо отвечать женщина, размеренно проводя рукой по мягким волосам дочери. – Вам обоим нужно прожить это, чтобы восстановиться по-настоящему, дать себе право все обдумать и пожить в реальности, в которой вы просто любите друг друга, а не гонитесь за Олимпиадой, медалями и бесконечным режимом. И осознать в конце концов, что этого будет вполне достаточно, чтобы быть счастливыми.    – Та говоришь так, словно все уже знаешь, – коротко улыбнулась Аня.    – Я просто прожила на пару десятков лет больше, – рассмеялась Татьяна Григорьевна в ответ.    Взгляд фигуристки стал светлее, ярче, а уголки губ тронулись в короткой спокойной улыбке. Аня не знала, сколько еще они просидели вот так, держась за руки и слушая размеренное дыхание друг друга, свидетельствовавшее о том, что теперь обе были в порядке, но в какой-то момент заметила, как мать закрыла глаза – усталость и эмоциональный всплеск все же взяли свое, победив истощенный болезнью организм. Преображенская заботливо поправила одеяло и аккуратно убрала выбившуюся светлую прядь со лба Татьяны, чуть задержав ладонь у лица женщины – на секунду дольше, чем бывало обычно. А затем неспешно подошла к двери, оглянувшись уже у самого порога: монитор размеренно мигал зеленым, показывая пульс и давление Татьяны Григорьевны, а лицо матери казалось действительно спокойным и расслабленным, что придавало уверенности. Наконец Аня почувствовала, что внутри впервые за долгие несколько дней появилось чуть больше воздуха, а дышать стало легче, чем прежде, потому как привычная уже тяжесть вдруг спала с груди.    В коридоре ее все так же ждали отец и Костя. Заметив дочь, Виктор Петрович поднялся с небольшого диванчика и подошел ближе, одним только взглядом спрашивая, как чувствовала себя мать.    – Спит, – мягко улыбнулась Аня, благодарно сжав руку отца в ответ.    Воронцов, не произнесший ни слова, задумчиво стоял позади, прокручивая в памяти недавний разговор с Виктором Петровичем. В коридоре пахло едким дезинфицирующим средством и дешевым кофе из автомата, что пили некоторые посетили, желая хоть как-то взбодриться после бессонной тяжелой ночи, полной волнений и неизвестности. Слабый свет зимней столицы пробивался из окон, часть из которых были завешаны плотными жалюзи.    Первые минуты, стоило двери палаты закрыться за спортсменкой, они молчали: Костя сложил руки в карманах спортивной ветровки сборной, слишком легкой для промозглого февральского дня и московского снегопада, и пытался держать спину ровно, хотя напряженные плечи без слов выдавали боль в пояснице, которую уже почти сутки не удавалось снять ни одним лекарством или уколом, что сильно беспокоило Максима и заставляло тревожиться самого спортсмена. Виктор Петрович же, усталый, с какими-то несвойственно резкими чертами лица разглядывал происходящее за пределами больницы, сосредоточенно глядя в окно. Силуэт его казался непреклонным, но плечах была заметна усталость – столько дней, бессонных ночей, полных тревог и переживаний не только за жизнь и здоровье жены, но и за дочь, ее прокаты и состояние в такой сложный момент.    – Думаю, мне стоит подождать внизу, – выдохнул спортсмен.    Мужчина обернулся: взгляд его серых глаз был прямым, привычно сдержанным, однако в глубине светилась теплая человечность и понимание, а потому Виктор Петрович только покачал головой в ответ на слова Воронцова.    – Останься, – он произнес это достаточно твердо, и в голосе прозвучала знакомая нота приказа – будто Павел Александрович вновь что-то громко командовал из-за борта скользившим в холоде арены фигуристам.    Несколько секунд они молчали: Костя только кивнул и застыл на том же месте, где стоял до этого, теперь сложив руки на груди и вновь погрузившись в свои мысли, – а затем Виктор Петрович все же сказал то, что никак не выходило из головы:   – Я вижу, как ты любишь ее.     Спортсмен только криво улыбнулся, поднял глаза, смело и прямо всмотревшись прямо в лицо мужчины, а затем тихо произнес в ответ: «Больше, чем способен понять».    Преображенский чуть заметно нахмурил брови, вновь вернувшись к прежнему занятию – он внимательно наблюдал за прохожими, за бешеным ритмом Москвы и бесчисленными машинами, проносившимися по широким проспектам, пока здесь, в отделении интенсивной терапии, врачи так же стремительно бежали к палате пациента, чтобы спасти чью-то жизнь. Или потерять пациента навсегда.    – И она чувствует то же, Костя.    Услышать подобное от Виктора Петровича было настолько неожиданно, что Воронцов вдруг ощутил, как в груди что-то сжалось, выталкивая наружу все, что копилось долгие дни, разрушая преграды, удерживавшие сотни вопросов и тысячи сомнений относительно их будущей карьеры и совместной жизни, отношений, – то, о чем старательно пытался не думать во время Игр спортсмен, чтобы не отвлекаться на лишнее, но в то же время то, о чем он никогда не забывал по-настоящему, лишь на время отпуская и заменяя другими мыслями.    – Иногда мне кажется, что Аня не осознает до конца, на что соглашается, – произнес Костя, и сам немного удивленный подобному откровению, однако сбитый происходящими с ними событиями и нуждавшийся в мудром наставлении. – Ей и без того пришлось вынести слишком многое рядом со мной: сперва мы начинали все с начала, затем – та авария, постоянные разногласия, теперь – Турин, моя спина… – Он нервно усмехнулся и покачал головой, коснувшись переносицы, желая хоть немного унять давление на глаза, которое усиливала головная боль: – Может, ей было бы легче без всего этого.    Виктор Петрович слушал внимательно и молча, однако так ни разу и не взглянул на спортсмена, пока тот говорил, будто боялся сбить того, нарушить то доверие, благодаря которому Воронцов осмелился говорить так откровенно.   – Ты действительно так думаешь? – наконец обернувшись и сделав пару шагов навстречу Косте, спросил мужчина, на чьем правильном лице не считывалась ни одна эмоция.    – Да, – голос Воронцова дрогнул, однако он говорил правду. – Я не знаю, сколько еще смогу кататься, Виктор Петрович, и смогу ли вообще, а для Ани это вся жизнь. Я не имею права тянуть ее вниз, когда ее карьера получила второй шанс. Она необыкновенная фигуристка и еще более талантливая парница, способная добиться намного большего в будущем.    Лицо мужчины на мгновенье посветлело от гордости за дочь: он до сих пор не мог осознать, что его малышка, его Лютик, сумела стать олимпийской чемпионкой – двухкратной победительницей Игр, как и мечтала с самого детства, когда мужчина впервые привел ее на каток. И Виктор Петрович больше всего сожалел, что этот триумф был омрачен столь сложной ситуацией со здоровьем Татьяны, однако с нетерпением ждал, когда дочь наконец расскажет ему все в самых красочных и точных подробностях, ведь, что бы там ни было, именно он был ее самым преданным и главным фанатом, первым зрителем и неизменным поклонником, который с неподдельным интересом разглядывал каждую фотографию, пересматривал видео, присланные Аней из Турина, следил за открытыми тренировками и смотрел все интервью и пресс-конференции, чтобы хотя бы так быть рядом.    И все же Костя говорил о другом, и Виктор Петрович понимал его в этом, как никто другой.    – Знаешь, когда Анечка родилась, мне было тридцать два, – он глубоко вздохнул, возвращаясь в воспоминаниях к одному из самых сложных времен в жизни. – Она была настолько долгожданным и желанным ребенком, что, стоило мне взять ее на руки, я страшно испугался. Боялся, что не справлюсь, что подведу ее, – он на мгновенье замолчал, и голос его стал тише, а на губах появилась спокойная полуулыбка. – Но потом понял: ей нужен не идеальный отец, а тот, что просто будет рядом и никогда не оставит.    Воронцов, внимательно вслушивавшийся в рассказ, безусловно ценивший все то, чем решился поделиться с ним Виктор Петрович, поднял глаза. Мужчина видел, что Костя отчаянно пытался подобрать слова, но те все никак не шли, предательски застряв где-то в горле и лишив возможности говорить, а потому все так же размеренно добавил:    – Она выбрала тебя, Костя. Не медали, не славу и даже не лед – тебя.   Казалось, эти слова врезались в спортсмена глубже любой боли, отпечатавшись на изрезанном сердце, и рука вдруг дрогнула от этого осознания. Горло перехватило, и он отвернулся, чтобы скрыть этот внезапный приступ слабости.    – Я не хочу, чтобы ей пришлось выбирать между мной и мечтой, – чуть позже прошептал он, однако Виктор Петрович отлично расслышал все сказанное.    – Только вот, – тихо усмехнулся мужчина, – она уже сделала выбор. И ты можешь либо принять его, либо отказаться от Ани навсегда.    В коридоре вновь повисла тишина – только где-то за дверью раздавались отголоски едва слышного голоса спортсменки, которая что-то рассказывала матери. Костя вновь отвел взгляд, будто осознание казалось тяжким грузом на чаше весов, хотя решение уже давно было принято, ведь он ни за что не смог бы отказаться от Ани – ни сейчас, ни когда-либо еще.    – Я люблю ее так сильно, что боюсь причинить еще больше боли, – он откинул тяжелую голову на холодную белую стену, но даже это не помогло унять нараставший треск в висках.    – Вот и держись за это, – Виктор Петрович вновь обернулся в сторону окна. – А остальное пусть идет своим чередом.    «Своим чередом», – эхом проносилось в мыслях спортсмена.    Осознать произошедшее все еще было трудно, потому как слишком многое навалилось на них обоих, и теперь партнеры просто не понимали, как справиться со всем и не сломаться окончательно, не потерять себя и друг друга в этом океане безумия и обид. Казалось, что решения, которые они оба должны были принять, стоили им карьеры, привычной, годами налаживаемой жизни, могли в одну секунду разрушить судьбу и перечеркнуть прошлое, оставив некогда великих фигуристов ни с чем, – и Костя отчаянно нуждался в том, чтобы взять паузу и просто обдумать все еще раз. Впервые за долгие годы ему необходимо было уехать, сбежать, остаться наедине с мыслями, чтобы разложить все по местам после того урагана, что нещадно прошелся по его потерянному разуму и искалеченному сердцу, просто помолчать в тишине без боязни быть увиденным кем-то. И Воронцов боялся только одного: что в этом хаосе осколков надежд и руин прежней силы он не найдет самого себя.    – Спасибо, – тихий голос вырвал спортсмена из тяжелых размышлений, и он немного расфокусировано и чуть медленнее обычного поднял глаза, встретившись с кроткой улыбкой на светлом лице партнерши.    Кивнув, Костя протянул Ане теплое пальто, что лежало позади на небольшом больничном диванчике. Он понятия не имел, что им делать дальше, однако одно было ясно точно – вещи спортсменки все еще лежали в багажнике его машины, а потому, что бы не решила Преображенская, им необходимо было спуститься на парковку.    Что-то быстро объяснив отцу и поджав губы, фигуристка вернулась к партнеру. В лифте они ехали молча: ни один из них не мог найти в себе сил, чтобы сказать хоть что-то, потому как любое слово казалось таким неподходящим, произнесенным невовремя и неудачно – каждый мучительно тихо размышлял о разном, и впервые за год совместной работы они не чувствовали, что были командой. Так, словно вернулись в прошлое и вновь стали совершенно чужими друг для друга.    Костя шел привычно быстро и уверенно, и Преображенской приходилось сжимать зубы, чтобы не окрикнуть его – внутри все будто пылало от безысходности и пустоты, сжималось от необходимости дотронуться, почувствовать тепло родного тела, колкость слегка отросшей щетины, ощутить жар лукавых глаз, готовых снова и снова отвоевывать ее у всех, укрывать от целого мира. Но вместо этого Аня продолжала спешно перебирать ногами, пока сердце рвано стучало, а губы тихо подрагивали не то от внезапного озноба, не то от волнения.    Наконец Воронцов остановился, оглянувшись на партнершу, что шла позади. По одному только растерянному взгляду ее глаз, по тому, как все это время Аня неосознанно ломала пальцы и боялась даже заговорить, Костя все понял – ему не нужны были ни объяснения, ни извинения, ни что-либо еще, ведь решение спортсменки было известно заранее, и винить в этом Аню он не хотел. Едва ли он сам выбрал бы иной путь.    – Я… – начала она, однако запнулась, стоило поднять взгляд и посмотреть на внимательное, но отчего-то непривычно отстраненное лицо Кости, на котором теперь виднелась маска спокойствия. Губы Преображенской вновь дрогнули, когда она в полной мере смогла понять, что перед ней стоял тот самый Воронцов, какого она встретила год назад – холодный, собранный и совершенно разбитый. – Спасибо, что ты все еще рядом.    Это все, что фигуристка сумела выдавить из себя – остальное звучало бы, как жалкая мольба, бессмысленная попытка обернуть время вспять, исправить то, что разбилось между ними, когда она закрыла за собой дверь номера в Турине.    – Будь с матерью, – голос Кости звучал понимающе и ровно, так, словно она уезжала к родителям на ночь, а не уходила на неопределенное время.    Преображенская кивнула, не замечая, как дрожь все сильнее начинала пробивать ее тело, а ноги – подкашиваться, не в силах совладать с эмоциями, взявшими верх. Сказка, что они старательно выстраивали последние два дня в Турине, решительно притворяясь, что между ними было прежнее взаимопонимание и удивительная для других гармония, с оглушительным звоном разбилась, как только спортсмены переступили порог аэропорта. И чувство вины с новой силы накрыло Аню, пока та наблюдала, кусая губы и старательно сдерживая слезы, как Костя медленно выгружал ее вещи из багажника и искал глазами машину Виктора Петровича, чтобы переложить тяжелые чемоданы.    – Прости, что не смогла стать твоей опорой в нужный момент, – прошептала она, рассеяно глядя в широкую спину спортсмена.   Воронцов удивленно оглянулся, не расслышав некоторых слов, а затем, увидев, как одна единственная слеза все же упала куда-то на бетонный пол подземной парковки, порывисто отложил вещи и захлопнул багажник, в два шага сократив дистанцию, которая отчего-то ощущалась физически болезненной. Он покачал головой и с силой прижал Аню к себе: видеть то, как в который раз плачет фигуристка, было столь же невыносимо, как терпеть не прекращавшуюся уже сутки боль в пояснице, но разница заключалась лишь в том, что страдания Ани забрать себе он не мог. И потому, уткнувшись в ее макушку и осторожно проведя рукой по спине, Костя тяжело выдохнул, оставив короткий поцелуй на волосах партнерши.    – Мы обязательно все обсудим, я обещаю, – тихо проговорил он, чувствуя, как сердце мучительно сжалось внутри. – Но позже. Нам обоим нужно время.

