Прима

      Я пришла в себя глубокой ночью — сад за окном скрывал плотный антрацитовый саван мрака, а в окно нахально заглядывала рогатая луна — с ощущением тяжелейшего похмелья. Голова гудела, как соборный колокол, комната перед глазами подпрыгивала и плыла в каком-то монструозном танце — адском гибриде сарабанды и знакомого по прошлой жизни брейк-данса. От души выругавшись, я закрыла глаза и с головой зарылась под подушку. Но облегчения это не принесло: мрак за закрытыми веками тоже прыгал и извивался. Не думала, что взлом ментального блока кардинала так по мне ударит! Нет, положа руку на сердце, нужно сказать, что работа с любыми сложными блоками имеет свои последствия. Но чтобы меня так приложило в ответ — такое было впервые.       — Донья Прозерпина, я представляю, насколько вам паршиво: должно быть, вы чувствуете себя так, будто у вас на голове дракон станцевал джигу, — словно из-под земли донёсся до меня чей-то голос, — но, боюсь, мне придётся вас поднять, чтобы вы выпили вот это.       Я, проклиная всё на свете, кое-как вытащила голову из-под подушки и попыталась открыть глаза. Пространство, судорожно дёрнувшись, стремительно рвануло куда-то в сторону, а я вновь бессильно зарылась носом в подушку. Кошмар! Примерно так я себя чувствовала в прошлой жизни, когда нам с приятелем ударила какая-то нелёгкая в голову, и мы прокатились на Formula Rossa в Абу-Даби… семь раз! И потом тихонько умирали в обнимку на лавочке, молча выслушивая колкости нашего друга-араба, потому что даже говорить мы не могли.       — Где там мой кубок с надписью «Я же говорил»? — услышала я насмешливый голос дона Родриго. — Я ведь предупреждал тебя, флоббер-червя безмозглого, что толку от вежливой просьбы не будет? Тут нужен более прямолинейный подход. И не давай ей чашку в руки, иначе твои старания полетят моему Бубо под хвост.       — Я должен был попытаться, — чьи-то сильные руки с лёгкостью подняли меня, заставляя принять хотя бы подобие вертикального положения. К губам прижалось холодное стекло. — Постарайтесь не открывать глаза — как минимум пока.       — Где мой сын? — Божечки, и это мой голос? Мышь громче пищит!       — Ниньо уже третий час спит, — услышала я над головой голос Сальвадора. — Но ты здорово всех нас переполошила, хозяйка! Когда ты сутки в беспамятстве пролежала, пришлось собирать целый магический консилиум, чтобы понять, что с тобой стряслось!       — Сутки?! — я широко распахнула глаза. К моей неописуемой радости, пространство перестало вертеться. С огромным трудом подняв голову — шея совершенно не слушалась, словно заржавела, — я обнаружила на рожке люстры дуэнде.       — Трое суток, — безжалостно приложил дон Родриго, чёрным силуэтом маячивший у окна. — Не переживай: твоей лавкой занимались Веласкесы, а Томасито взял на себя Геллерт.       Слегка скосив глаза, я заметила Гриндевальда, всё ещё придерживавшего меня за плечо.       — Поразительно талантливый молодой человек, — заключил он. — Вы, как мне кажется, абсолютно верно рассудили, купив ему палочку. Я всегда считал, что одиннадцать лет — это слишком поздно. Надо учиться контролировать магию сразу же после первого пробуждения, иначе не оберёшься проблем.       — Палочку? — переспросила я и вымученно улыбнулась. — Вот оно как, значит. Тарику уши оборвать я всегда успею: мне ведь неспроста казалось, что в обмен на палочку Тома наш мастер подарит ему настоящую. Или я ничего не смыслю в людях. С другой стороны, я и сама собиралась купить Тому палочку, правда, после того как дон Хайме подпишет разрешение на школу. Сеньор Альварес уже выделил под неё здание — один из своих родовых замков. Но подписание документов пришлось отложить: с тех пор как к власти в Мадриде пришли не умеренные социалисты, как в моей прошлой жизни, а натуральные коммунисты, они, словно издеваясь, забрасывали Каталонию целым ворохом циркуляров, указов и прочих бумажек всех мастей и засолов. И на каждую из них красные требовали обязательного ответа. Дон Хайме, которого избрали главой магического Женералитата, вполне обоснованно решил, что наличие новой магической школы неизбежно напугает этих чёртовых параноиков, и они точно решат, что Барселона готовит боевых магов, чтобы совершить переворот. Учитывая огромное количество шпионов, которых коммунисты вербовали из местных (и которых мы так и не смогли переловить), вопрос того, когда Мадриду станет известно о школе, был лишь вопросом времени. Обведя расфокусированным взглядом комнату, я заметила на одном из столиков маленький золотой кубок. С барсуком на боку. Меня прошиб озноб. Несмотря на ужасное состояние, я сумела сложить два и два.       — Чья это была идея?! — рявкнула я, испепеляя взглядом то дона Родриго, то Гриндевальда. — Вы хоть понимаете, что этот артефакт, если у него возникли бы вопросы к вашей искренности, мог вас попросту искалечить! Вы бы оба превратились в овощи! — Не заметив в их физиономиях ни малейшего раскаяния, я бессильно хлопнула себя ладонью по лбу. — Вроде, опытные волшебники, а ведёте себя как идиоты!       — Не гневайтесь, госпожа, — услышала я шипение Герпия и почувствовала, как правое запястье сжал гибкий хвост селестрия. — Идея была моей, и ни господину мэру, ни немцу ничего не грозило. Удивительно, но их мысли и чувства очень похожи. Стоило их только немного подтолкнуть. Я попытался облечь то, что мне удалось почувствовать, в понятную форму и отправил Сальвадору.       — Вообще, чашу притащил я, — сознался и дуэнде. — Герпий решил, что можно попробовать. И это сработало! Ты не представляешь, хозяйка, какой дурдом тут творился! Эти двое трижды подрались и дважды нажрались! Разгромили кухню, сад и даже холл! Они задолбали всех: меня, Герпия, ниньо, мсье Синюю Бороду и даже портреты! То, что они наконец-то заткнулись, можно считать феерическим успехом!       — Кстати, а куда подевался барон де Рэ? — спросила я, не обращаясь ни к кому конкретно.       — Он в первый же день сбежал к вашим артиллеристам, — объяснил Гриндевальд. — Сказал, что там от него будет больше толку. Но, если я верно понял его характер, то ему надоело слушать наши перепалки. Мсье де Монморанси-Лаваль с огромной радостью подождал бы, когда и мы, и мадридские коммунисты склеили бы ласты от старости, и лишь тогда бы соизволил показаться.       — А разнимать нас ему было просто лень, — уточнил дон Родриго. — Хотя маэстро мог бы с лёгкостью. Кстати, донья Серпина, тут кое-кто вчера требовал, чтобы ты связалась с ним, как только в себя придёшь. С этими словами алькальд протянул мне серебристый коммуникатор.       — Может, лучше завтра? — Рука Гриндевальда на моём плече как-то странно дёрнулась.       — Тебе так охота провести остаток дней в виде крысы? — саркастично уточнил наш мэр.       Я лишь понурила голову. Только один человек мог требовать что-то у настолько мощных магов. Как и открыто им угрожать.       — Дон Родриго прав, — тускло уронила я. — Тогда Юджин попросту прибьёт меня завтра, а не сегодня.       Глубоко вдохнув, как перед прыжком в воду, я достала свой персональный коммуникатор и улыбнулась. Он появился исключительно благодаря моей лени: мне просто до смерти надоело сообщения писать — ещё в прошлой жизни бесило! Ведь куда проще сказать голосом всё, что хочешь, чем набирать сообщение или, как в моей текущей ситуации, писать! Я и подбросила эту идею Юджину. Два дня — и прототип был готов. Ещё за сутки появились пятьдесят экземпляров. Мы, безусловно, были рады. Но в то же время готовы были биться головами об стену: почему мы раньше до такого не додумались? Почему вообще никто из волшебников не изобрёл такого удобного способа связи? Ведь всё лежало на поверхности! Чары, благодаря которым функционируют каминные сети, известны очень и очень давно, видоизменить их под наши нужды оказалось просто. Больше всего вопросов вызвало покрытие: оно должно быть чувствительным и точно проводить магию. Но мне это удалось!       Но теперь я готова была проклясть как собственную лень, так и находчивость, потому что меня однозначно ждал разнос. Причём абсолютно незаслуженный! Я сделала то, что должна была, и узнала вагон полезной информации, поделиться которой пока не успела.       То, что к власти в Мадриде пришли коммунисты, меня не очень-то удивило: при необходимости красные упыри на полную катушку включали демагогов и популистов — заливались соловьём, сулили золотые горы, сокращение рабочего дня, создание профсоюзов, доступные образование и медицину, ликвидацию классового неравенства… В общем, всё как всегда — утопия для неудачников, что не могут адаптироваться к требованиям времени. Только наши умудрились встроить в свою идеологию ещё и религию: дескать, то, что проповедовал Иисус — это стопроцентный коммунизм. В эту ахинею поверили даже священники! Правда, кардинал, которого я «допрашивала», не купился. Да чего уж там! Он и в бога не верил — что говорить о каких-то идеях! Этот прохиндей просто «переобулся», почуяв выгоду, вот и всё. Ему не важно, кто и почему платит — лишь бы продолжали в том же духе. Испанское духовенство, верхушку которого составляли как раз маги, вполне здраво рассудило, решив перейти на сторону красных: коммунисты не должны видеть в них политической угрозы. А дальше, встроившись в систему, можно будет продвигать какие-то свои идеи и выпрашивать преференции для себя любимых. Я, конечно, не фанатка религии и всегда искренне считала её рудиментом, но план святош мне понравился: гибкий, неспешный. Классическая игра в долгую.       Но, несмотря на красивый трёп, коммунистам так и не покорились Каталония, Валенсия, Страна Басков и Арагон. В этих регионах красные проиграли выборы — причём с треском! Надо же, какая неожиданность! Но стоило отдать проклятым фанатам Маркса должное: они не сдались, а решили — не мытьём, так катаньем — пролезть в наши регионы. Когда и это не сработало (в Арагоне они попытались захватить местные кортесы, но их оттуда поганой метлой погнали местные; у нас хотели аккуратно посадить в Женералитат президентом своего, но были посланы на хрен), коммуняки выписали себе поддержку из Москвы. И святоши это проглотили! Даже несмотря на отношение сталинистов к религии, со всеми их репрессиями против духовенства, с лозунгами в стиле «Религия — яд, береги ребят» и прочей пропагандой. Правда, в моей прошлой жизни Сталин додумался в конце тридцатых до переписи населения, где, помимо стандартных вопросов, было указано и вероисповедание. В Москве начисто офигели, когда увидели, что к той или иной религии относили себя почти шестьдесят процентов. Возможно, теперь они провели её раньше. И сделали выводы.       Как бы там ни было, теперь российские коммунисты бегали по Мадриду как у себя дома, а единственный выход, который они предложили по неподконтрольным автономиям, — поставить на колени силой. Я, когда просматривала память кардинала, только привычно выругалась. Ничего нового! В моём прошлом воплощении они всегда так делали. Но меня насторожило другое. В сознании служителя культа прочно сидел страх. Животный, всепоглощающий, на грани паники. Кардинал до смерти боялся тех, кто приехал из Советского Союза.       Но чего, чёрт побери, он мог бояться, будучи сам мощным магом? Ведь именно он придумал и поставил «пепельную блокаду» на авроров. Очень качественная работа! Если бы не разработки доньи Каэтаны, что была когда-то главой моей семьи, а также её советы (Мерлин Великий, чего мне стоило раздобыть её портрет!), я бы до сих пор топталась на одном месте! Вот только чего именно боялся кардинал, я так и не выяснила: он сам, своими руками, буквально выжёг связанные с этим воспоминания! Очень опасная практика! Если хоть что-то сделать не так — можно на всю жизнь остаться овощем! Но он на это пошёл без раздумий. Похоже, воспоминания были настолько ужасны, что кардинал счёл за лучшее рискнуть и избавиться от них, чем медленно сходить с ума, возвращаясь к ним.       Это скверно. Похоже, советские режиссёры всей этой вакханалии притащили с собой чрезвычайно сильных волшебников. Настолько, что кардинал подчинялся им без возражений. Как, например, с задачей разыскать меня. Священнослужитель выслушал задание и безропотно отправился выполнять — даже не задал ни единого вопроса! Равно как и ни разу не поднял глаз на собеседника. Поэтому срисовать портрет из его памяти мне не удалось.       