Когда замолчала твирь

Город на Горхоне утопал в промозглой холодности сентябрьской ночи, пятой со дня гибели Исидора. Смерть уже во всю танцевала на улицах, болезнь безжалостно сжирала квартал за кварталом. В этом воцарившемся на земле аду уже не на что было опереться, каждый был предоставлен сам себе и случаю, удачному или нет. В сырой ночлежке Оспины толпилось много людей, с начала эпидемии все больше и больше горожан пытались найти утешение в ее глядящих в будущее глазах. Ожидавшие шепотом или вполголоса переговаривались между собой и недоверчиво косились на складского короля, который, будучи суеверным, тоже пришел узнать свою судьбу. Это был далеко не первый его визит. Из интереса или в минуты особого отчаянья, вор обращался к предсказательнице Уклада за советом. Бывало, мужчина еще сильнее терялся в смутных образах мистических предзнаменований, но вместе с тем в голову приходили новые, свежие идеи, мысли, решения, какие ни за что не посетили бы его без диалогов с загадочной провидицей. Гриф отстраненно сидел на старой скрипучей скамье рядом с Петром Стаматиным. Архитектор изредка захаживал сюда, хотя Оспина не слишком жаловала его за причастность к возведению многогранника. Рыжий вор задумчиво крутил в руках маленькие круглые карманные часы. Изредка Гриф отвлекался от своего занятия и исподлобья осматривал окружающих, слушал, что говорили люди. Много сплетен можно было узнать в этом месте, а сплетни тоже имеют свою цену и спрос. В то же время всем нутром он ощущал незримую враждебность этого сброда к нему, особенно остры были дикие взгляды Уклада. Здесь, среди всех этих степняков, он чужак, никто, рыжее отродье, выползшее из своего складского королевства. «Что он тут вынюхивает?», - будто спрашивали их лица. Наконец из дверного проема вышел прошлый посетитель, а за ним показалась и сама Успинэ. Людской гул оборвался при виде ее низкой худощавой фигуры. Словно кошка она сощурила свои голубые глаза с разными зрачками и осмотрела присутствующих. Пронзающий взгляд, казалось, забирался прямиком в нервы и сжимал, растягивал их, проверяя на прочность. - Я все не могла понять, чем же здесь воняет, - сказала она медленно, своим низких хриплым голосом и втянула носом воздух, - Пусть рыжий пройдет вперед, пока руки и ноги целы. Гриф ухмыльнулся, не ожидал он такого радушия. Мужчина поднялся и проследовал за ней. - Вижу, ты мне рада, – саркастично сказал он, фривольно устраиваясь на одном из матрасов в комнате, где Саба принимала посетителей. Она подняла глаза и холодный колючий взгляд устремился на вора. - Не тот час выбрал, падальщик, чтоб сюда заявляться, - строго сказала Оспина, - Городские сюда скоро будут невхожи. Дичает Уклад, все уж не так, как прежде. Благодари их милость за то, что жив еще. «Раз ко мне так, то Стаматин точно вылетит отсюда, как пробка от шампанского», - про себя смеялся рыжий. - Тут каждый час, не в бровь, а в глаз! Не только ваши, весь город зверем обернулся. На каждом шагу протянуть ноги можно. Я потому и пришел, знать хочу, откинусь или выкручусь как-нибудь,- прищурившись произнес вор, - Аванс. Гриф протянул ей тонкий браслет с маленьким голубым камнем, сделанный по всей видимости из серебра, самый дешевый в коллекции вора. Это было такого рода украшение, что даже мужчина, тонущий в нищете, или бедный студент мог бы раз в несколько лет позволить себе преподнести подобный подарок своей возлюбленной. - Совсем не в цене твои цацки раз так расплачиваешься со мной? Лучше бы продуктов принёс, - Оспина растянула невесомую цепочку между пальцами и оценивающе оглядела ее, высматривая пробу. - Рад бы, да самому жрать нечего. Мясо скоро дороже золота будет. Саба недолго еще подержала в руках браслет, а после спрятала изделие в сумку. Наступило безмолвие. Провидица молчала, и, хотя складовщику всегда было что сказать, он не решался нарушить установившуюся тишину. Здесь, в ночлежке, игра шла по правилам этого потустороннего существа, зовущегося в народе Оспиной. При каждой их встрече в разуме Грифа боролись противоречивые чувства: суеверный страх перед чуждым, смешанный с непринятием, искреннее любопытство и несвойственное ему наивное доверие, какое порой просыпается при разговорах с гадалками, дескать, они в любом случае все про тебя знают, а так может каким советом помогут, если будешь достаточно смел для откровенности. - Для вора у тебя слишком ненасытная совесть. Я слышу, как она крошит зубами твои кости, - глядя в сторону, вкрадчиво сказала Успинэ. Каждое ее слово, медленно тянущееся в устах, ощущалось так, точно незримый хирург, готовый сделать надрез, водит ледяным скальпелем по спине, заставляя мурашки бегать по всему телу. - Жизнь, смерть – тебе ведь это все равно? Би хара, ты о другом думаешь, - приближаясь к Грифу говорила она. Вор выдохнул и устало глянул на Сабу. - Эх, права ты, тебе, вижу, всяка тайна, что шило в мешке. Парней моих бес попутал, за ножички взялись, кровь льют. Управы нет на них, сколь я не пытался, сколь Сабуров не бился. Из-под моего крыла они вылезли, значит в этом