***

Спустя пару дней Татьяну Григорьевну выписали из больницы, назначив при этом ежедневные капельницы и уколы, а также увеличив дозу постоянных лекарств, но уже вполне здоровую и жизнерадостную. Женщина буквально светилась от счастья в момент, когда под руку с мужем переступала порог серой клиники и возвращалась в родную уютную квартиру, совершенно опустевшую без легкой руки хозяйки. Виктор Петрович же мог вновь приступить к работе, о которой напрочь забыл за эту долгую неделю, пока ухаживал за женой, потому как теперь дома рядом с Татьяной все время находилась Аня: она толком так ничего и не объяснила, не назвала причину их с Костей довольно странного поведения, но родители не стали настаивать, видя, что дочери и так все это давалось нелегко.    Однако неделя прошла так быстро, что Преображенская едва заметила, как день за днем сменялся в календаре, пока не получила очередное сообщение от Алисы, в котором подруга беспокоилась и предлагала увидеться, чтобы Аня могла хоть немного отвлечься от череды приема таблеток и бесконечного сна, который был так необходим измотанному организму: Максим только качал головой и продолжал настаивать на медицинском обследовании, однако спортсменка упрямо повторяла, что дело было в большом количестве стресса и чрезмерных нагрузках. Взглянув на дату, фигуристка обомлела: столько времени прошло с их с Костей последней встречи, что внутри все спирало. Преображенская, как бы не пыталась убедить себя в обратном, чтобы успокоиться, скучала – так сильно, что первые три ночи просто не могла уснуть и до самого утра ворочалась в кровати, отчего-то ставшей такой неуютной без Воронцова и его крепких объятий.    Однажды ночью, когда бессонница вновь одолела фигуристку, а воспоминания и тревожные мысли все никак не хотели оставлять ее, Аня тяжело выдохнула и устало закрыла глаза – она больше так не могла. В памяти все чаще всплывали моменты из прошлого, стоило только чему-то незначительному напомнить ей о Косте: то знакомой песне из плейлиста спортсмена, звучавшей утром по радио, что слушала Татьяна, то небольшому фиолетовому чемоданчику с коньками и тренировочной формой, стоявшему где-то в углу ее гардеробной, что так часто заставлял задуматься о возвращении на лед, то какой-то нелепой шутке отца, которая вызывала прямые ассоциации с партнером. Все вокруг, казалось, было так сильно и крепко связано с Воронцовым, что Аня уже не могла представить жизни без него, и это ранило.    Стараясь отвлечься от навязчивых мыслей, Преображенская открыла свой профиль в соцсетях. Однако и там странно было бы искать чего-то, не связанного со спортсменом, потому как на последних нескольких снимков в аккаунте помимо самой Ани был и Воронцов: вот он крепко обнимал ее за спину, чуть приподняв надо льдом после произвольной программы командного зачета, вот – надежно держал фигуристку одной лишь рукой на поразительной высоте во время открытой тренировки. Даже те снимки, на которых была изображена только Аня, так или иначе были связаны с ним: Костя часто фотографировал партнершу, пока та не видела, или ждал где-то рядом, строя забавные рожицы за кадром и вызывая улыбку у задумчивой и сосредоточенно позировавшей спортсменки. Открыв последний пост, посвященный победе в командном зачете, Преображенская печально вздохнула: никто из них так ни разу и не посмотрел фотографии с личных соревнований и не нашел в себе сил поблагодарить зрителей и тренеров в социальных сетях, что не осталось не замеченным. Поклонники все чаще задавались вопросом о том, все ли было в порядке со здоровьем спортсменов и в их отношениях, а журналисты настойчиво разрывали телефоны партнеров даже после достаточно резких отказов со стороны Кости и непрерывного молчания от Ани.    Листая ленту в попытке найти что-то более занимательное, чем сияющая улыбка Воронцова, и хотя бы на несколько минут отстраниться от тяготивших ее мыслей, спортсменка наткнулась на очередное видео – такое, каких видела уже сотни с момента Олимпийских игр, ведь зрители продолжали восхищенно обсуждать прокаты всех российских спортсменов. И уже порываясь перелистнуть его, Аня вдруг задержалась, когда экран вспыхнул плавно сменявшими друг друга кадрами: этап Гран-при России в начале сезона и блеск ее неуверенных глаз во время самого первого и такого волнительного старта в новом статусе, досадное, но очень дорогое обоим серебро чемпионата России, затем – международная серия стартов, во время которой они показали невероятный прогресс и смогли выиграть все, включая финал серии Гран-при, после – оглушительный триумф чемпионата Европы, ставший главной заявкой на победу в сезоне, и наконец – счастье Турина. Медали, падения и взлеты, гул аплодисментов, смех партнеров и сияющие глаза обоих на интервью после командника, молчаливая поддержка перед выходом на лед. Между кусочками видео мелькали и фотографии из аккаунтов спортсменов – с арены и из жизни вне ее: в самолете, на сборах, в парке у дворца с кофе в стаканчиках, с наушниками на шее, но всегда вместе, неизменно рядом. Под тихую музыку лица фигуристов казались почти чужими, забытыми отражениями, которые оба когда-то видели в зеркале – по-настоящему счастливые, свободные, светлые и открытые.    Аня порывисто заблокировала телефон, отложив его куда-то в сторону. Дышать становилось тяжелее с каждой секундой, а потому она тихо хватала ртом воздух, стараясь сдержать рвавшиеся наружу слезы, чтобы не разбудить родителей, уже давно мирно спавших в соседней комнате.    – Господи… – прошептала она, пытаясь быстрее смахнуть слезы с лица, чтобы как можно скорее успокоиться, ведь за каждым этим кадром стояло так много: бессонные ночи, полные волнений и неизвестности, травмы и ссоры, неудачи и поражения, крики, срывавшиеся на отчаянные просьбы, и наконец молчание, что казалось теперь больнее любого падения.    Она откинула голову на спинку кровати и поджала ноги к груди. Сердце все еще билось так, словно Аня только что откатала произвольную программу, хотя на самом деле всего лишь вновь увидела его лицо.    Так прошло еще несколько дней – суматошных, полных забот о матери и попыток разобраться в себе и своих чувствах, но настолько пустых и однотонных, потерявших любой цвет без Кости, что фигуристка в конце концов просто перестала считать, сколько раз она порывалась позвонить, но отчего-то останавливалась в последний момент.    Очередное утро не принесло никаких сюрпризов, не стало особенным. Преображенская привычно рано открыла глаза, хотя спала всего несколько часов, потому как все еще не могла нормально уснуть и уже думала о том, что, возможно, стоило бы попросить у Максима какие-нибудь таблетки от бессонницы, иначе скоро она превратится в бледную уставшую тень. В комнате все еще было темно, как и за окном, и только тонкая блеклая полоска от света фонаря пробивалась сквозь неплотно и наспех задвинутые шторы. Аня потянулась к тумбочке, чтобы проверить, сколько времени было, как экран телефона вдруг вспыхнул, и фигуристка даже сквозь пелену полусна разглядела непрочитанные сообщения. Рука сама потянулась – вверху светилось знакомое имя. Чат открылся, напомнив о все еще непривычно натянутой последней переписке:   Костя, 9:18: Как мама?    Аня, 9:27: Лучше Передает тебе привет   Костя, 9:29: Ты спала?   Аня, 9:29: Да   Аня, 13:42: Как твоя спина? Что говорит Максим?   Костя, 13:43: Все в порядке   Аня долго смотрела в экран, пока слезы медленно наворачивались на глаза от осознания того, что они сами день за днем рушили то, что так долго и трепетно оберегали и защищали от всего мира, а теперь просто бросили на произвол судьбы. Между ними не осталось ни привычного тепла, ни дарившей счастье уверенности, ни даже попытки настоящего разговора – только сухие формальности и какое-то тяжелое чувство обязательства друг перед другом, остаток той привычки, что когда-то грела все внутри. Костя продолжал звонить каждый вечер, но все это было похоже на какую-то партнерскую обязанность, а не на искреннюю любовь, и потому обычно они просто молчали в трубку по несколько минут, совершенно не понимая, что сказать друг другу после всего случившегося.    