Вопрос же того, как уроды вышли на меня и зачем им моя скромная персона сдалась, мне интересен не был. Ведь всё и так ясно: вероятно, у красных имелся неплохой провидец, в видения которого затесалась я. Вместе с каким-нибудь оружием. Это не могло не заинтересовать коммунистов. А где меня ловить — это тоже подсказали провидцы. Или шпионы. Барселона, конечно, город большой, но все волшебники друг с другом знакомы.       Возможно, кто-то волей или неволей проболтался, что в городе появилась новая колдунья. А об одержимости каталонских магов фехтованием знали, наверное, все. Сложить два и два было несложно. Ведь искать меня в Барселоне — это себе дороже: можно знатно нарваться.       — Ладно, — я медленно поднялась на ноги и потянулась к столу за коммуникатором. — Лучше не тянуть кота за все подробности…

***

      — Жить надоело?!       Геллерт никогда не считал себя трусом. Он спокойно смотрел в глаза паре десятков хорошо подготовленных магов МАКУСА. Но от того, что происходило сейчас, ему больше всего хотелось скрыться за дезиллюминационными чарами и потихоньку удрать под крылышко к сварливому барону де Рэ. Гриндевальд ничего не смыслил в артиллерии, но согласен был хоть колёса пушкам менять, хоть дула чистить (или что там надо делать?) — лишь бы убраться подальше от взбешённого архитектора магии.       Когда десять минут назад в стене огромного подземного полигона (назвать как-то иначе поистине необъятное помещение не поворачивался язык!) возникло сияющее кольцо метров десять в радиусе, заполненное чем-то, похожим на жидкий белый огонь, Геллерт очень удивился: он никогда в жизни не видел ничего подобного! Когда из портала, перед которым расстелилась идеально гладкая дорога в несколько полос, неспешно, словно осознавая собственную важность, выплыли тёмно-зелёные машины — одни с какими-то трубами вместо кузова, другие, похожие на огромных железных гусениц, тащили на себе скрытый брезентом груз, последняя и вовсе волокла исполинское нечто с острым стальным клювом и массивными треугольными крыльями, — Геллерт осознал, что в его голове от шока вообще не осталось ни одной мысли. Хотя нет. Одна. Но это была даже не мысль, а обрывок цитаты: «Jetzt bin ich zum Tod geworden, zum Zerstörer von Welten». Сложно было сказать наверняка, на что способны эти все монстры, появившиеся из портала, но от одного взгляда на них становилось страшно — будто в их обличье явилась сама смерть. Но нет: смерть явилась позже. Жнец въехал в портал на крыше последней машины и, не утруждая себя приветствиями и прочей мишурой, обрушился на фройляйн Салазар…       — Живо слезай с крыла!       — Ещё чего! — донья Прозерпина, едва увидев, в каком бешенстве заявился её приятель, превратилась в птицу и в мгновение ока оказалась на крыле своего железного собрата. — Что-то мне подсказывает, что ты меня живенько засадишь в какую-нибудь клетку, которую сам и соорудишь! И я из неё вовек не выберусь!       — Правильно подсказывает! — архитектор вытащил свою волшебную палочку, но пускать её в ход не спешил. Да и это было ни к чему: особняк и гора, к которой он прилегал, словно чувствуя его силу, мелко-мелко дрожали, как в лихорадке. Примени он магию — от этого места мало что бы осталось. — Считаю до трёх!       — Ты не станешь ломать самолёт, на который вбухал столько сил! — уверенно тряхнула головой волшебница и показала другу язык. — Так что можешь орать на меня снизу: я отлично слышу!       — Совсем сдурела?! — с потолка градом посыпались камни, идеально гладкую дорогу прорезала глубокая трещина. — Попросить помощи — корона бы свалилась?!       — Сеньор Макнамара, по-моему, наша общая знакомая прекрасно справилась и без посторонней помощи, — вклинился в перепалку герр мэр.       Архитектор на мгновение задержал пристальный взгляд на Родриго, а затем, сузив глаза, уставился на донью Серпину.       — Значит, всё ещё хуже, чем я думал! — коварно улыбнулся. — И, раз уж ты не удосужилась поставить окружающих в известность об уязвимости твоей техники, то это сделаю я.       — Уязвимости? — наконец отмер Геллерт.       И тут же пожалел не только о том, что открыл рот, но и вообще родился на свет. Взгляд архитектора парализовал и тело, и разум. Если бы Жнец действительно существовал, то он бы смотрел на мир именно так: холодным, немигающим, ничего не выражающим взглядом. Похожие глаза Гриндевальд видел лишь однажды — у Йозефа, голема, которого создал Маттиас. Что это? Неприкрытая угроза? Или вполне объяснимое, зримое проявление способностей?             Наконец британец отвёл взгляд.       — Признаюсь, я когда-то считал вас очередным одержимым властью тираном, а вы носитесь с идеей конфедерации и боитесь войны едва ли не больше меня, — усмехнулся и махнул рукой. — Но это — долгосрочные перспективы и пока что лирика. А вот техника одной идиотки — это более чем насущная проза жизни. Похоже, Зеро не просветила вас в особенности своей техники. Если вкратце, то при интенсивной работе её мозг превращается в мощнейший ретранслятор, способный уловить мысли всех мыслящих созданий в радиусе десяти миль. В итоге мозг не успевает справиться с нагрузкой и отправляет организм в глубокую отключку, — герр Макнамара перевёл на донью Серпину задумчивый взгляд и уточнил с мрачной иронией: — Ты так торопишься познакомиться с каким-нибудь инсультом?       Геллерт не верил собственным ушам. Неужели такое и правда возможно? Но Куинни никогда ни о чём подобном не упоминала! Она могла читать мысли адресно, у конкретного человека, а о том, чтобы вскрыть сознание целому городу, не могло быть и речи!       — Это правда? — не предвещавшим ничего хорошего голосом осведомился сеньор Альмейда у всё так же сидевшей на крыле адской машины фройляйн Салазар.       — Не знаю, — фыркнула та, выразительно пожав плечами. — Я предлагаю решать проблемы по мере их поступления, а не думать, когда меня разобьёт гипотетический инсульт.