и я повинен. Подскажи, что делать с ними? С ядовитым осуждением, она сказала: - Не взял ты в толк мои предупреждения. Что посеешь, то пожнешь. С развратом смешал молодую кровь. Понравились им твои лживые сказки про лихую жизнь, вот и разбушевались. Какую надеешься ты найти на них управу? Закон слаб, им не хватает рук. Последних твоих людей догрызает хворь или науськивает на разбой твой же голос, - продолжала давить она. Саба безжалостно срывала покров за покровом, будто подкармливая пожирающее вора изнутри чувство. Вдруг перед этим хилым существом, мужчина ощутил себя совсем незначительным и беспомощным, будто кролик перед удавом. Заметив его смятение, казалось, она чуть смягчилась. -Ладно, покажи мне руку. Посмотрим, куда ведет тебя судьба. - велела Оспина и села напротив. Вор снял перчатку и чуть подкатал рукав темной потрепанной рубахи. У него была большая красноватая кисть, на тыльной стороне окропленная рыжими брызгами родинок. Линии на ладони - плетеные грязные траншеи. Это тропы, тропы по которым ступает человек в жизни, ходит, плутает в сетчатом лабиринте, теряется, сбивается с пути и снова находит дорогу. Оспина долго и сосредоточенно водила по ним пальцами и что-то бормотала. От осторожных спокойных прикосновений ему становилось щекотно, невольно для себя хотелось сжать кулак. Гриф не мог перестать рассматривать ее разные зрачки, которые сосредоточенно бегали, изучая линии его судьбы. Это в ней всегда пугало и завораживало его. Один зрачок малый, точно одинокая прорубь на широком мерзлом озере, другой расплывался в ее голубой радужке и проваливался вглубь, словно бездонный колодец. Бурлящая тревога вперемешку с околдовывающим очарованием от этого загадочного создания паралитическим ядом разливалась в каждой его жилке. Вдруг Саба подняла голову и взгляды их встретились. Все прежние мысли рыжего будто рассеились в студёном тумане этих глаз. Он ни у кого не встречал такого всепоглощающего взора, такого, что сжирал его самого. Словно растворяются в крови кости и остается только мягкая, слабая кожа. Ясновидящая отпустила его ладонь и отвернулась. - Не тебе с ними справляться, - отрезала она, подтверждая его опасения,- Оставь. Будет тебе уроком, не угомонишь теперь совесть. Хотя долго страдать не будешь. Скоро появятся у тебя другие заботы. Гриф вопросительно посмотрел на нее. - Найдется для них палач, да только не обойдет твою душу. Я видела эхэнэ, женщину с железным лицом, с лицом власти. Скоро она будет здесь. Холодный ум. Глаза видят смерть, а уста говорят о справедливости. Покоя не дают ей наши боги, - последнюю фразу она будто адресовала сама себе. - Выходит, эта баба в могилу меня сведет? - Мэдэнэ угые (я не знаю), я вижу только муки твои. На распутье стоишь, между смертью и спасением. Дам совет: не жди, пока тебя призовут, не беги и не прячься, слишком руки у ней длинны. Первым к ней иди, - хрипела Оспина. - Есть в этом смысл, - рассуждал вслух вор, -Я здесь считай главный заправила, если к нам едет крупная шишка, значит так и так не отмажусь. Вздернут, и поминай как звали. Коли наступлю, может выйдет свою карту разыграть. Однако Саба уже не слышала его, усталые глаза дочери Бодхо бессмысленно осматривали стену, а мысли унесли ее далеко отсюда. Вся эта сила, проницательность, и определенного рода безжалостность, с которой она говорила, вновь прячутся в слабой худой фигуре, будто юркая полевая мышь исчезает в высокой степной траве. - Больше нечего мне тебе сказать. Уходи, люди ждут. В это мгновение, мужчина остро ощутил, что душа его жаждет остаться здесь, как можно дольше. Складовщик вдруг вспомнил их редкие встречи, в течение всех пяти лет, что Оспина пребывала в городе. Тогда еще не ломилось здание от очередей, к Сабе редко заходили отчаявшиеся одиночки, да всякий сброд оставался в ее обители спать. Диалоги в полутьме, таинственные речи Оспины, бьющийся в окна ночной ветер и эта спокойная тишина. Едва ли Гриф сможет еще посетить ночлежку, где, сидя один на один с загадочной прорицательницей, снова сможет так слушать о своем будущем, смотря в ее голубые глаза. Сколько ему осталось прожить? А сколько ей? Сможет ли Уклад сдерживать свою дикость и сохранять нейтралитет к нему, чужаку? Мужчина прекрасно знал, что предсказательнице либо нет до него особого дела, либо она и вовсе питает отвращение к его персоне. Никогда Оспина не жалела его, была прямолинейна, а в дурном расположении беспощадные слова она сопровождала колкостью и едкой желчью. Но спустя столько времени на фоне всех прочих чувств, не мог он не испытывать к ней легкой дружеской привязанности. - Тебе б отдохнуть, - сочувствующе сказал он, а затем в своей привычной манере, но белее искренне продолжил – Нужен буду, обращайся на склады. Там тебе двери всегда открыты. До встречи. Гриф хлопнул ее по плечу оголенной ладонью. То ли от опасения сломать тонкое тело, то ли от страха за целостность своих пальцев, движение это было совсем легким и осторожным. Ясновидящая обернулась на уходящего в проем вора и негромко сказала: - Баяртай (прощай).