Наконец Аня быстро набрала:   «Костя, я скучаю»   Застыла. Сердце вновь заколотилось так, будто каждое слово могло безвозвратно изменить жизнь, сломать обоих окончательно и навсегда развести их пути, заставив забыть обо всем, что связывало их как партнеров на льду и за его пределами. Преображенская вновь посмотрела на короткую строку – и тут же стерла все написанное, сочтя это абсолютной глупостью и недопустимой дерзостью после данного Косте обещания дать ему время и не торопить события.    «Нам нужно поговорить» – напечатала она быстро, поддавшись какому-то очередному порыву страха. Но тут же вновь удалила сообщение, подумав о том, как глупо это выглядело в контексте того, что происходило – конечно, им нужно было поговорить, но готов ли был к этому Воронцов?    Телефон оказался эмоционально отброшен куда-то на пустовавшую вторую половину кровати, которая за ночь так и осталась нетронутой, а подушка выглядела так, будто наволочку на ней только выгладили. Аня опустила глаза и обессиленно закрыла лицо ладонями.    «Мы ведь должны говорить друг с другом! – беспрестанно крутилось в голове спортсменки. –Мы же партнеры! Но он кажется таким чужим, совершенно незнакомым… Или это я стала той, кто сделал его таким?»   Однако ответа на свои вопросы она так и не нашла – или не могла найти в одиночку, не узнав ни о чувствах Кости, ни расспросив о его мыслях у него самого. Вместо этого Аня только нехотя свесила ноги с кровати и поднялась – родители наверняка уже ждали дочь на кухне, потому как в комнату все сильнее начинал пробиваться запах свежесваренного кофе, которое каждое утро пил Виктор Петрович, и чего-то сладкого: вероятно, Татьяна Григорьевна вновь взялась за выпечку и теперь готовила очередные булочки по найденному накануне рецепту.    И стоило фигуристке переступить порог спальни, едва не закрыв за собой дверь, как телефон вновь тихо завибрировал. На мгновенье застыв, Аня покачала головой, решив, что это, должно быть, очередное пустое уведомление или сообщение, на которое она может ответить позже, однако тут же пришло еще одно. Тогда Преображенская с надеждой обернулась и, прикрыв дверь в комнату, медленно и с осторожной, несвойственной ей нерешительностью подошла к кровати, будто боясь разочароваться в своих догадках. И все же короткая улыбка тронула на мгновенье ее лицо – экран светился сообщениями от Кости.    Это были всего три слова: «Ты в порядке?».   Фигуристка безвольно села на кровать и уставилась в экран. Ей хотелось сказать так много, потому как она ощущала, что эти простые слова разрывали ее изнутри, заставляя трепетать остатки живого: в сообщении читалась и былая забота, которой была окружена Преображенская каждую секунду, когда партнер находился рядом, и осторожность, присущая обоим теперь, и несвойственный спортсмену страх, который не покидал и Аню с самого момента их расставания в больнице после возвращения из Турина. И еще – стена, первый кирпич в фундамент которой заложила она сама.    Однако было еще кое-что, что заставило сердце дрогнуть.    Костя, 7:48: Я все время думаю о тебе   Аня прикрыла глаза. Почти физически она чувствовала, как в другой части огромной столицы Костя точно так же сидел с телефоном и молчал, потому как не понимал, как переступить через эту ссору, начала и конца которой не мог найти ни один из них, ровно как и отыскать в себе силы, чтобы просто закончить все это разом.    Она нерешительно напечатала: «Я тоже»   Палец почему-то застыл в сомнении рядом с кнопкой «Отправить», и Аня порывисто стерла все, что написала до этого, напечатав вместо этого короткое и удивительно нехарактерное для нее: «Да. Все хорошо»   Экран погас – как и сердце спортсменки. Преображенская прижала телефон к груди, чувствуя, как внутри что-то надломилось от осознания совершенного только что: Костя все еще был рядом – даже если вот так, почти молча, пусть хотя бы пару раз в сутки, но он оставался с ней, несмотря ни на что. И та глупая боязнь, которой она продолжала поддаваться, словно ребенок, обиженный на что-то, только увеличивала дистанцию между ними, а потому Аня быстро зашла в диалог и добавила два слова, которые показались ей наиболее честными и правдивыми: в этот раз она не могла позволить себе допустить ошибку, а потому сделала то, чего так отчаянно просило сердце. 

***

Костя сидел на высоком барном стуле, глядя на промозглый февральский пейзаж за окном. Огни оживавшего с утра города становились все ярче, а шум, доносившийся с переполненного шоссе – сильнее. Перед спортсменом стояла большая тарелка, полная разнообразной еды, однако аппетита совершенно не было. В квартире уже который день было непривычно тихо, темно и пусто: по утрам не слышалось торопливых шагов Ани, что бегала по дому в поисках очередной потерянной вещицы, днем тишину не разрезал ее задумчивый голос, рассказывавший о чем-то с восхищением или сомнением, вечером – пустота лишь отдавала в виски звоном счастливого заливистого смеха партнерши, навсегда врезавшегося в память. Теперь же здесь остался только сам спортсмен и глухое бездушное тиканье часов, от которого становилось только хуже.    Телефон лежал рядом с нетронутым завтраком. Костя смотрел на мобильный так, будто это могло стать последним, что связывало их: за эту неделю он набирал сотни сообщений – и столько же раз их стирал, порывался позвонить, но зачем-то останавливал себя, предпочитая сухие односложные вопросы, ставшие для обоих иллюзией общения и попыткой убедить себя в том, что Аня была в порядке и просто нуждалась во времени с родителями.    Именно об этом он решился спросить партнершу теперь. Коротко, осторожно – Воронцову казалось, что любое лишнее, более эмоциональное слово было способно оттолкнуть ее еще дальше, и тогда Костя потерял бы ее уже навсегда.    Минуты тянулись бесконечно.  Спортсмен встал, прошелся по комнате, устало прикрыв лицо руками и поджав сухие губы, а затем вернулся к барной стойке – сердце билось так, словно он выходил на олимпийский лед перед произвольной программой, что должна была решить его судьбу, а не сообщал Ане довольно привычные еще не так давно вещи.    Костя набрал еще одно сообщение – поддавшись порыву и необходимости сказать ей, напомнить о том, что он все еще так болезненно сильно любил, что внутри все сжималось, а ноги отказывались держать и слушаться.    Наконец телефон завибрировал в ответ. Воронцов тут же взглянул на экран, стараясь не тешить себя пустыми надеждами:   Аня, 7:50: Да. Все хорошо   Костя рассмеялся – так хрипло, сдавленно, что в следующую секунду смех перешел в кашель, с силой рвавший грудную клетку изнутри. Он прикрыл покрасневшие от недосыпа глаза и сжал непрестанно гудевшие уже несколько дней виски. «Все хорошо» – это была фраза, за которой скрывалась правда, заключавшаяся лишь в одном: на самом деле, все безвозвратно рушилось уже вторую неделю, но почему-то они не решались посмотреть правде в глаза. И от этого хотелось кричать, выть, швырять все вокруг в эмоциональном порыве гнетущей злости только чтобы доказать ей, самому себе, что они поступали глупо и опрометчиво.    Однако пальцы сумели напечатать лишь короткое и равнодушное: «Понял». И Воронцов уже почти отправил сообщение, как вдруг на экране высветилось нечто столь неожиданное, что спортсмен не сразу поверил своим глазам, схватившись одной рукой за столешницу и чуть не расплескав остывший горький кофе, что оказался в опасной близости от края.    Аня, 7:51: Я скучаю   Спортсмен уронил голову на грудь и впервые за неделю почувствовал, что где-то внутри все еще осталось немного тепла – мягкого, но живого, горевшего тусклым огоньком надежды на то, что они еще могли все изменить. 