***

      — Опять вам в бассейне не сидится, да, фрау мечехвост? — Геллерт, нацепив на руки длинные перчатки из драконьей кожи, осторожно поднял на руки напоминавшее стеклянную каску существо. Создание недовольно засучило десятью лапами, похожими на паучьи, и гневно клацнуло хелицерами. — Не злитесь, для вашего же, между прочим, блага стараюсь! — волшебник ухватил существо за длинный, жёсткий, шилообразный хвост, которым раздражённая морская обитательница всё норовила пырнуть обидчика, посмевшего её хватать, и бросил в глубокий каменный бассейн. — Всё, шуруйте в воду, а то супруг вас уже заждался!       Донья Серпина, благосклонно позволившая Гриндевальду жить на территории своего громадного особняка, держала японских алмазных мечехвостов вовсе не ради их астрономически дорогих панцирей, а ради яда. Оказалось, этот вид магического зверья — живой, бездонный источник отравы наиболее мерзкого свойства, чему Геллерт жутко удивился. Впрочем, увидеть живых и здоровых алмазных мечехвостов — тоже шок, ведь Гриндевальд искренне полагал, что их истребили ещё в прошлом столетии!       Солнце, прошив сферическую стеклянную крышу и глянцевую водную гладь бассейна сверкающей шпагой, полоснуло по спинам деловито копошившихся на дне мечехвостов и, отразившись от алмазной брони, превратило воду в расплавленное серебро. Строго говоря, Геллерт не жаловал животных — хоть обычных, хоть магических. Но фройляйн Салазар почему-то попросила его взять на себя заботу о мечехвостах. «Создания беспроблемные: их не надо ни выгуливать, ни купать, ни играть с ними, — заверила его донья Серпина. — Всего-то кушать просят. Навредить им практически невозможно: от их панцирей отлетает любая магия, мощные заклинания могут отрикошетить в самого волшебника. Единственное, что их может убить, — гоблинский или кобольдский клинок. Зато наблюдать за ними интересно».       Сначала Гриндевальд согласился, ибо ему было попросту совестно сидеть на шее у фройляйн Салазар и ничегошеньки не делать. Да, он сам предложил Родриго попытаться поймать шпионов, которых в одной только Барселоне развелось видимо-невидимо. Да, это, безусловно, помощь, но помощь опосредованная и медленная, ведь приходилось действовать осторожно и через своих агентов (коих было не так уж и много), чтобы не привлечь внимание коммунистов из Мадрида. Таскаться открыто по Барселоне — чудовищная глупость: его физиономию знает каждая собака, а когда о нём пронюхают советские кукловоды — вопрос времени. А дальше за собственную жизнь Геллерт не дал бы ни единой марки. Он не питал иллюзий относительно собственной непобедимости и отчётливо понимал, что эти красные параноики отправят за его головой далеко не последних магов. В том, что такой вариант развития событий более чем возможен, Гриндевальд был абсолютно уверен: тут не нужно было обладать пророческим даром — коммунисты бы не упустили возможности получить благодаря его поимке кучу дополнительных очков на международной арене.       Что ещё оставалось? Оборотное зелье? Эту идею похоронила сеньора Салазар. «Маги Барселоны все друг друга знают, появление нового волшебника их насторожит. А дальше за вами отправят авроров из Мадрида. Отправят — даже не пытайтесь спорить. Превращаться в кого-то из местных тоже опасно: вы проколетесь при общении, засыплетесь на какой-то мелочи». Зато его собственную идею — научиться обращаться с хоть чем-то из всей массы нового оружия — волшебница приняла вполне благодушно. Но на этой идее крест поставило… само оружие. От машины, с которой работала донья Серпина и которая накрывала всю Барселону своего рода сетью, способной зафиксировать любое вторжение, моментально начинала трещать голова. Как, впрочем, и у всех остальных волшебников, стоило им оказаться неподалёку от этой проклятущей установки. Фройляйн Салазар хотела отправить Гриндевальда в вотчину барона де Рэ, но тот запретил ему даже показываться на полигонах артиллеристов. «В своих парнях я уверен, — заявил тогда барон. — Но не могу дать гарантии, что никто из наших магов не является незарегистрированным анимагом и не способен превратиться в ласточку, например. Или в жука. Тогда тебе, сынок, останется только завещание написать. Если успеешь».       В итоге Гриндевальду ничего не оставалось, кроме как торчать безвылазно в особняке и помогать тем, кто этой самой помощи попросит. Вот только жить приходилось исключительно за счёт фройляйн Салазар, от чего было жутко стыдно. Донья Серпина, конечно, поначалу отмахивалась от его помощи, но Геллерт умел быть убедительным. Хотя в данном случае — просто доставучим: он решил брать неуступчивую волшебницу измором. В итоге женщина, обложив его всеми известными ей каталанскими ругательствами, на мгновение задумалась и велела заняться мечехвостами.       Знала ли она о том, что Гриндевальд весьма холодно относился ко всем созданиям, отличным от человека? Однозначно. Как и о том, что послужило тому причиной: трагическая гибель его собственного магического питомца ещё в школьные годы. Тех выродков, что были повинны в смерти Юргена, ждала очень незавидная участь: Геллерт их выловил по одному и потом долго и со вкусом пытал. В итоге один умер прямо в процессе от болевого шока, второй спустя два дня покончил с собой, сиганув в море с утёса, а третий, вроде бы, до сих пор влачил весьма жалкое существование затворника, боящегося собственной тени.       Правда, после бледный вид имел сам Геллерт: даже толерантный к тёмным искусствам Дурмстранг не мог закрыть на подобное глаза. Гриндевальд поморщился: воспоминания причиняли почти физическую боль. Тогда ректор устроил настоящую инквизицию: он согнал в главный зал всех — от заведующих кафедрами до учеников первых курсов — и принялся сыпать обвинениями чуть ли не во всех смертных грехах (Геллерт даже поймал себя на мысли, что его вот-вот назовут богомерзким еретиком или ещё чем-то похлеще).       Он тогда принял решение просто молчать, чтобы не стало ещё хуже. Но когда ректор заявил, что он, Гриндевальд, напал без причины, Геллерт не выдержал. Убивать магических питомцев запрещено, разве не так? Тогда почему же без причины?!       