Спасибо,что «Рапунцель» не нашел барабанную палочку!

      Прозвенел звонок. Юноши тут же отстранились друг от друга и сделали вид, что всё это время что-то обсуждали, но отвлеклись на звонок. Двери аудиторий открылись и толпа студентов хлынула в коридор. Пора было отправляться на следующую пару.       Философию ненавидела вся группа. Справедливости ради сам предмет был ничего, за исключением того что на их курсе казался совершенно бесполезным. Ужасным был ведущий его препод. Левинский Владимир Дмитриевич был просто невыносим! Мало того, что считал свой предмет самым важным, так ещё и домашки задавал свыше крыши. На его пару все шли максимально медленно, стараясь оттянуть неприятный момент - встречи с Левинским.       Самый противный препод универа вещал что-то про проблему всеобщего начала бытия у досократиков, но, разумеется, никто его не слушал. Кто-то сидел в телефоне, кто-то спал, кто-то рисовал, делая вид, что конспектирует лекцию. Монотонный голос лектора усыплял. Не спавший полночи по известным причинам, Лёня уронил голову на плечо Стёпы и вскоре заснул. Дмитриев слегка покраснел и отвернулся к окну, внимательно изучая растущее напротив дерево. Эх, ну когда он уже привыкнет и перестанет краснеть? Наверное, никогда…       — Дмитриев! Чего вы там ворон считаете?! — послышался громкий и ужасно противный голос. Стёпа повернулся и встретился взглядом с преподом.       — 247. — неожиданно для себя самого выдал юноша.       — 247… Чего? — не понял Владимир Романович.       — 247 ворон.       Где-то сбоку послышался смешок, но тут же утих, как только лектор обратил на насмешливого студента свой яростный взор.       — Чтож, поступим так: того из вас, — Левинский грозно зыркнул сначала на Стёпу, а потом на насмешливого студента — Кто скажет мне что такое Апейрон, я не заставлю… А вот что я заставлю сделать, узнает тот - кто не ответит.       Провинившиеся переглянулись. Найдя в глазах друг друга лишь отчаянный крик о помощи, они обратили свои взгляды к остальным студентам. К сожалению те тоже были бессильны, ведь никто совершенно не слушал Владимира Дмитриевича и не знал что Апейрон — понятие древнегреческой философии, означающее неопределённое, беспредельное и бесконечное первовещество. Атом, если проще .       — Прекрасно. — прокомментировал препод. — Просто прекрасно! Чтож, после пар, Ты- Дмитриев, и Ты- Анисимов, прихóдите сюда. Что будете делать- узнаете, когда придёте. Попробуете сбежать — не видать вам зачёта!

***

      Левинский был ужасен не только на парах. В наказание за, как он сам выразился «неадекватное поведение на лекции», препод отвёл юношей в библиотеку, нашёл самый дальний и пыльный угол с книгами по философии и выдал задание. Разглагольствовал он долго, но суть уловили оба: всё вытащить; вытереть пыль; пролистать книги; стереть всё, что написано карандашом; книги, осквернённые ручкой, сложить на соседний стол. Туда же полумёртвые рукописи с вырванными или испачканными станицами и прочими следами неаккуратного пользования. После всей проделанной работы, требовалось расставить более менее живые произведения искусства в том порядке, в котором они стояли изначально.       Объяснив задачу и ответив на тяжкие вздохи студентов цитатой из «Онегина», гласившей что «Привычка свыше нам дана: Замена счастию она.», Владимир Дмитриевич отправился на выход из библиотеки. Продолжая тяжело вздыхать, юноши принялись за работу. За работу, которая было очень монотонной и скучной, а потому в молчании они провели немного и быстро разговорились. Собрата Стёпы по несчастью звали Анисимов Гриша. Он был довольно болтлив, но в данной обстановке всё это шло только в плюс.       — У тебя есть хобби?       — Да, я рисую, а ещё… не знаю можно ли считать это хобби, но я очень люблю химию и биологию. Они кстати даются мне лучше, чем физика.       — Зачем тогда пошёл сюда? Не логичнее было бы найти вуз с химико-биологической направленностью?       — Логичнее, — вздохнул Гриша и взялся за очередную книгу. — Но мои родители хотели сына с хорошим заработком. Они считают что инженером я буду получать больше и смогу обеспечить их в старости.       Стёпа фыркнул. Родители, которые принимают решение за своё чадо — явление отнюдь не новое. На самом деле, грустно, что не все могут заниматься любимым делом… Как и сам Дмитриев! На учёбу уходит слишком много времени.       — А ты чем увлекаешься?       — Музыкой. Мы с другом уже несколько лет пытаемся собрать группу, но всё как-то не получалось, а теперь из-за учёбы времени вообще нет.       — Почему вы с другом не пошли в консерваторию?       — Решили, что если так и не соберём группу, нам понадобится высшее с которым можно будет найти хорошую работу. Да и мы уже сами по себе хорошо играем, нам в колледж идти незачем.       — Понятно… Ха! Ты только погляди на это! — рассмеялся Гриша и протянул Стёпе книгу.       В глаза Дмитриеву тут же бросился сделанный ручкой портрет. Нарисовано было хорошо и узнать изображённого было не трудно. Со страницы на Стёпу грозно смотрел точь в точь Левинский. Дмитриев открыл форзац и достал формуляр. Последний хозяин этого учебника получил его…       — М-да, годы идут, а Владимир Романович не меняется! — усмехнулся он. — Этому рисунку минимум 17 лет!       — Мне знакомый рассказывал что наш философ работает тут с 2001 года… Хотя лично мне кажется, что намного дольше.       — Ага, с 1829!       — Почему именно с него?       — Потому что через год основали универ.       Оба рассмеялись.       — А ещё я слышал, — продолжил Гриша. — Что за всё время работы он ни разу не пропустил лекцию.       — Даже на больничный не уходил никогда?       — Говорят он и не болел то ни разу! Хотя на самом деле он болен всегда.       — Головой?       — Ну и это тоже. На самом деле Левинский у нас гипертоник.       — С чего ты взял?       — Услышал в поликлинике. У меня там знакомая практику проходит, а я переодически к ней прихожу и помогаю с домашкой или просто обсуждаю её работу. Я же говорил, что люблю химию и биологию... Кстати насчёт этого! — Гриша понизил голос и Стёпе пришлось наклонится ближе, чтобы услышать его. — Я тут думал, что не вредно будет Левинскому «прогулять» одну лекцию.       — И… Что ты хочешь сделать? — также тихо спросил Дмитриев.       — Подсыпать ему снотворное.