***

Сумерки уже постепенно сменялись ночной темнотой и холодом, когда внедорожник Кости свернул с просторной и почти опустевшей в позднее время трассы к знакомым высоким воротам загородного дома Антоновых, за которыми его ждал забытый покой и ощущение дома, заботы и семейного тепла. Снег под колесами глухо хрустел, а где-то на крыльце горела небольшая желтая лампа, оповещавшая о том, что хозяева кого-то ждали, как и большие окна, неярко и по-домашнему светившиеся в густоте сада. Дом пах смолой и чем-то сладким: Маргарита Сергеевна, кажется, пекла пирог, запах которого ощущался уже у самого порога. Иван Анатольевич открыл дверь еще до того, как Костя поднялся по ступенькам: как всегда, заметил из окна и вышел, чтобы лично поприветствовать племянника, с которым не виделся с самого возвращения в Москву – тот лишь каждый день обещал заехать, но так и не находил в себе сил выйти из квартиры, пока Маргарита Сергеевна не пригрозила ему, что в таком случае лично заедет навестить безответственного спортсмена. И Косте пришлось сдаться.  – Ну, заходи, – сказал Антонов просто и по-доброму заботливо, положив тяжелую ладонь на плечо племянника в приветственном жесте. – Мороз сегодня такой, что пришлось топить камин. Теплый воздух и приятный аромат потрескивавших в огне сосновых дров окутал Воронцова сразу: запах древесины, только что заваренного травяного чая, заботливо собранного и высушенного Маргаритой Сергеевной летом, свежеприготовленной выпечки, легкая нотка хвои от веток, что до сих пор украшали просторную гостиную и очень нравились хозяйке – все это напоминало о детстве и дарило долгожданное и очень нужное его метавшейся в сомнениях душе спокойствие.  – Костенька! – женщина почти незаметно появилась на пороге, выйдя из кухни и торопливо вытирая руки о полотенце, повязанное где-то на бедрах. В мягком бежевом свитере и с собранными у лица волосами она казалась такой красивой и заботливой, что Воронцов на мгновенье почувствовал себя ребенком, вернувшимся домой после очередных сборов. – Мальчик мой! Она обняла его, как та, кто когда-то заменил мать: Маргарита Сергеевна видела в Косте не просто племянника, а свою жизнь, смысл, ради которого она продолжала стараться и трудиться последние восемнадцать лет, преодолевая трудности воспитания, решая конфликты вспыльчивого подростка и помогая мудрым наставлением уже взрослому мужчине и реализовавшемуся спортсмену. Костя вдохнул знакомый запах ее ненавязчивых духов, в которых смешивались нотки ландыша и аромат печеных яблок, и вдруг понял, что губы его предательски дрожали от такой долгожданной и необходимой встречи. – Здравствуйте, Маргарита Сергеевна, – проговорил он, отстраняясь, чтобы она не увидела, как блеснули в огне свечей его глаза. – Проходи, – позвала она, направившись на кухню и позвав за собой мужчин, – у нас все готово. Твой любимый пирог с брусникой и бульон. Ты наверняка голодный с дороги, дома-то совсем ничего не ешь. Они прошли в светлую и просторную столовую: деревянные стены, полированные балки под потолком, украшенные разноцветными новогодними огоньками, потрескивавшие в гостиной поленья, а на большом столе, сервированном на троих, – супница и вазочка с клюквой, рядом – тарелка с еще горячим пирогом, аромат которого не оставлял равнодушным ни одного из гостей, а в особенности – Воронцова. На стенах виднелись привычные, до боли знакомые фотографии: маленький Костя с длинной челкой, еще неуверенно стоящий рядом с Антоновыми – первый праздник в их доме с того момента, как он оказался в Москве; он же в двенадцать, в забавной шерстяной шапке с новогодними оленями, заботливо связанной Маргаритой Сергеевной, на заднем дворе возле уличного катка, что Иван Анатольевич залил специально для племянника, который упорно отказывался останавливать тренировки на время новогодних каникул; он и Аня после чемпионата Европы – оба смеются, фигуристка сжимает в руках пышный букет цветов, пока Воронцов с восхищением смотрит на нее.  Отведя взгляд от последней фотографии, которая доставляла больше всего боли, Костя сел, подтянув к себе небольшую чашку из любимого фарфора женщины, чтобы согреть отчего-то замерзшие ладони: несмотря на то, что на морозе он пробыл меньше минуты, а в доме было сухо и тепло, пальцы сводило от холода. Маргарита Сергеевна привычно заняла место рядом, так близко, словно еще не выпустила его из приветственных крепких объятий, а Иван Анатольевич устроился напротив и последовал примеру родных, взяв чай.  – Как Татьяна? – Дома, – ответил Костя, стараясь не показывать настоящих эмоций, чтобы не вызвать лишнее беспокойство. – Аня с ней, так что теперь все будет в порядке.  Маргарита Сергеевна кивнула, и взгляд ее стал мягче, светлее: женщина раз в пару дней неизменно звонила отцу фигуристки, чтобы поинтересоваться состоянием Татьяны Григорьевны и предложить свою помощь, если это будет нужно, однако ни спортсмен, ни его партнерша об этом ничего не знали – да и не должны были. – Правильно, сейчас ее место рядом с матерью. Но где же твое, Костя? – спросила она без давления и упрека, совершенно просто и спокойно, как задавали вопрос, на который уже давно имелся необходимый ответ. Воронцов провел пальцем по ободку кружки и горько усмехнулся: отчего-то он даже не удивился тому, насколько быстро Маргарита Сергеевна смогла разгадать истинную причину его приезда домой и не стала тянуть с тем, чего от нее ждал племянник.  – Не знаю, – честно признался спортсмен, не желая утаивать что-то от близких – он был здесь не для этого. – Я словно все время нахожусь где-то между необходимостью неизменно быть рядом с ней и страхом остаться и проиграть. Между понимаем, что операция неизбежна и… – Костя болезненно пожал плечами, когда в спине что-то фантомно кольнуло, напомнив о еще не утихшей до конца боли, – и привычкой докатывать до конца, потому что так правильно. Иван Анатольевич, услышав последние слова, отставил чашку и серьезно заглянул в зеленые глаза, потускневшие и утратившие привычный азарт. – Я скажу сразу, чтобы ты знал, – произнес он ровно – так, будто уже понимал наверняка, о чем говорил, и сумел обо всем договориться, не вдаваясь в подробности и не нагружая Костю лишними заботами. – Федерация тебя не торопит и не имеет на это права после всего, что ты сделал для страны. Если ты этого действительно хочешь – возьми паузу на сезон, поймешь, что нужно больше времени – на два. Никому ты ничего не должен, кроме себя самого, – Антонов выдержал небольшое молчание, чтобы дать Косте осознать сказанное, а затем добавил уже тише: – И Ани, конечно. Но это уже другой разговор. Спортсмен кивнул, но понурый взгляд его уходил куда-то вглубь комнаты, рассеянно блуждая по стенам и расставленным всюду безделушкам. Маргарита Сергеевна внимательно смотрела на племянника, как на раненую и потерявшуюся птицу, которой необходима помощь, но которую важно не спугнуть, иначе та никогда больше не сможет доверять, сочтя помощь за очередную попытку навредить и обмануть.  – Расскажи, что тебя тревожит, – мягко попросила она, по-доброму улыбнувшись.  Костя опер локти о стол и сцепил пальцы, будто собрав их в замок. – Я боюсь, – произнес он честно и ровно, не прячась от не самой приятной для него правды и страхов, которые впервые за много лет ощущались настолько реальными. – Боюсь, что если сделаю операцию, то не вернусь на прежний уровень и подведу всех. Что… – он усмехнулся безрадостно и будто отрешенно. – Аня слишком поздно осознает, что могла продолжить карьеру с кем-то другим, но упустила свой единственный шанс. И будет права. А я останусь у борта не по своей воле, а потому, что спина откажет в самый важный момент, и тогда меня запомнят не великим спортсменом, а тем, кто не сумел остановиться вовремя.  