В ответ — очередной поток обвинений. Дескать, был убит чжэнь, особо опасное магическое существо, а если кто-то полагает, будто подобных тварей можно использовать в качестве компаньонов, то он непроходимый идиот. Геллерт задохнулся от возмущения. Да, Юрген был чжэнем, но эти создания для людей безвредны! Их можно спокойно брать в руки, кормить, гладить. Только перья выдёргивать не стоит. И пытаться убить, пожарить и съесть: яда в чжэнях хватит на небольшую страну. Но никакие аргументы уже не имели значения. Дурмстранг принял решение, а судилище — просто представление, кость, брошенная к ногам голодной до зрелищ толпы.       То, что было потом, и вспоминать-то тошно. Исключение, сломанная палочка… Кто-то из спонсоров школы и вовсе настаивал на уголовном преследовании и прямо-таки жаждал посадить Геллерта за решётку — и, очень желательно, с внушительной стражей из самых закалённых авроров. Но, к счастью, вмешалась его тётя.       Баронесса фон Дитц-Лёвенштерн — женщина весьма своеобразная, обладающая исключительно острым умом и не менее острым языком. Она в тот же день примчалась в Дурмстранг, обругала Геллерта безмозглым тупицей, а тех, кто пытался ей помешать забрать племянника, приложила аргументами:       — Вы, детишки, кажется, перепутали Дурмстранг и Махотокоро. Каждая семья, отправляющая юного неуча в эту древнюю японскую школу, подписывает довольно занятный договорчик, согласно которому школа, если мантия ученика побелеет, обязана мгновенно его задержать и передать местному аврорату. А у нас ничего подобного нет. Следовательно, у вас нет никаких полномочий.       Кто-то особо ретивый в порыве бессильной злобы обозвал тётю слабоумной курицей. Тогда-то Геллерт впервые за много лет по-настоящему испугался: от тёти Забины явственно тянуло опасностью и яростью. Но она, как истинная аристократка, вида не подала:       — В отличие от тебя, сынок, я забочусь о будущем юных магов. И именно поэтому состою в числе спонсоров школы. Но если вдруг слабоумная курица перестанет нести вам золотые яйца с огромным количеством нулей, то уже очень скоро Дурмстранг из величайшей школы превратится в величайший кусок дерьма.       Гриндевальд позже долго смеялся — пока снова не схлопотал нагоняй от тёти. Она ведь никогда не помогала Дурмстрангу по доброте душевной — за ней такой ерунды никогда не водилось. Просто тётя Забина высматривала самых перспективных и преспокойно вербовала на работу в свои компании. Все оставались в выигрыше: тётя никогда не обижала сотрудников деньгами, а сотрудники, в свою очередь, преумножали её и без того немалое состояние.       Безусловно, тётя спасла его и от общения как с аврорами, так и со взбешёнными родителями малолетних варваров, и от тяжёлых увечий, которых Геллерт бы не избежал после подобного общения. Но ни вмешательство баронессы, ни бегство в Англию её же стараниями не спасли Гриндевальда от постоянных ночных кошмаров, в которых то нелюди вновь и вновь убивали Юргена, то уже его самого пытали какие-то безликие фигуры, сотканные из теней и тумана. От пробуждений в холодном поту. В итоге Геллерт смог убедить себя, что привязанности — путь к слабости, а магические существа — это просто инструменты. Можно пользоваться, можно положить на полку, а можно выбросить за ненадобностью.       Долгие годы самовнушение отлично работало, пока в его жизни не появилась донья Серпина. Она в который раз вломилась в голову, выбив дверь бесцеремонным пинком ноги. Поначалу Геллерта безумно раздражала эта её привычка, хоть и была понятна: он сам на незнакомых магов без зазрения совести натравливал Куинни. Но уже сейчас был благодарен каталонской легиллиментке. Эта женщина мгновенно определила источник проблемы: («Ваша травма выглядит как жерло вулкана, грубо говоря, которое вы задрапировали внушительной каменной стеной. Вот только толку от такого подхода нет»). Именно от неё Гриндевальд впервые услышал словосочетание «психологическая травма» и какую-то сложносочинённую абракадабру, связанную со стрессом. Он, пребывая в наивном неведении, полагал, что фройляйн Салазар вручит ему пузырёк с каким-нибудь зельем, чтобы вылечить травму, но вместо этого волшебница с ним просто говорила. О чём? Геллерт даже под угрозой Убивающего проклятия бы не вспомнил. Единственное, что навсегда впечаталось в сознание, — это настоящий магический зверинец. У Гриндевальда все создания получались тусклыми и двумерными, но благодаря донье Серпине существа обретали цвет, звуки, объём и даже характер. И, насколько бы странным ни выглядел подход, он помог. Вулкан из гнева, боли и глубочайшей вины больше не сжигал заживо от малейших воспоминаний. И вот — чудо! — он вполне способен и оценить медитативную красоту мечехвоста, и удивительное, почти буддистское миролюбие Бубо, абсолютно нехарактерное для представителей его вида. Но окончательно увидеть в различном зверье живых созданий Гриндевальда заставил говорящий ворон герра Макнамары, которого архитектор за каким-то дьяволом притащил с собой. Поначалу Геллерт не обратил никакого внимания на птицу. Но уже очень скоро это пернатое безобразие с мозгами профессора и повадками бандита с большой дороги по имени Мунин сумело его и напугать, и взбесить. Он как раз взялся сварить для доньи Серпины один капризный и сложный состав, когда…       Из воспоминаний Гриндевальда вырвал знакомый голос и набившая оскомину фраза:       — Hi, motherfucker!       Волшебник поморщился: именно эти слова тогда заставили его буквально подскочить на месте и от неожиданности ухнуть в котёл вместо пары граммов взрывчатой жидкости взрывопотама едва ли не весь пузырёк. Лишь вовремя наведённые несколько слоёв защитных чар спасли особняк доньи Серпины от полного уничтожения. Тогда Геллерт, с пол-оборота придя в ярость, битый час пытался, если не поймать наглого птаха, то хотя бы заставить его заткнуться. Но ни разу в него не попал ни единым заклинанием. Зато Мунин без промаха разил меткими, колкими и оттого очень болезненными репликами. Гриндевальд сам не заметил, как втянулся в перепалку.       Теперь же Геллерт, не отрываясь от переливания очищенного яда мечехвостов в пузырёк (как раз мелодично тренькнуло, оповестив об окончании работы, адское устройство доньи Серпины — гибрид перегонного куба и центрифуги), дежурно уточнил у ворона:       — Мунин, герр Макнамара не учил тебя, что браниться некультурно? Пернатый разбойник, насмешливо склонив голову набок, философски заметил:       — Хозяин и сам ругается, как портовый грузчик. С чего бы ему учить манерам меня?       