Когда замолчала твирь

На 11 день был разрушен Многогранник. Точно артерии наливались целебной кровью удурга улицы города на Горхоне. Всюду несло железом. Обломки такого невероятного, чудесного сооружения, должны были упасть на эту землю, чтобы обыкновенные люди, чей дух и плоть эфемерны, продолжали ходить по мертвому телу матери Бодхо. Это решение трудно далось Артемию Бураху. Но этот компромисс между городом и Укладом не мог длиться вечно. Нельзя было продолжать череду взаимных уступок и ударов под дых. Менху любил чудеса, всем сердцем любил, но он не мог обречь на смерть местных детишек, чьи судьбы доверил ему отец: Спичку, Мишку, Ноткина, Капеллу, Ласку, Таю, Хана. Когда Бурах думал, что ему придется видеть, как они гибнут один за одним в черных облаках песчаной язвы, душу его рвало на части. В то же время, его одолевала печаль. Невесты, черви, авроксы, друг детства Альбинос и даже Оспина – все они вскоре перестанут существовать. Артемий тяжело выдохнул. С неспокойным сердцем он отвернулся от обломков, а затем побежал, так быстро, как никогда. В памяти мелькали моменты ушедших 11 дней: могила отца, выросшие друзья детства, птицы, разговоры с Аглаей и ее смерть, бесконечная железная дорога, Блок, войска, выжженные кварталы и трупы, трупы, трупы. Менху почти не спал за все эти дни, ноги казались ватными, будто проваливались в окровавленную брусчатку, которая блестела в свете заходящего солнца. Но медлить некогда, нужно спасать выживших. Бурах быстро нашел себе помощников в лице Данковского, Стаха и еще нескольких добровольцев. Менху старался заглушить все свои чувства и сосредоточиться на работе, каждая минута была на счету. Столичный доктор выглядел подавленно, разрушение Многогранника, которому он препятствовал, явно подкосило его, Стах, казалось, был равнодушен к происходящему. Вместе они распространяли панацею по городу. Исхудавшие, усталые больные встречали докторов слабой улыбкой, выражавшей надежду. Теперь уже не приходилось бегством спасаться от замотанных в ткань нездоровых горожан. Всем можно было помочь. Всем, кроме степных чудес. Бурах взял себе кварталы возле боен и там он видел, как от слабости падали невесты, которые танцевали свой последний танец. Некоторые женщины сидели в обнимку будто сестры и тихо-тихо говорили о чем-то. С ним прощались альбиносы, авроксы молча уходили в даль степей, за горизонт. Черви и вовсе словно пропали. Когда менху направился собирался уже было покидать этот участок, он услышал за спиной знакомый надрывающийся от плача голос. - Дядя Артемий! Дядя Артемий! Бурах вздрогнул, за его спиной стояла Тая Тычик. - Маленькая, ты что тут одна!? Кто тебя пустил сюда? Чего ты плачешь? - Дядя Артемий, Эспэ-инун болеет! Ей плохо-плохо вдруг стало, когда громадину ту снесли! Все совсем сумасошедшие стали! Городские ее побили, камнями кидались! Она в шехен и взрослые там… Пойдем быстрее к ней, - девочка стала тянуть его за рукав,- ее старшие все гонят! Я им говорю не обижать ее, а они боятся ее вдруг, малышей прячут, отворачиваются. Не слушается меня никто! - навзрыд закричала она. Бурах взял ее за руку. «И правда, с ума что ли все посходили?» - Пойдем, пойдем, ты только не плачь. Где она? В шехене? Тая отрицательно покачала головой. - Ушла в далеко-далеко, вдоль реки. Против течения. Я не хочу. Не хочу, чтобы она как папа, - всхлипывая говорила она. - Ну-ну, я тебя сейчас верну домой и быстро побегу за Сабой. Пойдем. Быстрым шагом они отправились к шехену. - Ты ее правда-правда спасешь? Обещаешь? Бурах молчал. Он не знал, поможет ли его средство Успинэ. Шанс был, так как Саба переболела песчаной язвой, значит она не так тесно связана с землей, как остальные. Тогда он лечил её порошочком, сможет ли ему помочь кровь удурга или другая тинктура? Но раз мать-настоятельница пришла к нему с этой просьбой, он не мог не попытаться. - Я все сделаю, чтобы ее спасти. Но коли мать Бодхо ее с собой заберет, я уж тут бессилен, - он тяжко вздохнул. - Я знаю, дядя Артемий, что бычков уже не спасти, что черви и невесты уйдут и куколка твоя, уже не сможет со мной говорить, - слезинки текли по ее щекам, когда она лепетала, - Но я всё-всё вижу и знаю, что ты ей поможешь. Саба злится будет, что я тебя упросила. Ну и пусть злится! Зато я ее обниму покрепче и сердечко у нее будет