Слова упали тяжелым грузом, страшным признанием, которое Костя держал в себе столько времени, но ни разу не давал ему выхода, хотя так и не смог придумать хоть немного устраивавшего самого спортсмена решения, однако стоило просто произнести все это в слух, поделиться с родными, как дышать отчего-то стало намного легче, а давление в груди уменьшилось – пусть и совсем немного. Огонь тихо щелкнул в камине, и очередное полено надломилось – так же, как когда-то сам Воронцов, на сердце которого теперь зияла огромная трещина, болезненно нарывавшая изо дня в день.  Маргарита Сергеевна кивнула и задумчиво всмотрелась в лицо племянника, будто пыталась найти там ответ на один из тревоживших его вопросов. На несколько минут в столовой повисла тишина: Иван Анатольевич напряженно что-то обдумывал, сложив руки на груди и откинувшись на спинку стула, а сам Костя молчаливо смотрел куда-то вдаль. Наконец женщина встала, бросив быстрое: «Я на минуту», – и вышла из комнаты. Она вернулась очень скоро – так, что в задумчивости Воронцов даже не заметил, сколько прошло времени, – с маленькой квадратной коробочкой из старого темно-синего бархата, края которого чуть потерлись от времени, как бывало обычно у книг, что часто брали в руки, однако при этом футляр выглядел очень опрятно и по-настоящему красиво. Маргарита Сергеевна вновь опустилась рядом, а затем вложила коробочку в ладонь Кости и с улыбкой произнесла: – Твоей бабушки, – и в глазах ее что-то блеснуло. – Теперь оно твое.  Костя поднял взгляд и замер. Бархат был теплый – как будто коробочка все это время лежала у женщины в руках и оттого успела согреться ее любовью, потому как было видно: Маргарита Сергеевна очень трепетно относилась к этой вещи и заботилась о ней долгие годы, сохраняя в целости даже изящный винтажный футляр. Спортсмен осторожно приоткрыл крышку: внутри на черной шелковой подушечке лежало кольцо – тонкое, из белого золота, с аккуратным зеленым камнем, глубина цвета которого казалась почти темной, а резьба на ободке – невероятно изысканной и будто волшебной. Казалось, изумруд ловил каждый отблеск огня и становился живым, стоило свету попасть на него.  – Иван подарил мне это кольцо двадцать девять лет назад. Я никогда не снимала его, – она улыбнулась чуть грустно, взглянув на свои руки, которые тут же накрыли теплые ладони мужа – с заботой и благодарностью за все. – С годами пальцы стали шире, как это обычно бывает, и кольцо начало жать. Пришлось снять его, но любовь никуда не делась – просто обрела иную форму, – Антонов с улыбкой покачал головой, сделав очередной глоток чая, а Маргарита Сергеевна посмотрела на Костю прямо и уверенно: – Теперь оно твое по праву – пусть будет напоминанием. Костя молчал. Губы его дрогнули, но он выдержал этот взгляд, потому как знал: женщина никогда бы не стала давить или намекать на что-то, а просто заботилась, по-матерински переживала за спортсмена и желала дать ему мудрый совет, который всегда помогал Воронцову в трудные минуты.  – Напоминанием о чем? – спросил наконец Костя, но голос его все еще звучал чуть хрипловато от удивления и неожиданности. – О том, что семья и любовь – это выбор, который подтверждают ежедневно, – ответила Маргарита Сергеевна в привычной ей манере легкости и полной уверенности в своих словах. – Не героизмом, не рекордами и медалями, Костя, а простыми вещами: горячим супом, когда кто-то из вас болеет, терпением, когда другой злится, правом быть слабым, не боясь, что тебя перестанут любить за совершенные ошибки или неудачи. Ты говоришь, что Аня, возможно, хотела бы выбрать карьеру. И, быть может, иногда она будет это делать – так же, как ты выбирал спорт все эти годы. Но если вы семья, если любите, то должны научиться слышать друг друга внутри этих решений и собственных желаний. А это лишь одно из обещаний, символов того, что ты готов быть рядом: и в моменты, когда она сильна, и когда находится в растерянности, а она – тогда, когда ты не способен продолжать бороться самостоятельно. Женщина сделала паузу, по привычке дала Косте момент, чтобы осознать сказанное, вдуматься в смысл произнесенных слов, которые стали для него настоящим откровением, неожиданностью, которая, казалось, сильнее распалила зажегшийся этим утром маленький огонек надежды где-то внутри. Воронцов смотрел на кольцо, и в нем отражались все те эмоции, что он испытывал последние пару недель: страх, сомнения, неопределенность будущего, но в то же время – безусловная любовь и готовность всегда выбирать ту, что была ближе всех.  – Но если сейчас не время? – спросил он честно, чуть нахмурив брови и подняв глаза на тетю. – Что, если внутри у нас обоих все еще слишком много страха и так мало ответов? – Никогда не делай того, в чем не уверен, – мягко рассмеялась Маргарита Сергеевна, будто объясняла племяннику до банальности понятные вещи. – Возьми кольцо и просто живи, пока не осознаешь до конца, что любовь это не только про то, чтобы быть опорой – это еще и о том, чтобы научиться просить, чтобы ею стали для тебя. И, Костя, – она строже всмотрелась в осунувшееся и усталое лицо напротив, на котором проявилась пара не заметных ранее морщинок. – Ты сделаешь операцию, когда ее назначат врачи, а не когда ты сломаешься окончательно. Потому что мне… – женщина запнулась, а затем аккуратно и с каким-то не свойственным ей страхом коснулась его щеки тыльной стороной пальцев, как часто делала в детстве. – Мне не нужен чемпион любой ценой, мне нужен мой мальчик – живой, здоровый и счастливый. Даже если твое счастье какое-то время будет вне стен дворца. Костя прикрыл глаза. Он знал, что Маргарита Сергеевна была права, и давно смирился с необходимостью лечения, потому как Максим уже несколько дней настаивал на том, чтобы спортсмен как можно скорее ложился в клинику на полноценное обследование и перестал играть в этот глупый, показательный, но никому не нужный героизм: сезон для фигуристов все равно закончился раньше запланированного, а на тренировки врач допуска просто не дал. И Воронцов был безмерно благодарен за заботу и беспокойство, но не мог согласиться на операцию, пока не был уверен в том, что окончательно разобрался с тем, что тревожило его и почти физически мешало дышать.  – Но если… – Костя поднял синюю коробочку на уровень груди, чтобы вновь взглянуть на темный бархат футляра. – Если я решусь на такой шаг сейчас, не будет ли это похоже на плохую попытку все исправить? – А иногда, – вмешался молчавший до этого Иван Анатольевич, не поднимая голоса и не отрывая взгляда с большого семейного снимка на стене, – самое скрепляющее – это просто честный разговор. Я сделал Рите предложение после нашей самой большой ссоры, когда мы оба думали, что это конец, и готовы были опустить руки и перестать бороться друг за друга. Но до этого мы говорили всю ночь – честно, открыто, без боязни обидеть очередным неудобным словом и без глупого желания утаить что-то ради мнимой заботы о другом. И пока это то, что нужно вам с Аней больше чего-либо еще. Маргарита Сергеевна улыбнулась мужу в ответ и вновь повернулась к Косте, чтобы ласково повторить важные слова в попытке донести истинную мысль и посыл своих действий, которые явно заставили спортсмена задуматься о чем-то серьезном и значимом: – Не спеши. Сделай сначала то, что пообещал самому себе: операция не терпит нерешительности, а восстановление пройдет куда проще, если ты перестанешь усугублять ситуацию, – в глазах женщины мелькало неподдельное беспокойство, которое не приносило ей спокойствия уже который год из-за осознания, что все это время Костя катался с