Прима

      Как взяла себя в руки, я совершенно не помнила. Просто в какой-то момент старосветский уют кабинета — паркет, отливавший на солнце расплавленным золотом, массивный чёрный стол с множеством ящичков, такой же чёрный комод на львиных лапках, массивное кресло, оббитое кожей цвета спелой вишни, портрет доньи Каэтаны на стене, притворявшийся пейзажем (его обитательница, видимо, решила посетить своё же полотно в Женералитате и подоставать дона Хайме), — сменился стерильным холодом операционной. Вместо вычурной люстры с подвесками в виде старомодных парусников — мощные операционные светильники, из которых бил ледяной белый свет, вместо стола — ажурное, кажущееся невесомым кольцо диаметром два метра, инкрустированное прекрасно удерживающими магию камнями, но по своей сути — мощнейшая система диагностики, которой я гордилась до неприличия. Вместо рабочего стола — три операционных. И три тела.       Плохо я помнила и то, как оказывала пострадавшим первую помощь. Но здесь, в оперблоке, пациенты не истекали кровью, не корчились от боли, не стонали, а крепко спали. Значит, я нигде не ошиблась и сделала всё правильно.       Ещё раз осмотрев своих клиентов, я насторожилась. То, что я изначально приняла за попадания Режущего проклятия, оказалось… огнестрельными ранениями. Плохо дело. Придётся возиться по-маггловски (как минимум при ревизии раневых каналов): иссекать ткани, чистить, удалять некрозы и доставать проклятые пули доведётся ручками, ведь если к условной пуле применить Акцио в таких условиях, то есть риск получить дополнительные повреждения и травмы.       — Ладно, погнали, — глубоко вздохнув, как перед входом в задымлённую комнату, проговорила я.       Подключив Геллерта к системе жизнеобеспечения и погрузив в своего рода магический стазис, я отдала мысленную команду. На пострадавшую-другую тут же накинулась опасная бритва и флакон с жидкостью, что при контакте с воздухом давала обильную пену. Да, Геллерт был самым тяжёлым, но женщина, отважно бросившаяся на помощь, получила пулю в голову. Работать нужно быстро, чтобы не допустить смерти мозга. Конечно, женщина, когда очнётся, придёт в закономерный ужас от того, что её обрили налысо, но… волосы-то всегда можно вернуть с помощью магии. А вот воскресить — едва ли.       Пока другой занималась бритва, которую я держала под ментальным контролем, я сама взялась за Тарика — самого лёгкого из пациентов. Махнув рукой кольцу диагностики, я принялась за ревизию раневого канала. Форма входного отверстия звёздчатая, вокруг видно характерное осаднение со следами копоти. Тоненько тренькнуло кольцо, и в руническом круге вспыхнуло трёхмерное изображение внутренних повреждений, рядом — столбик данных, которые умудрился собрать диагностический комплекс. Первым пунктом шло отложение металлов. Я скрипнула зубами. Наш брат волшебник совсем нюх потерял! Как эти два идиота позволили кому-то подойти к себе настолько близко, ведь подобное бывает только при выстреле в упор!       «Чёртовы придурки! — кипятилась я, делая разрез и фиксируя ткани расширителем. — Очнутся — головы поотрываю! Как можно быть такими безалаберными?!»       То, что я увидела, повергло меня в шок, да такой, что я забыла даже, о чём думала. Перед моими глазами было… месиво. Ткани превратились в кровавую кашу, приправленную вулканическим пеплом опаления. Это ненормально. Что могло дать такой эффект? Добро бы ранение было осколочным…       Вспыхнула густым пурпуром и лихорадочно замигала система диагностики: обнаружены следы неизвестного вещества.       …За широким круглым, как полная луна, окном в потолке бункера разгорался кровавым заревом закат. Ветер-пастух с профессиональной ловкостью бордер-колли гнал куда-то на восток стада облаков.       