Гриндевальд беззвучно рассмеялся: что правда, то правда! Архитектор магии, если вывести его из себя, не стеснялся в выражениях — от его нецензурщины краснел даже мсье Синяя Борода, а уж он-то наслушался всякого за свою долгую жизнь! Резная дверь, что вела в оранжерею с бассейном, беззвучно отворилась, и в помещение вихрем влетел Том.       — Здрасьте, дон Геллерт, привет, Мунин, — скороговоркой протараторил мальчуган и стрелой метнулся к одному из бесчисленных шкафчиков, искусно вырезанных из какого-то чёрного камня, больше походивших на сейфы.       Гриндевальд насторожился. Он знал, что донья Серпина хранила в них наиболее редкие и ценные из своих зелий. Просто так залезть в эти каменные хранилища не залезешь, а если и рискнёшь, то получишь мощный ментальный удар, после которого будешь неделю валяться. Что в них могло понадобиться Тому? Конечно, в том, что у парнишки был доступ, Геллерт был уверен, но он знал сына фройляйн Салазар как очень здравомыслящего ребёнка.       Тем временем Том вытащил какой-то флакон с искристо-синей жидкостью, по консистенции похожей на очень густые сливки, а следом — изящную старинную чашу на тонкой длинной ножке с коваными медвежьими головами по бокам.       — Это для маминых новых ракет, — охотно пояснил мальчик, легонько щёлкнув флакон по остроконечной пробке. — Она говорит, что эта штука заставит их лететь быстрее. А вот это, — мальчик ловко крутанул чашу в пальцах, — вам. Тарик нашёл того, в кого вы можете превратиться.       Том пристально посмотрел на Гриндевальда и спросил:       — А вы правда будете ловить шпионов?       — Если нашли кандидатуру и продумали легенду, то, видимо, да, — волшебник развёл руками и покачал головой. — Хотя твоя матушка могла бы и поставить меня в известность.       — Ой, не переживайте, мама всегда так делает! — махнул рукой парнишка. — Дон Родриго только и делает, что отчитывает её за то, что она сначала что-то придумает и сделает, а уже потом сообщает ему! — и тут же, уставившись на Геллерта щенячьими глазёнками, попросил: — Возьмите меня с собой! Я никогда не видел живого шпиона! Ну пожалуйста-пожалуйста! Я хорошо чувствую, когда люди врут!       — Шпионы очень опасны, — постарался дипломатично отговорить Тома Гриндевальд. — Я не могу подвергать твою жизнь такой опасности.       — А вы меня в книззла превратите! — посоветовал мальчик. — У меня уже есть опыт!       — Ни-за-что, — чётко и по слогам произнесла бесшумно появившаяся в оранжерее донья Серпина. — Томми, шпионы — страшные люди…       — Погоди-погоди, не гони по пустыне впереди верблюда, — прервал женщину маячивший за её спиной Тарик. — Шпионы, конечно, далеко не самые милые ребята, но Томасито может и в самом деле помочь.       — Ты в своём уме?! — круто развернувшись на каблуках, гневно прошипела волшебница. — Том ещё ребёнок!       — Бесспорно. Но! — мастер палочек звонко щёлкнул пальцами, призывая выслушать. — Раз наш сеньор Гриндевальд станет моим кузеном, то Томасито в образе кота будет как нельзя кстати: почти у всех волшебников-берберов есть компаньон. И это либо кот, либо фенек. Без вариантов.

***

      Уже вторую неделю я не находила себе места: Том каждое утро просыпался и бодренько топал к Гриндевальду — собираться ловить шпионов. Мой сын сумел-таки продавить собственное участие в этой операции. Сначала согласился Тарик, что было закономерно. Он клятвенно заверил меня, что с головы моего ребёнка не упадёт ни один волос. Следующим махнул рукой наш алькальд: дескать, под присмотром двух мощных магов ничего с Томом приключиться не может. Согласился даже Геллерт, но я продолжала стоять на своём. Хребет моему упрямству сломал Юджин, с железобетонной уверенностью заявивший, что моему мальчику не грозит ничего, кроме качественного испуга. Тогда я, скрепя сердце и благополучно пропустив реплику друга об испуге мимо ушей, дала добро.       Вот и сегодня мой ребёнок, подскочив ни свет ни заря, помчался будить сеньора немца. К слову, дон Геллерт оказался на редкость талантливым трансфигуратором: фенек, в которого он превращал Тома, всегда выходил абсолютно идентичным! Даже Тарик не нашёл, к чему придраться! К моему удивлению, мой сын быстро втянулся в ловлю коммунистов, ни разу не пожаловался на абсолютно ненормированный график и даже нашёл в своём пребывании фенеком уйму плюсов.       — Мам, а ты знаешь, насколько хорошо я слышу, когда я фенек? — с горящими от восторга глазами уточнил Том. — Ого! Там любой книззл съест свой хвост от зависти! Я слышу, как скребётся мышь в амбаре за пять миль! А ещё донья Эухения бесплатно кормит меня рыбкой! И даёт столько, сколько я хочу, а не сколько в тарелке! А, ещё! Оказывается, шпионы пахнут не так, как все наши, представляешь? Им даже рот открывать не надо! Когда я полюбопытствовала, что такого происходит, когда подобные кадры открывают рот, мой ребёнок вытаращился на меня со смесью недоумения и неверия.       — Ну ты даёшь, мам! Тарик был прав! Он говорил, что стоит шпиону открыть рот — как из него враньё сыплется! А ты знаешь, как тяжело бывает, когда кто-то врёт и врёт! У меня уши вянут! Вот прямо вянут! И ещё мне не жарко даже в такой шубе!       Я тогда лишь улыбнулась. Тарик когда-то просветил Тома по поводу ушей этих маленьких пустынных хищников и терморегуляции. Равно как и кабильского языка. Мой ребёнок освоил кабильский за какой-то месяц, и теперь он и Кастор без зазрения совести переходили на язык алжирских берберов, когда не хотели, чтобы кто-то понял, о чём они говорят.       Но уже очень скоро этот аттракцион оборвал Гриндевальд: он выучил кабильский мгновенно — благодаря толстенной подшивке газет, которую Тарик выцыганил у своей бабушки, и заклинанию Просвещения, которым была обработана моя семейная библиотека и которое я с боем и помощью доньи Каэтаны, но освоила. Бедный сеньор немец изрядно обалдел, когда услышал, что мальчишки всерьёз вознамерились уломать Юджина, обосновавшегося в «бункере», пустить их поуправлять новомодными «машинками». Я сначала испугалась, потом удивилась, потом снова испугалась — и решила, что в компании Гриндевальда и Тарика Тому будет явно безопаснее.       