огромным риском навсегда разрушить свою жизнь одним неверным движением или неудачным падением. – Дай Ане время побыть дочерью, а себе – человеком, а не несокрушимым спортсменом. И если через месяц, два, три ты все еще будешь смотреть на это кольцо и думать о том, как сильно любишь ее, – тогда просто скажи ей об этом. Не чтобы спасти отношения, а чтобы построить что-то новое, еще более крепкое и прекрасное. Воронцов кивнул – на этот раз уже более понимающе, поистине осознанно, по-взрослому. Он медленно закрыл коробочку, словно запечатал конверт с очень личным, едва ли не самым важным письмом в жизни, и бережно положил ее на стол рядом, решив, что обязательно должен обдумать все, о чем говорили Антоновы. – Спасибо, – прошептал он, глядя сначала на Маргариту Сергеевну, а затем переведя взгляд на дядю. Костя задумался в попытке найти верные слова, пока не отыскал наиболее честные и правильные в этой ситуации: – Это значит очень много для меня. Женщина взяла его руки в свои ладони и с материнским беспокойством произнесла: – Ты имеешь право бояться, Костя, останавливаться и начинать заново. Аня умная девочка, и она очень тебя любит. И я знаю: вы со всем обязательно справитесь, но только, если каждый из вас найдет в себе силы, чтобы признаться себе и другому в том, что вам обоим может быть страшно.  Тишина в комнате вдруг перестала казаться тяготящей и вязкой. За окном завыл ветер, предвещавший сильную ночную метель, которую передавали еще утром, а в камине осел уголек догоравших дров. Иван Анатольевич налил всем еще чая и заботливо, как всегда умел, поставил перед Костей тарелку с пирогом – большим и ароматным куском, посыпанным щедрым слоем сахарной пудры. Прямо, как когда-то в детстве. – Ешь, – строго кивнул Антонов, глядя на любимое угощенье спортсмена – Маргарита Сергеевна неизменно готовила брусничный пирог перед каждым приездом Воронцова, потому как знала, что тот просто не сможет отказать ей и обязательно съест хотя бы пару кусочков. – А то совсем смотреть на тебя страшно, так и до истощения недалеко.  Костя усмехнулся, покачав головой, но все же послушно отломил кусочек пирога. Это был истинный вкус его детства: кислая брусника гармонировала со в меру сладким тестом, а сахарная пудра сверху нейтрализовывала легкую горчинку, что давала ягода. Горло сжало от воспоминаний, и спортсмен опустил глаза, чтобы не показать, как быстро сменилось выражение его лица.  – Помнишь, как ты впервые остался у нас? – спустя несколько минут, когда Воронцов доел большую часть положенного ему пирога, негромко спросил Иван Анатольевич, всматриваясь в высокую и крепкую фигуру племянника, который так стремительно вырос у него на глазах. – Мы тогда боялись, что не справимся, а ты взял и научил нас всему, сделал настоящими родителями. И знаешь, в чем наша самая значимая победа? – Антонов посмотрел прямо, гордо кивая своим мыслям: перед ним сидел такой ответственный и сильный мужчина, в котором сложно было разглядеть испуганного мальчишку, не доверявшего миру и взрослым. – Не в твоих медалях и титулах, а в том, что ты все еще приходишь сюда, когда тебе плохо, и уезжаешь, чувствуя себя хоть немного лучше. И это – все, что нам когда-либо было нужно, Костя.  Спортсмен тихо рассмеялся, вытирая нос от сахарной пудры тыльной стороной ладони, совершенно по-детски, искренне – так, что на губах Ивана Анатольевича вновь появилась добрая и мягкая улыбка. – Спасибо, – поблагодарил Воронцов, но уже спокойнее, сдержаннее, хотя и с той же долей открытости и нескрываемой любви в голосе. – Останешься на ночь? – Маргарита Сергеевна взглянула на племянника с нескрываемой надеждой, ведь в памяти все еще были живы воспоминания того дня, когда в похожую погоду спортсмен едва не погиб в страшной аварии, торопясь вернуться в Москву, а потому женщина спешно добавила: – На улице ужасная метель.  – Останусь, – кивнул Костя, и сам чувствуя, как нуждался в том, чтобы побыть с семьей еще немного и восстановить силы окончательно перед очередным серьезным испытанием, которое ждало его так скоро и, хотя спортсмен не подавал вида, все же очень пугало. – Если можно. – Это твой дом, – мягко отозвалась женщина, в глазах которой светилось родительское счастье от в последние годы столь редкого времени, проведенного вместе в размеренности и простом неторопливом спокойствии, которым она так наслаждалась и воспоминания о котором трепетно берегла. Позже, когда чай был допит, огонь в камине совсем утих, а на столе остались лишь аккуратно разложенные сервировочные салфетки, Костя поднялся в комнату, в которой провел всю юность. Все было, как прежде, как в последний раз, всего месяц назад, когда они с Аней ночевали здесь перед отъездом на Олимпиаду: массивный книжный шкаф, рабочий стол у окна, оставшийся еще со школьных времен, большая деревянная кровать и зеркало в пол. Чувствовалось, что Маргарита Сергеевна, помнившая о любви племянника к прохладе, заботливо проветрила перед его приездом, и потому теперь в комнате приятно пахло февральским холодом и еловыми ветками от сосен, что росли во дворе дома. Воронцов опустил коробочку на стол, рядом с рамкой, в которой стояла фотография юного Кости и такой же забавной девочки-Полины – это был их первый выигранный юниорский чемпионат мира, после которого спортсмены наконец поверили в себя и всерьез взялись за подготовку к следующему сезону, решив навязать серьезную борьбу всем соперникам. Улыбнувшись светлым воспоминаниям и пообещав себе в который раз, что завтра же перезвонит Игнатьевой, которая уже несколько дней в беспокойстве пыталась достучаться до бывшего партнера, он перевел взгляд на шкатулку, а затем достал телефон. Долго держал в руке, не решаясь разблокировать, а потом все же быстро написал: «Я у Маргариты Сергеевны и Ивана Анатольевича. Как мама? Привезти что-нибудь?» Внимательно посмотрел, пару раз бегло перечитал, а затем все же добавил такое необходимое и важное: «Я рядом». Ответ пришел не сразу: только когда Воронцов, приняв горячий душ, однозначно облегчивший и без того улучшившееся после времени в кругу близких состояние, наконец лег в прохладную и свежую постель, заметив, как загорелся экран смартфона.  Аня, 22:36: Я рада, что ты наконец съездил к семье Мама спит, у нас все хорошо Привези себя. И теплые носки, те, что с лисой – у родителей холодный пол  Он усмехнулся. Пальцами дотронулся до коробочки, что стояла на тумбочке рядом с кроватью, как будто Аня могла почувствовать его прикосновения хотя бы так – через вещь, которая могла теперь принадлежать только ей. Ответив, спортсмен осторожно лег: теперь уже по привычке на бок, бережно и медленно, чтобы не провоцировать спину, которая ночью всегда беспокоила сильнее даже несмотря на внушительные дозировки лекарств, что ежедневно принимал Воронцов. В груди все еще отдавало болью, но уже немного иначе: теперь это была не острая тревога, а притупившаяся боль, как после операции, которую сделали несколько недель назад, а потому рана еще не успела зажить до конца, но и не беспокоила больного. За окном трещал мороз и шумела метель, внизу тихо ходила Маргарита Сергеевна, закрывая посудомойку и убирая сервиз в стеллаж, пока Иван Анатольевич тушил остатки угольков в камине.  И впервые за много недель сон пришел быстро, перестав казаться пугающим падением в неизвестность, а став чем-то мягким и обволакивающим, принесшим тепло и уют. В этом доме, где его научили не только крепко держать и без раздумий страховать, но и позволять себе быть слабым, страхи пусть и не исчезли совсем, но перестали командовать, брать верх над телом и разумом спортсмена, позволив ему впервые провалиться в глубокий и крепкий сон.