***

      Том не знал в точности, сколько прошло времени с тех пор, как он использовал портал домой из Старого города, но по его прикидкам выходило, что около пяти-шести часов. Несмотря на то что прошло море времени, мальчика до сих пор била мелкая нервная дрожь.       — Не трясись, как Мунин на морозе, — шутливо посоветовал дядя Юджин. — Твоя мама их вытащит: не зря ведь она столько времени убила и на магическую, и на маггловскую медицину.       — Но… их ведь… их трое, — сбивчиво ответил Том. — Потерпевших. Тарик, дон Геллерт и та сеньора, что кинулась на стрелявших.       — Храбрость — это, конечно, отличное качество, но тут оно граничило с безумием, — с сомнением покачал головой архитектор магии и вновь уткнулся в свою новую ракету.       — Может быть, — кивнул Том. — Но эта сеньора разбила одному из шпионов голову бутылкой хереса! Он упал как срубленное дерево! И второму зарядила по голове гусиной тушкой! А там уже набежали люди дона Хайме. Я видел, пока активировал портал. А вот красные очень удивились! Они с минуту просто стояли и таращились на неё! Только потом кто-то нажал на курок.       — И ты использовал Круцио, — как бы невзначай обронил Юджин, добавив в голос нотку беззаботности. — Что, признаться, весьма недурно для твоего возраста.       — Мама говорила, что это одно из Непростительных заклятий, — мальчик пристально посмотрел на Макманару, словно пытаясь пронзить взглядом его черепную коробку и прочесть потаённые мысли. Вопреки ожиданиям Тома, Юджин не выказал ни тени того благочестивого ужаса, который обычно сопровождает упоминание тёмных искусств.       — Нет, мелкий, я имею в виду совсем другое, — Юджин опустился на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Правильно наложить Круциатус — задача, с которой не всегда справляются даже искушённые маги.       — Но ведь достаточно лишь искреннего желания причинить боль, — с лёгким недоумением парировал Том. — Что в этом может быть сложного?       — Да уж, кровь — не водица! — весело рассмеялся Юджин, выпрямляясь во весь рост. — В этом-то и загвоздка: порыв должен быть кристально чистым. Ты не должен колебаться ни единого мгновения, выбирая это проклятие; это тебе не легкомысленный «Ридикулус». Обычные люди теряют волю, как только слышат этот первый, нечеловеческий крик.       — Он заслужил! — неожиданно для самого себя огрызнулся Том. — Он бежал к раненому Тарику, он собирался его добить!       — Оу-оу, полегче, Томми, — Юджин примирительно потрепал его по волосам. — Никто и не сомневается, что эти выродки получили по заслугам. Я лишь подчёркиваю: у тебя неоспоримый талант.       Детски пухлые щёки мальчика тронул едва заметный румянец. Когда Тарик вручил ему волшебную палочку, мать обучила его нескольким простым, но незаменимым чарам. Например, заклинанию для заживления ссадин — вещь первой необходимости, учитывая, что они с Кастором никогда не отличались кротким нравом. Оно особенно пригодилось, когда его друг превратился в сплошное решето из царапин и колючек, попытавшись продраться сквозь заросли фамильных шиповатых кустарников. Том помнил, как Кастор, одержимый спасением своего деревянного самолёта, ринулся в самое сердце этих «дьявольских растений». Мать заколдовала их, усмирив природную агрессию, но Кастору от этого было не легче.       Тогда она похвалила его, отметив успехи, но Тому этого было недостаточно. В нём жгучим пламенем горело желание поразить её, доказать, что любая дисциплина покоряется ему без боя. И в этом была доля истины: даже Трансфигурация, дававшаяся ему с заметным скрипом, в итоге поддавалась его воле, демонстрируя вполне сносные результаты.       — Герпий сказал то же самое, — тихо добавил мальчик, — когда я проклял жабу.       — И, дай угадаю, этот жук сожрал её, даже не поперхнувшись! — театрально возмутился Юджин. — Зеро совсем его избаловала! — Он резко повернул голову в сторону особняка. — А вот и она.       Мать выглядела изнурённой: пряди волос спутались, глаза покраснели от лопнувших капилляров, а на лбу залегла тревожная складка. Но даже в таком состоянии Прозерпина Салазар не изменяла себе. Она приближалась с той непреклонной уверенностью, которая была её визитной карточкой: идеальная осанка, высоко вздёрнутый подбородок — воплощённое достоинство. Том инстинктивно выпрямился, подражая её стати.       — Это было зелье, — раздражённо бросила она вместо приветствия. — Они смазали им пули, именно поэтому Тарик и Геллерт оказались безоружны. Состав подавляет магический резерв и дестабилизирует нервную систему в ту же секунду, как попадает в кровь.       — А я-то гадал: как это «Великий и Ужасный» Гриндельвальд не совладал с кучкой маглов, — неоднозначно хмыкнул Юджин. — Против шестисот метров в секунду щит поставить — задача не из лёгких.       — Именно, — согласно кивнула Серпина, и в её глазах блеснул холодный блеск. — Но пугает другое. Давно известно, что Мадрид заигрывает с «красными», но снабжать их настолько изощрённым оружием против магов?.. Это уже за гранью.       — Зеро, обычная пушка — это тоже не шутки, — Юджин скептически качнул головой. — Бронежилеты могут помочь, но от снайпера не спрятаться.       — Твоя правда, — устало вздохнула Серпина. — Яд я вывела, но нам позарез нужен антидот. Этим я и займусь. А ты, Юджин, попробуй не докучать раненым, — она предостерегающе погрозила ему пальцем. — Им нужен покой.       — Ладно, так и быть! Не изверг же я какой-то, — Юджин бросил взгляд на притихшего Тома. — Пойду-ка Герпия доставать, уж больно вольготно ему живётся под твоим крылом.       Сказав это, он быстро зашагал в сторону сада, где их фамильяр облюбовал место у фонтана.       — Как ты, сынок? — мама осторожно коснулась плеча мальчика.       — Нормально, — Том слегка нахмурился. — Зря я попросился на эту миссию. Только мешал.       — Да, ты мог пострадать, но, к счастью, этого не произошло, — рука матери скользнула с его плеча на щеку. — Благодаря тому что ты вовремя активировал портал, Тарик и Геллерт попали ко мне в руки вовремя. Ты их спас.       — Я думал, что умру, — резко выпалил Том. — Когда Тарик упал, схватившись за плечо, я просто замер. Не мог пошевелить и пальцем. Мне показалось, что я такой жалкий.       — Тихо, мой маленький, — мама нежно притянула его к себе. — Ты нашёл в себе силы и вытащил их.       — Теперь они заберут меня в тюрьму, да? — тихо спросил мальчик. — Я ведь совершил преступление.       — Никогда! — жёстко отрезала Серпина. — Никому в этом мире не позволю даже пальцем тебя тронуть. Камня на камне не оставлю от их министерства, если посмеют.       Сердце Тома пропустило удар. Ему показалось, что весь мир вокруг замедлился. Мама смотрела на него так нежно, что в душе становилось спокойно. Он верил ей безоговорочно: мама не даст его в обиду.       Том помнил время, когда истеричная миссис Коул водила их в церковь. Он был ещё совсем маленьким, но до сих пор помнил бешеные глаза отца Дэвида, когда тот розгами избивал Чарли Флетчера за то, что мальчик обвинил Бога в смерти родителей. Спина Чарли превратилась в одно сплошное кровавое пятно. Через месяц он умер, и никто о нём больше не вспоминал. А отец Дэвид всё так же читал проповеди, будто и не было того замученного мальчика.       Он без конца пугал их адом и вечными муками за любой грех. Не съешь их отвратительную кашу — за непослушание черти будут жарить тебя в котле. Слишком громко рассмеёшься — зальют в рот раскалённое железо. Он говорил об этом с таким воодушевлением, а Том лишь думал: если «слуга Бога» позволяет себе избивать ребёнка, то чем он лучше тех чертей? Было страшно — это не скрыть. Том очень боялся умереть.       Но сейчас страх наконец отпускал его. Мама никогда не била и не наказывала его, а за шалости лишь спокойно объясняла, почему так делать нельзя. В первое время Том вздрагивал от любого замечания, но мама всегда лишь улыбалась и обнимала его. Она всегда была с ним честна, а Том органически не выносил ложь.       Она сама рассказала ему о своей семье. Том злился на этих людей, ведь маме пришлось вынести столько страданий из-за них. Он никогда не считал их роднёй и не называл «дядей» или «дедушкой». Том не понимал, как потомки Салазара Слизерина могли скатиться до такого жалкого существования. Но мама объяснила: в их роду все женились на близких родственниках, поэтому их вид и поведение были такими отталкивающими.       Мама хранила старое фото, сделанное до того, как она изменила внешность с помощью магии. На нём её глаза косили в разные стороны, а волосы были редкими и совершенно непослушными. Она была одета в пышное летнее платье, которое едва скрывало болезненную худобу. Сама она не считала себя красавицей, но для Тома она была самой красивой женщиной в мире.       — Внешность имеет значение, сынок, — с лёгкой улыбкой произнесла мать. — Симпатичное лицо открывает многие двери. Люди инстинктивно тянутся ко всему красивому.       В том, что Том пошёл в отца, сомнений не было. Мальчик иногда представлял, как бы они смотрелись рядом. Он был уверен: отец был по-настоящему красив. Но стал бы сам Том тянуться к нему только из-за этого? Конечно, нет. Его всегда мучил вопрос, что же на самом деле произошло с родителем. Если о своей семье мама рассказывала охотно и в деталях, то разговор об отце обычно ограничивался короткими сухими фразами.       Тот факт, что отец оставил ему в наследство заводы, земли и целую усадьбу, лишь подтверждал слова матери о его смерти. Но в голове у Тома не укладывалось другое: как человек, бросивший беременную женщину без средств к существованию, вдруг мог воспылать к сыну запоздалой любовью и осыпать его богатствами? Ответ уже давно вертелся у него на языке, и сейчас момент показался ему самым подходящим.       — Мама, ты ведь убила папу? — негромко, но отчётливо спросил Том.       Минута тишины показалась ему вечностью. Глаза матери округлились от неожиданности, а плечи едва заметно поникли.       — Ты действительно хочешь это знать? — она смотрела на него пристально, боясь упустить малейшую тень эмоции на его лице.       — Да, — уверенно кивнул мальчик. — Я хочу знать всё.       — Я его приворожила, — спокойно начала она. — Я заставила его полюбить себя. Я так устала от собственной семьи, что готова была ухватиться за любой шанс, лишь бы наконец вдохнуть полной грудью. А он... — она сделала короткую паузу. — Он был воплощением всего, о чём я мечтала: красота, богатство, статус.       — Империус? — в голосе Тома не было и тени осуждения. Напротив, его глаза загорелись азартом исследователя, наткнувшегося на редкий экземпляр диковинного зверя. — Это ведь позволяет полностью подавить чужую волю.       — Мне это казалось не слишком романтичным, — мама неуверенно улыбнулась. — А вот Амортенция — совсем другое дело.       — Но ведь гораздо проще время от времени обновлять заклятие, чем варить новую партию зелья! — возмутился Том. — А если бы ты не нашла нужных ингредиентов?       — Ты рассуждаешь как прагматичный взрослый, а я была влюблённой дурой, — она легонько щёлкнула его по лбу. Том картинно поморщился.       — Просто не понимаю, зачем так усложнять жизнь, — его лицо мгновенно вновь стало серьёзным. — Но раз он бросил нас, значит, что-то пошло не так.       — Я перестала давать ему зелье, — честно призналась она. — Глупо надеялась, что ради ребёнка он останется. Мерлин, какая же я была наивная.       При этих словах Том поник. Он отвёл взгляд и едва слышно произнёс:       — Тогда зачем ты меня родила? Если бы ты избавилась от меня, твоя жизнь была бы куда проще.       — Ты — лучшее, что когда-либо случалось в моей жизни, — мама осторожно взяла его лицо в ладони, заставляя посмотреть ей в глаза. — Я зачала тебя от любимого мужчины, носила под сердцем девять месяцев и ни на одно мгновение не пожалела о том, что у меня будешь ты.       — Правда? — Том смахнул невольную слезу, не отрывая взгляда от матери.       — Абсолютно, — она крепко прижала его к себе, и в душе Тома разлилось блаженное тепло. — Никогда не смей сомневаться в том, что ты любим и по-настоящему желанен.       Том потерял счёт времени, стоя в её объятиях и слушая тихие ласковые слова. Она гладила его по волосам, и мир вокруг казался незыблемым.       — И всё же… почему ты его убила? — он чуть отстранился, заглядывая ей в лицо. — Он оскорбил тебя?       — Он хотел избавиться от тебя, чтобы не делить наследство, — глаза матери опасно потемнели, в них промелькнул холодный блеск. — Я пришла, чтобы решить всё миром, но он перешёл черту и начал угрожать тебе.       — Значит, ты просто забила тот завод, где теперь работает дядя Юджин? — Том задал этот вопрос с удивительным спокойствием, почти проигнорировав тот факт, что родной отец планировал его смерть.       — Именно, — кивнула она. — Я понимала, что в будущем собственное оружейное производство нам очень пригодится.       — Ты использовала Круциатус? — мысль о том, что мать причинила отцу боль в ответ на его угрозы, казалась мальчику единственно верной и естественной.       — Да. А после я его утопила. На его же отце я испытала Империус — ты прав, с зельями слишком много мороки, — мама игриво подмигнула ему, будто делилась забавным секретом.       — Мама, ты явно поумнела! — от всей души рассмеялся Том.       На мгновение он представил: что сказал бы отец Дэвид, увидь он, как ребёнок заливисто хохочет, обсуждая смерть отца и деда? Наверное, забил бы его до полусмерти прямо в церкви. Но сейчас всё это — и приют, и розги, и чужие проповеди — казалось бесконечно далёким и неважным. Том снова бросился матери на шею, чувствуя колоссальное облегчение.       Ни сумасшедший священник, ни министерские ищейки, ни даже собственный отец не смогут до него добраться. Пока мама рядом, он в абсолютной безопасности.       Знал ли малыш Том из приюта, что где-то там есть человек, который примет его целиком и полностью? Обнимет, поцелует и скажет, что он самый прелестный мальчик на свете? Не осудит за то, что его сердцу ближе проклятия, а не целительство?       «Тёмные искусства не определяют личность. Это лишь инструмент, подчинённый воле мага. Ножом можно резать хлеб, а можно убить того, кто угрожает твоим близким. Ты должен быть сильным, а ради силы можно и пренебречь общественной моралью», — эти слова герра Геллерта всплыли в памяти Тома. Это было в тот день, когда Гриндельвальд обучал его очередному проклятию. Тогда Том окончательно осознал: тёмная магия подчиняется ему охотнее любой другой.       Мама лишь коротко кивнула, когда герр Геллерт обронил, что у Тома потенциал сильнейшего тёмного мага. Она не собиралась ломать его характер или корректировать моральный компас — слишком хорошо помнила, как в своё время пытались переломать её саму. Прозерпина Салазар предпочитала изящество зельеварения, но когда дело дошло до отца и деда, она не стала возиться с ядами. Она просто убила их проклятиями. Тем самым разделом магии, к которому Тома тянуло сильнее всего.       В этом была какая-то честная, почти медицинская точность: мать вырезала из жизни людей, чьи имена она же дала сыну.       Том Марволо Реддл. Одно имя — в честь отца, другое — в честь деда. Он ненавидел их оба. Ещё в приюте это сочетание звуков казалось ему липким и дешёвым. Даже облезлого кота на кухне звали Томом — кухарка выкрикивала это имя каждый раз, когда замахивалась на животное тряпкой. Раньше это унижало, но теперь вызывало лишь холодное удовлетворение.       Том Реддл-старший и Марволо Гонт были мертвы. Два заносчивых ублюдка закончили жалко, оставив после себя только буквы в документах. Мать не просто дала ему имена, она подарила ему трофеи. Эти двое исчезли, а он остался, присвоив их право на существование.       На миг Том подумал: если бы мать не успела первой, он бы сам их нашёл. И отца, и Марволо, и Морфина. Это было бы логично. Но сейчас, глядя на неё, он понимал, что это уже не имеет значения. Они в земле, а он здесь.       Том едва заметно улыбнулся — спокойно и почти блаженно.       