биться! Тук-тук. Вот как! - И откуда ты все это знаешь? - Секретик! Я тебе скажу, а ты потом ко мне не придешь за советом. А я очень-очень хочу, чтобы со мной кто-то советовался. «Надеюсь не та тварь с ней говорила, что чуть не унесла Мишку», - пронеслось у него в голове. - Ты только скажи мне, а я все равно буду у тебя совета простить. Слово менху! Тая чуть успокоилась и утерев слезу, спросила: - Обещаешь? Точно? - Да. Клянусь. - Ладно, - начала она вкрадчиво, - Мне Эспэ-инун рассказала, что твирь ей иногда что-нибудь шепчет. Нужно сесть рядом с ней, подставить ухо к колосьям, и она тебе что-нибудь споет, тихо-тихо песенку споет обо всем. Бурах погрустнел. Вот только он узнал об еще одном чуде степи, как тут же понял, что и оно сейчас умирает. - Вы, вижу, с Сабой совсем как подружки. - Эспэ-инун мне что абгай (старшая сестра). Ты знаешь, это она мне рассказала сказку про белого бычка? Хочешь и тебе потом ее расскажу? - Как же не хотеть, от такой рассказчицы, -он улыбнулся ей. Шехен был все ближе и ближе. Видно было, что Тая учинила своим побегом крупный переполох. Несколько женщин и мужчин кликали ее по округе. Одна степнячка завидела их и подошла к Бураху. - Мать-настоятельница! Разве можно так убегать!? Где вы ее нашли, ойнон? - Недалеко от боен. Мне спешить нужно, я пошел, - сказал менху, переглянувшись с Таей. - Баярла, хайла (спасибо, брат), -крикнула девушка вслед и с укором посмотрела на Таю. Бурах перешел на бег, точно охотничья собака он следовал ее незримому следу. Длинные колосья били его по рукам и ногам. Быстро скрылся Шехен за горизонтом и менху окружила необъятная степь, похожая больше на бескрайний океан. Здесь терялось понимание времени и, казалось, даже солнце на небе замерло. Только текущая рядом река давала понять, что происходящее вокруг реально. Рябь на воде отражала алые лучи заката. Кругом стояла душная тишина, только травы на ветру шелестели своими жесткими листьями. Легкие подводили Бураха, давно он не бегал так. Периодически он останавливался на пути, чтобы перевести дух, но не давал себе долгих передышек, потому что понимал ценность каждой секунды. Наконец в небе он увидел кружащиеся черные пятна. Стайка ворон вдалеке сомкнулась кольцом над одним местом. Птицы орали, не переставая. Ждали ужина. Артемий ускорил бег. От усталости ему казалось это расстояние бесконечным. Он больше всего боялся застать ее мертвой. Еще несколько метров. Несколько шагов. Он видит лохмотья Оспины. Она лежит на боку, ослабленная, поникшая. Особо наглые вороны уже стали подбираться к ней ближе. Успинэ тяжело дышала и глаза бродяжки были закрыты. На щеке синяк и кровь из носа. Врач достал тинктуры и склянку с панацеей. Последняя переливалась рубиновым блеском в лучах заходящего солнца. Бурах знал, что совершает в этот миг страшнейший, мерзотнейший для Сабы Успинэ поступок, знал, что причиняет добро. Влить Эспэ-инун кровь удурга было сравни тому, чтобы поить ребенка кровью собственной матери, столь горячо любимой, уважаемой и почитаемой. Пробка со скрипом была изъята из стеклянного горлышка. Повеяло ржавым железом. Темная красная жидкость стекала по охладевшим, застывшим губам Оспины и капли падали ей на лохмотья. Уже свернувшаяся кровь комками оседала на зубах, небах, под языком. Бурах сам ранее успел испробовать панацею на вкус, Саба придет в ужас, если вдруг почувствует его при пробуждении. Нужно было чем-то перебить. Врач достал травяную тинктуру и влил следом. Он сделал все возможное. Раньше Артемий сказал бы, что рассчитывает на чудо, но теперь, когда чудес в этом городе не осталось, жизнь Оспины была вверена только судьбе. Бурах поднял ее на руки и спокойно зашагал обратно. Менху был удивлен: насколько худой была на самом деле бродяжка. Артемий чувствовал под лохмотьями ее острые ребра, ноги на ощупь и вовсе больше походили на голые кости. Смеркалось и холодало. Облака стали совсем сиреневыми и только пушистые животы их все еще розовели в лучах сентябрьского заката. В дали уже стали виднеться первые городские огни. Сердце Бураха продолжало колотиться после долгой пробежки, он тяжко дышал. Глаза закрывались от усталости. Но расслабляться было некогда. Менху понимал: победа над песчаной язвой была только началом долгого окончательного выздоровления измученного болезнью города на Горхоне.