***

Костя сидел в гостиной большого светлого дома, держа в руках ту самую темно-синюю бархатную коробочку, и смотрел на кольцо так, будто это был не кусочек золота с аккуратно вплетенным в металл зеленым камнем, а целая вселенная, в которой крылась тысяча вопросов, ответ на которые все никак не находился даже спустя мучительные часы размышлений. Свет напольной лампы отражался в камне, пробегал по граням и словно подмигивал – живой, как сама жизнь. Воронцов молчал долго, и только шуршание огня в камине заполняло тишину просторного зала. Маргарита Сергеевна тихо подвинула к племяннику чашку свежесваренного крепкого кофе. Она отлично знала: в такие моменты он ни за что не стал бы говорить сразу. Спортсмену нужно было время, чтобы прожить каждую мысль внутри, и только потом Воронцов мог поделиться тем, что тревожило его, а потому Антонова просто дала ему необходимую тишину и спокойствие, пока тот не поднял глаза, поблагодарив за напиток – с самого утра он ничего так и не поел, и женщина начинала переживать за состояние Кости, который прошлым вечером, казалось, наконец взбодрился и воспрял духом. – Ты ведь никогда не делал ничего вполсилы, – мягко улыбнулась она, укрыв ноги пледом и устроившись в кресле напротив – так, чтобы видеть и племянника, и игравшиеся в камине языки пламени. – Ни в спорте, ни в жизни. Даже в детских шалостях всегда дрался до конца – как же я натерпелась! Костя улыбнулся уголком губ, чуть рассмеявшись в ответ на последнюю, безусловно правдивую фразу, но взгляда все же не поднял. – Я иногда думаю, зачем все это, – пожал плечами он, и в этом движении читалось напряжение и тоска. – Зачем было кататься через боль и так рисковать? Чтобы в итоге все равно пропустить Чемпионат мира? А ведь Аня… – он вновь сжал коробочку в каком-то отчаянно порывистом движении. – Она так хотела... Он впервые вскинул глаза: в них было столько усталости и тяжести, взваленной на плечи, уже не выдерживавшие этого груза, что Маргарита Сергеевна на секунду даже вздрогнула. Это был не привычный уверенный, яркий Костя, а мальчишка, которого она встретила когда-то в десять лет – худенького, растерянного, с большими зелеными глазами, потерявшего отца и вынужденного оставить мать и прежнюю жизнь в течение одного лишь года. – Она была в ужасе, Костя, – выдохнула Маргарита Сергеевна мягко, но в тот же момент прекрасно понимая, о чем на самом деле думал все это время Воронцов. – Ты и сам знаешь: иногда страх и шок оказываются сильнее любви на словах, но только не в сердце. – Я не понимаю, стоит ли ей вообще продолжать оставаться со мной, – он опустил голову, потому как не мог осмелиться произнести следующие слова прямо и стойко – слишком грузными и ранящими они казались. – Я ведь могу стать обузой на долгие месяцы. Маргарита Сергеевна с ужасом вскинула брови: на ее лице вдруг показались морщины, которых прежде не было, а в глазах проявилась жгучая боль, несправедливость, что теперь чувствовала женщина после последних слов племянника. Она быстро поднялась с кресла и подошла ближе, опустившись рядом на мягкий диван и положив ладонь на плечо Кости – такую теплую и дарившую умиротворение материнскую руку. – Ты так боялся стать нам обузой, когда Иван только привез тебя, – с едва различимой дрожью в голосе поделилась Маргарита Сергеевна далекими воспоминаниями, которые иногда представлялись такими нереальными, будто все это было не с ними, точно в какой-то совершенно другой, далекой и уже не известной им жизни. – А ведь ты стал нашим долгожданным светом, нашим сыном. Ты не обуза, Костя, и никогда ею не был. Ни для нас, ни для Ани. Он глубоко вдохнул, будто хотел что-то ответить, но промолчал – и так было слишком много всего, чтобы говорить что-то еще. Воронцов только аккуратно достал кольцо из коробочки и покрутил, рассматривая украшение со всех сторон: отчего-то его все никак не отпускало ощущение, что он должен был принять особенно важное решение, расставившее бы все на свои места. – Красивое, – тихо проговорил он, кивнув каким-то своим, совершенно иным мыслям. – Но я не уверен, что имею право.  – Имеешь, – тут же перебила его Маргарита Сергеевна, решительно взглянув в лицо племянника. – Знаешь почему? Потому что ты уже сделал свой выбор – ты с ней. Иначе бы не сидел здесь и не мучил бы себя. Костя только устало закрыл глаза, уткнулся лбом в ладони, а затем выдохнул, казалось, весь воздух, что остался в опустошенных легких.  – Я не знаю, как правильно, – прошептал он. – Никто не знает, мы все можем только попробовать, – тоскливо улыбнулась она сквозь легкую грусть. – Но если ты чувствуешь, что хочешь до конца жизни бороться за эту чудесную девочку, – это правильно. А сложности – они будут всегда. Костя сжал коробочку в ладони, будто она могла дать ему какой-то ответ. Внутри все еще трепетало от гаммы чувств: любовь, сомнение, усталость, надежда на то, что все еще могло наладиться для них и стать прежним – спокойным, честным, правдивым и искренним. Но в сердце уже теплился тихий, осторожный свет после вчерашнего разговора, который точно помог расставить некоторые вещи по своим местам и придал сил и бодрости, даже если спортсмен все еще выглядел не лучшим образом и казался подавленным и замученным. Маргарита Сергеевна кивнула и прошептала: – Ты не один, Костя, никогда не был. Помни об этом.  Он глубоко вдохнул, и впервые за много дней плечи его чуть-чуть распрямились.