***

      — Госпожа, прошу прощения за столь поздний визит, но вам стоит поспать хотя бы пару часов, — прошелестел Герпий, лениво перетекая по изгибам мраморной колонны. — Книги — терпеливые собеседники, они никуда от вас не сбегут.       — Книги-то не сбегут, — согласно хмыкнула я, не поднимая взгляда от исписанных страниц, — а вот время — вещь капризная, оно нам ничего не обещало. Донья Нереа пишет, что в своё время работала над похожим составом на основе замороженной ртути.       Я перевернула страницу увесистого фолианта в переплёте из чёрной кожи. Благодаря древним чарам бумага сохранила первозданную белизну, не поддавшись желтизне прошедших столетий. Досадная редкость — жаль, что не все в её роду отличались подобной предусмотрительностью. Отыскав нужный абзац, я зачитала вполголоса:       — «Две части сока чёрного олеандра, добытого в последний предрассветный час; одна скрупула высушенного мозга висельника. Компоненты надлежит предварительно окропить настойкой на серебре…»       Рецепт тянулся бесконечной вереницей условий, и мой сонный мозг уже с трудом переваривал эту алхимическую вязь. Пролистав книгу до середины, я наткнулась на заметку, оставленную острым почерком на полях:       «При подозрении у ребёнка пустокровия или скудости магического дара надлежит смешать унцию шелухи перца Пири-Пири, скрупулу пыльцы Гелиоса и семь капель слёз саламандры. К варке приступить в полнолуние…»       Оставив в стороне технические нюансы, я перешла сразу к сути:       «Проклятия и некоторые растения, такие как чёрный олеандр или безмолвный терновник (корень коего особенно ядовит), способны сковывать магию, воздвигая преграды на её пути. Механизм сего лишения нам неведом, однако братец Фернандо отмечал: после того как он запытал предателя Хорхе до полного безумия, у несчастного не наблюдалось даже стихийных вспышек силы. Из чего можно заключить, что магическое бессилие у детей суть следствие душевного недуга. Если же эликсир на слезах саламандры не возымеет действия, дитя следует признать уродцем. Для безболезненного умерщвления стоит…»       Я с резким хлопком закрыла книгу, и этот звук эхом отрикошетил от стен библиотеки. Разумеется, я не питала иллюзий насчёт добродетели своих предков, но хладнокровно вырезать собственных детей за недостаточный потенциал?..       Глубоко вдохнув, я заставила мысли вернуться в рабочее русло. В яде совершенно точно присутствовали ртуть и олеандр, упомянутые доньей Нереей Салазар-и-Мартинес, но что ещё эти фанатики добавили в смесь? Стоит ли рискнуть и ввести в состав безоар?       — Госпожа, вы ведь нашли решение? — голос Герпия раздался у самого моего уха. — В таком случае я позволю себе наглость повторить: идите спать.       — Ещё не всё, Герпий, — я нежно провела пальцами по изумрудному хохолку змея. — Прежде чем лечить ребят, нужно сварить тестовый образец. Я не имею права на ошибку в ингредиентах, когда на кону их силы.       