Говоря начистоту, тревога меня никогда всерьёз не отпускала. Она притуплялась, когда я впрягалась в работу: лавка, изготовление новых зелий, обучение работе с арсеналом в целом и системе локации в частности… Но стоило мне остаться в одиночестве — как тревога набрасывалась, словно изголодавшийся зверь. Хорошо ещё, что подобное происходило довольно редко. Например, сегодня, когда дон Родриго запретил мне работать («Тебе нужен отдых! Увижу за работой — пеняй на себя!»), он лично примчался ко мне, чтобы проконтролировать с одной стороны и просто пообщаться в собственный законный выходной — с другой.       Наше мирное чаепитие прервал появившийся на столе Сальвадор с огромным конвертом в руках, который за версту источал приторный аромат роз.       — Какая безвкусица, — вздохнула я и принялась читать письмо, о чём мгновенно пожалела.       Великий Слизерин, лучше б я сразу швырнула окаянную корреспонденцию в камин! Письмо было от местного гранда — богатого, но не понимающего слова «нет» и считавшего всех женщин безмозглыми курицами. Нас на свою голову познакомил дон Родриго — ведь я была уверена, что полезны любые знакомства, а уж такие — тем более! И… просчиталась. Это чудо в перьях не желало обсуждать ни бизнес-планов, в которых он мог помочь и в дальнейшем вернуть собственный вклад в стократном размере, ни осторожно заданных вопросов о потенциальной войне. Всё, что его интересовало — я. Точнее, исключительно моё тело. Более того, стоило мне выйти в город, как через пару минут он оказывался рядом!       Прочитав злосчастное письмо, я подняла на алькальда умоляющий взгляд:       — Дон Родриго, не постесняюсь спросить у вас: есть ли на землях необъятной Каталонии чёрный рынок, где я могу купить новые глаза? — я повернула пергамент то в одну, то в другую сторону.       — Вынужден признаться, что и сам бессилен в данной ситуации, — устало вздохнул Алькальд. — Я не знал, что так произойдет, — словив скептичный взгляд пронзительных карих глаз, мужчина добавил: — думал, что не так скоро.       — Может, объясните хоть кто этот Ромео? — тряхнув перед его лицом многострадальной бумагой, я возмущённо воскликнула. — Романтика-то какого породила Барселона!       — Игрок, каких поискать, наркоман и потаскун, — предельно лаконично ответил Родриго. — Но смог сделать то, что ни один из его рода даже вообразить не смог: угробить три замка, семь золотых рудников и две фабрики — не каждый сможет.       — А пацан талантливый, — язвительно протянула я. — Хотите ещё раз послушать сие творение?       — Серпина, смилуйтесь... — не успел алькальд взмолиться к остаткам совести главы рода Салазаров.       — Ваша красота затмевает солнце Андалусии… Как же мне повезло встретить такую редкую жемчужину! — начала я, театрально вздохнув. — Обычные женщины меркнут перед вашим благородством и изяществом… Вы — королева, достойная настоящего рыцаря...       — Пощадите, мы идём по десятому кругу... — пытался вклиниться Родриго.       — Я чувствую, что ваше одиночество тяжёлым плащом лежит на плечах… Позвольте мне согреть ваше сердце! Ваш покойный супруг был великим человеком… Но разве он мог любить вас так, как способен я? Моя страсть — это пламя, которое не угаснет! Вы слишком прекрасны, чтобы тратить дни в тишине… Мир должен восхищаться вами! А я готов стать вашим верным проводником. Богатство, красота, благородство… Судьба щедро одарила вас. Но у неё не хватило милосердия: она не дала вам мужчину, который оценил бы это по достоинству. До меня... — я смахнула недостающую слезу и повернулась к дону Родриго.       — Серпина, будьте уверены: Эмилиано Альенде — последняя спица в колеснице, о которой стоит беспокоиться. Этот проходимец хитер, да, но умом не вышел — тупее пробкового дерева, из которого делают эти самые пробки, — алькальд грациозно рухнул на диван, закинув ногу на ногу, словно собираясь позировать для портрета. — А вот свежие новости из Мадрида — просто шедевр народного творчества. Кто-то пустил слух, будто священники раздавали детям рабочих леденцы с ядом. В результате прошлой ночью около полутора сотни священников отправились выяснять отношения с Господом лично. И это только по предварительным данным.       — Опять? — я швырнула проклятое письмо в камин, где языки пламени с радостью принялись пожирать пергамент, словно он был долгожданным десертом.       — Но это, как водится, лишь прелюдия, — Родриго смачно причмокнул, отхлебывая крепчайший индийский чай, от которого у неподготовленного человека могло скрутить желудок. — Помните Эмилио Мола?       — Того самого генерала с лицом, как у бульдога, которого загнали на Канарские острова? — я обмакнула песочное печенье в чашку, наблюдая, как сладкие крошки тонут в тёмной жидкости. — Готова поспорить — его часы уже тикают.       — И он это прекрасно осознаёт, — алькальд отодвинул изящную фарфоровую чашку, будто она превратилась в гремучую змею, и наклонился вперед. — Армия ненавидит коммунистов пуще тухлой селёдки. Не прошло и полугода, а эти господа успели: а) отобрать земли у помещиков, б) расстрелять сотни монахов как мишени на ярмарке, в) устроить феерические костры из церквей.       — Но народ-то их обожает, — я язвительно поджала губы. — Красные любят народ ровно до тех пор, пока есть общий враг — буржуи, монахи, инопланетяне. Враги кончатся — и начнут пожирать друг друга с тем же энтузиазмом.       — Враги пока и не думают кончаться. Помещики-магглы готовы сыпать золотом в армейские кассы — я готов поставить свою бороду, что они уже это делают, — Родриго вперил в меня взгляд, в котором читалось: «ну ты же понимаешь». — Но мы отвлеклись. По последним данным вокруг генерала Мола собирается весьма колоритная компания.       — Армейский бомонд?       — В самую точку, — кивнул алькальд. — Доминиго Батет пытается вразумить своего строптивого подчинённого.       — Бесполезно. Сам Батет у красных на прицеле, — я машинально потянулась к руке, где по обыкновению должен дремать Герпий. Должен, но не дремал: он был отправлен следить за Тариком и Томом. Юнец настолько очарован моим сыном, что таскает его повсюду.       — Донья Серпина, где, по вашему мнению, рванёт? — алькальд закурил сигару, не отводя взгляд.       — Африка. Там сосредоточены самые зубастые части.       — Значит, старт дадут в Марокко, — заключил мужчина, выпуская кольцо дыма, которое медленно поплыло к потолку.       — Но Мола — хоть трижды святой, но уж точно не дурак, — я развалилась в кресле, скинув туфли, как будто освобождаясь от груза проблем. — Наших генералов будет явно недостаточно. Народ ведь млеет перед красными, а армию клеймят позором, как стаю помещичьих шакалов. Поэтому бодаться будут до последнего.       — Ждём, когда к нашему костру подкинут чужих дров? — Родриго усмехнулся, лениво покручивая перстень на пальце.       — Как в воду глядели! — мой взмах палочки подхватил газету, и та раскрылась перед ним, словно павлин хвостом, демонстрируя заголовок: «Братство народов: СССР и Испания». — Советы уже не скрывают аппетитов. В местных революционеров они вцепятся мёртвой хваткой, как голодный пёс — в кость.       — Битва идеологий? Мола возглавит правых — значит, скоро увидим весь интернационал реакции: от итальянских чернорубашечников до немецких крестоносцев нового порядка, — алькальд фыркнул, постукивая ногтем по фотографии, где улыбались коммунисты и обнимали испанских рабочих.       — Гитлер с Муссолини не упустят случая расширить свои владения, — я отодвинула чашку, и фарфор тихо звякнул. — Но есть ещё один скромный игрок...       — Салазар? — Родриго приподнял бровь, словно вспомнив старого знакомого.       — Его «Новое государство» — та же песня, только исполненная шёпотом. Те же ноты, но без шума.       — Значит, они разыграют свою запасную карту, — алькальд провёл рукой по подбородку, ощупывая щетину. — Санхурхо томится в Лиссабоне, как заряженный пистолет в письменном ящике.       Я прикусила губу, представляя, как этот пистолет вот-вот выстрелит:       — Тогда будем наблюдать за каждым шагом наших «друзей» в Мадриде. Особенно за теми, кто заглядывает с «дружескими визитами».       Я, кажется, хотела спросить ещё о чём-то — вроде о нашей собственной контрразведке, — но не успела. Посреди комнаты материализовались… окровавленные тела, в которых я с ужасом узнала Тарика, Гриндевальда и Тома — единственного, кто стоял на ногах, глотая слёзы и судорожно сжимая в кулачке волшебную палочку.       Когда-то — ещё в прошлой жизни — я абсолютно искренне полагала, что готова ко всему. Зомби-апокалипсис? Не проблема! Голливуд подарил миру вагон и малую тележку всевозможных кинолент разной степени натуралистичности и паршивости. Война? Тоже мне, удивили! Батальная тематика — это буквально клондайк для киноделов! Чего только в этом жанре не показывали — от фильмов с лейтмотивом «будь проклята война и все, кто её развязывает», масштабных и очень эпичных военных полотен — и целиком вымышленных, как в «Игре престолов», и предельно точных исторически — до наикринжовейших трэш-комедий, смешавших в кучу Гитлера, рептилоидов и полую Землю. Увечья, ранения и самые жуткие смерти? Ну и? А вы хоть один слэшер смотрели?       В общем, апломба и самоуверенности — с Эйфелеву башню. Но теперь, глядя на тела на ворсистом белом ковре гостиной, что постепенно становился алым, я попросту застыла, не в силах пошевелиться. Сознание, словно цирковая лошадь, мчалось по арене одних и тех же мыслей. Раненые. Они не жертвы условного Фредди Крюгера, а вполне реального мага. Случилось это не в каком-то вымышленном американском городишке, а на улицах Барселоны. А война происходит не на экране ноутбука и даже не за многие тысячи километров от меня. Война пришла в мой дом.

***

      Осенний ливень обрушился на город с неистовой яростью. Тяжёлые капли, размером с монету, хлестали по запотевшим стёклам окон, оставляя мутные дорожки на старинных витражных панелях. Вспышки молний, будто вспоротые ножом мешки с серебром, на мгновение заливали светом двухэтажный особняк в колониальном стиле.       В кабинете на втором этаже царил тревожный полумрак, нарушаемый лишь колеблющимся светом керосиновой лампы с зелёным абажуром. Наум Эйтингон, ссутулившись над дубовым столом, водил пальцем по строчкам письма. Чернильные пятна на его пальцах сливались с тенями в складках старого пиджака. Запах дорогого табака, влажной шерсти и латунной политуры висел в воздухе густым коконом.       Резкий скрип двери, будто крик не смазанной петли, разрезал тишину. Долорес Ибаррури вошла, оставляя за собой мокрый след на паркете из красного дерева. Её чёрная накидка, промокшая по краям, тяжело свисала с плеч, а капли дождя ещё дрожали на кончиках её коротко остриженных волос. В пальцах с обкусанными ногтями дымилась тонкая сигарета "Fortuna", оставляя сероватый шлейф.       — Они идут на Мадрид, — её хрипловатый голос прозвучал резко, пока охранник в потрёпанном мундире расставлял на серебряном подносе фарфоровые чашки с трещинами. Аромат крепкого кубинского кофе смешался с запахом мокрой шерсти и пороха. — Санхурхо — всего лишь громкая вывеска. Все прекрасно знают, что за кулисами стоит Мола. А Льяно... — она сделала паузу, облизнув пересохшие губы, — Льяно уже превратил Севилью в свой личный опорный пункт.       — Мы предупреждали вас о заговоре этих марокканских выкормышей ещё месяц назад, — его голос звучал устало, словно пересказывал давно известную истину. — Теперь придётся тушить пожар, который можно было предотвратить парой точных выстрелов. Долорес резко вдохнула, и сигаретный дым клубами вырвался из её ноздрей.       — Мы не могли предположить, что эти ублюдки продадутся фашистам! — её кулак сжался так, что костяшки побелели. В уголке рта задрожала едва заметная нервная жилка. Наум потянулся к графину с коньяком, и жидкость золотистого цвета со звоном наполнила хрустальную рюмку.       — Вы действительно не ожидали, что вся эта правая мразь объединится против коммунистов? — он сделал глоток, и его лицо на мгновение исказила гримаса. — Это было... непростительной наивностью.       — Прошлое не изменить! — её ладонь с размаху ударила по столу, заставив подпрыгнуть чашки. Тёмный кофе пролился на карту, оставляя коричневые пятна, похожие на кровь. — Нам нужно удержать хоть клочок этой проклятой земли! Для этого нужны самолёты — десятки, сотни самолётов! Эйтингон откинулся в кресле, и свет лампы отразился в его очках, скрывая глаза.       — Я лично доложил ситуацию Наркому, — его голос звучал устало. — Теперь остаётся только ждать решения из Москвы. Долорес наклонилась вперёд, и тень от её фигуры легла на карту Испании, разложенную на столе.       — Если эти фашистские ублюдки получат превосходство в воздухе... — её шёпот был едва слышен сквозь шум дождя.       В ответ Наум лишь закрыл глаза и глубоко вздохнул. За окном ливень продолжал свою бесконечную песню, а где-то вдали, за пеленой дождя, уже слышался глухой рокот приближающейся войны.