***

      Это оказалась чёртова сон-трава — Pulsatilla taurica, если быть точной. Эндемик южного Крыма, редкая, почти мифическая дрянь, которую рядовому испанскому магу не достать, даже если он готов заложить фамильное поместье. За эти три дня я выпотрошила все тюрьмы Барселоны, выгребая из камер смертников тех, кому всё равно было суждено сгнить. Мне нужно было препарировать механизм действия этого яда, и я делала это с ледяной методичностью одержимого хирурга. Дьявольский коготь, силфий, пейотль — в ход шло всё, что удалось выудить из пожелтевших фолиантов моих предков, чей моральный облик всегда отличался изрядной чернотой.       «Имеет подавляющий эффект и не конфликтует с основой? Сыпем от души, не жалеем!» Я двигалась на ощупь, словно слепой котёнок, вот только этот «милый пушистик» оставил за собой ровно тридцать трупов, чьи лица застыли в гримасе безмолвного ужаса. Единственное, что грело душу в этой бойне — я вывела новый состав. Этот яд планомерно выжигает ЦНС в течение двух недель, заставляя несчастного медленно захлебываться собственной беспомощностью. Единственный изъян: белки глаз приобретают отчётливый изумрудный оттенок. Слишком театрально, слишком... выдаёт автора. Нужно доработать рецепт.       Я бы и дальше пыталась протаранить лбом эти закрытые двери, пока помощь не пришла с самой неожиданной стороны.       — А вы дайте на язык попробовать, донья Серпина, — игриво подпрыгивая, проскрипел дуэнде, и в его глазах блеснуло пьяное лукавство. — Авось и прояснится.       Только благодаря Сальвадору я наконец нащупала ту нить, что вела из лабиринта.       — Это сон-трава, ик! — язык дуэнде заплетался, но уверенность в голосе была непоколебимой. — Такой «приход» ни с чем не спутаю, клянусь всеми чертями!       Я едва не задохнулась от восторга — это был чистый азарт охотника, когда зверь наконец загнан в угол. Когда стало ясно, что в яде был Прострел крымский, удивление сменилось холодным расчётом. За спинами наших «красных» отчётливо маячили тени из Советов. Это было ожидаемо, но от того не менее скверно.       — Советую закусить это зелье пучком петрушки, герр Геллерт, — как бы невзначай обронила я, протягивая флакон. — Слёзы саламандры на вкус напоминают протухшие грибы в сточной канаве.       — Донья Серпина, если вы полагаете, что подобная мелочь заставит меня скривиться, вы плохо меня знаете, — парировал он и одним резким движением опрокинул пузырёк.       И ведь не соврал: ни один мускул на его лице не дрогнул, лишь в глубине зрачков плеснулось холодное торжество.       — Ваша стойкость достойна уважения, — я едва заметно улыбнулась, оценив выдержку.       — Как и ваша находчивость. Признаться честно, теперь я в полной мере ощутил, каково это — быть маглом, — весело отозвался Геллерт, обводя комнату взглядом. — Скучно, серо и абсолютно бесполезно. Словно мир внезапно лишился всех красок.       — Во всём есть свои прелести, — уверенно произнесла я, осторожно, слой за слоем снимая пропитанные сукровицей бинты с его плеча. — Жизнь магла может быть чертовски интересной, если знать, чем заполнить пустоту.       — Я впечатлён, — довольно хмыкнул он, наблюдая за моими манипуляциями. — Ваша страсть к магловскому оружию и наукам... Это редкость среди чистокровных ведьм вашего круга. Обычно вы ограничиваетесь вышиванием и ядами.       — У каждого свои маленькие девиации, — уклончиво ответила я. — Вот по вам и не скажешь, что созерцание мечехвостов может даровать такое умиротворение. Знаете, как говорят: не по чину великому человеку.       — Я всё ждал, когда вы наконец спросите, — театрально вздохнул Геллерт. — Чувствовать ваш колючий взгляд и вечные попытки вскрыть мою черепную коробку легилименцией — удовольствие сомнительное.       — Зачем вы здесь, герр Геллерт? — я спросила это в лоб, глядя ему прямо в глаза. Я наблюдала за ним всё это время, отмахиваясь от подозрений о перевороте в Каталонии, но он не давал ни единого повода думать, что пришёл за властью.       — Так нечестно, донья Серпина! — он шутливо покачал головой. — Я тут перед вами душу обнажаю, а вы лишь уши развесили?       — Я могу придержать следующие порции зелья, герр Геллерт, — я нежно улыбнулась ему, как улыбаются опасному ребёнку. — Для восстановления магии нужно три дозы. После первой вам с трудом дастся даже «Акцио», не говоря уже о тёмных искусствах. Как вам такое предложение?       — А вы коварны, Прозерпина Салазар, — он тихо рассмеялся, и этот смех отозвался эхом в пустой зале. — Ладно. Я человек скромный. Ответьте лишь на один вопрос.       — Если это не касается семейных тайн и безопасности Тома, я согласна. — Я нарочно резко сорвала присохший кровавый бинт с его груди. Геллерт лишь прерывисто вдохнул, но взгляд его остался непоколебим.       — Конечно, Серпина. Вы наверняка слышали об Альбусе Дамблдоре. Мы старые друзья, а ныне — заклятые соперники. В моих рядах затесалась крыса, его шпион, и я хочу понять, кто это.       — И как же вы его вычислите?       — Ни для кого не секрет, что я покинул штаб. Но вопрос — куда? Я скормил своим людям разную информацию. Тот, кто прибудет в Испанию по моему следу, и будет ответом.       — Значит, у вас уже есть догадки? — я принялась бережно втирать мазь в рваные края его почти затянувшихся ран.       — Мне нужны неопровержимые доказательства. Если бы я проверял каждого легилименцией, они бы почуяли неладное и затаились.       — Сделаю вид, что полностью удовлетворена вашим ответом, — бросив на него скептический взгляд, я принялась накладывать свежую повязку.       — Всему своё время, донья Серпина, — подмигнул он. — Теперь моя очередь.       Геллерт заговорил издалека — о своих странствиях и поисках артефактов, которые он ценил выше собственной жизни. В его голосе зазвучали нотки лектора, читающего запретную лекцию.       — В Индии есть несколько сект, весьма занимательных... Члены одной из них поклоняются богине Кали. Она больше похожа на нашу Смерть, чем на милосердного бога.       — Я наслышана об их кровавых ритуалах. Неужели вам выпала честь окропить алтарь? — тихо засмеялась я, поддразнивая его.       — Из чистого академического интереса, прошу заметить! — Гриндельвальд ничуть не смутился. — Ближе к сути: у них есть артефакт. Калидаса — кинжал, способный разрезать саму человеческую душу на лоскуты.       — Механика крестражей, — задумчиво хмыкнула я.       — Именно. Но если тёмный маг прячет осколок, то они скармливали его своей богине. Часть уходила за грань, часть — на съедение Кали. Я видел тех, чьи души были растерзаны. У садхак есть особое зелье, оно меняет сознание и позволяет видеть изнанку человека. Даже после ритуала этот дар остаётся с ними, хоть и выглядит как жалкая копия того, что они почувствовали во время ритуала. — Геллерт придвинулся ко мне почти вплотную. Его дыхание, горячее и спокойное, коснулось моего виска. — Разорванная душа имеет рубцы, я видел это собственными глазами. Но узреть душу, которую сначала разорвали в клочья, а после — насильно и грубо склеили тёмной магией обратно... Это за гранью моего понимания. Донья Серпина, — его голос упал до ледяного шёпота, — неужели вы создавали крестраж?       

***

      Когда-то в детстве, будучи мальчишкой, он запускал воздушного змея и мечтал когда-нибудь подняться в небо так же, как и змей. Когда его по армейской линии отправили в Ленинградскую военно-теоретическую школу лётчиков, его радости не было предела. Спустя всего три года после выпуска его назначили командиром авиационного отряда, а затем и инструктором авиаэскадрильи высшего пилотажа — он очень этим гордился. Когда вскоре его вместе с отрядом отправили в Испанию, он не удивился, правда, скучал по жене, оставшейся в Киеве. Когда их подразделению приказали отутюжить место дислокации какого-то полковника-роялиста, засевшего на Канарах, он не сомневался.       Тогда мир для него делился на чёрное и белое. Компартия Испании, одержавшая сокрушительную победу на прошедших выборах, — легитимная власть с прогрессивными идеями, а роялисты — банальные мятежники, цепляющиеся за прошлое. Но стоило отдать им должное: сражались они как звери. Много крови попили и местным военным, и пришедшим им на помощь советским войскам.       Впервые червячок сомнений начал его грызть, когда поступил приказ о бомбардировке Бильбао. Сначала он отнёсся к этому равнодушно, как к обычной работе. Но, вникнув в суть задания, пришёл в ужас: по сути, их отряду было велено громить беззащитный город! Это не подавление сопротивления мятежных вояк, это — акция устрашения! Он знал, что Страна Басков не поддержала компартию на выборах и всячески препятствовала внедрению новой власти на своей территории, но ведь можно было найти иной способ! Действительно ли они борются за благое дело?       С тяжёлым сердцем он поплёлся на взлётно-посадочную полосу, но случилось чудо: лётчиков спешно вернули в штаб, где их ожидало крайне встревоженное начальство и бледный как покойник связист.       — Над городом замечен неопознанный объект. Опознавательные знаки отсутствуют, попыток открыть огонь или начать бомбардировку не было. Приблизительная высота — семь тысяч метров, — доложил связист. — Все попытки сбить объект успехом не увенчались.       — Что значит — не увенчались? — подался вперёд генерал Савенко, комплекцией больше походивший на медведя. Лётчики часто шутили, что его ни один самолёт не поднимет. Правда, «медведь» обладал гибкой памятью, острым умом и умением не терять головы ни при каких обстоятельствах. — Предельная высота наших зенитных орудий вполне позволяет это сделать.       — Не могу знать, товарищ генерал! — вытянулся по стойке смирно связист. — При попытке уничтожить — объект исчез. Но потом появился вновь.       — Какой зверь чудной! — вполголоса прошелестел сидевший рядом Иван Ерёменко.       — Чертовщина какая-то, — недовольно поддержал его вслух комбриг Пумпур. — Чем сейчас занят объект?       — Эээ… просто висит, товарищ…       Ответ связиста утонул в оглушительном грохоте. В окне показался длинный рыжий хвост пламени, а затем всё подёрнулось жирной копотью.       — Чёрта лысого он просто висит! — у окна оказался капитан Васильченко. Выглянув наружу, он какое-то время молчал, затем повернулся. Его лицо было пепельным. — Он разнёс зенитку в пепел.       Приказ подняться в воздух и сбить нарушителя Паланкар воспринял с огромным облегчением. «Прикончите ублюдка, Паланкар», — по-простому попросил генерал.       Забираясь в кабину своего «пятнадцатого», лётчик заметил высоко в небе что-то похожее на серебристую балалайку. Взлёт. Набор высоты. «Балалайка» не сдвинулась с места. Хотя нет. Не балалайка! Это… самолёт! Правда, таких Паланкар в жизни не видел: острый, загнутый книзу, как клюв хищной птицы, нос, широкие монолитные крылья, под которыми были закреплены странные объекты, похожие на карандаши. И ничего, что хоть сколько-нибудь походило бы на бомбы. Но ведь он смог как-то уничтожить зенитку! Да ещё и с такой высоты!       Обычно бомбардировщику нужно спуститься, чтобы поразить намеченную цель. Конечно, можно сбросить бомбы и с десяти километров, но за результат никто не поручится: отклонение будет колоссальным. А это чудище уложило бомбу — или что там было! — просто филигранно! И это при том, что противовоздушной обороной Мадрида руководил комбриг Смушкевич — очень башковитый мужик! Даже обнаружить иные орудия было проблемой, не то что поразить!       Чем же этот гад ударил? На фюзеляже не было ни намёка на оружие, кроме странных «карандашей». Неужто они всему виной? В принципе, это возможно: формой они напоминали обычные пули или снаряды. Однако вопрос с ювелирным ударом оставался открытым. Как ему это удалось? Фантастическая дальнозоркость, позволившая рассмотреть зенитки с такой высоты (о том, что Мадрид остался без систем ПВО, доложил под конец совещания перепуганный вусмерть дежурный)? Допустим. Но бомбе плевать на зрение пилота: она подчиняется бездушным законам физики. Значит, те кто сконструировал эту машину, решили вопрос с наведением снарядов строго на цели. Как? Ответа на этот вопрос у Паланкара не было.       Самолёт поднялся ещё выше. На крыльях и стойках появился иней, дышать стало трудно. Паланкар никогда не использовал в полёте кислородную маску: не хотел жертвовать драгоценным в боевых вылетах временем. Противник даже не шелохнулся. Что это? Вопиющая наглость или абсолютная уверенность в собственном превосходстве? Уже спустя мгновение Паланкар понял: второе. Стоило ему развернуть свой «пятнадцатый» и открыть огонь, как вокруг машины врага вспыхнул тёмно-синий ореол, и все пули, превратившись в железный песок, осыпались вниз. Ещё секунда — и враг оказался прямо перед носом. Рассмотреть того, кто управлял этой махиной, было невозможно: в зеркальном стекле кабины отражалось лишь смеющееся майское солнце.       Когда враг выпустил в его сторону «карандаш», Паланкар прозевал атаку. Лишь заметил нечто, пронёсшееся над левым крылом с кошмарной скоростью. И понял: противник по каким-то лишь ему ведомым причинам только что его пощадил. И одновременно предупредил. Тут же, круто развернувшись, аппарат рванул на восток на казавшейся невозможной скорости, на прощание ослепительно полыхнув двигателями.       С тех пор этот странный самолёт стал для Паланкара навязчивой идеей. Почему? Он и сам не знал. Сбить? Невозможно. Догнать? Нечего и пытаться. Его собственный биплан разгонялся до вполне приличных четырёхсот километров в час, в то время как скорость противника превосходила скорость даже новейших разработок по самым скромным подсчётам раз в пять. Выяснить слабые места врага? Ну да, размечтался. А враг-то позволит эти самые места рассмотреть? Это вряд ли. Скорее уж сразу «приголубит» своим убийственным «карандашом».       «Карандашом»… Паланкара словно обухом по голове ударили. Пришло запоздалое понимание: а уж не ракеты ли это часом? Правда, их используют наземные рода войск, но кто сказал, что нельзя, грубо говоря, прикрутить такую вот ракету к самолёту? Видимо, именно это и сделали неизвестные умельцы, заодно уменьшив и облегчив снаряд, но сохранив его убойную мощь.       В штабе рвали и метали: после своего первого появления противник в считаные минуты оставил Мадрид без противовоздушного прикрытия. Вообще. От зенитных установок остались лишь обломки, источавшие совершенно немилосердное зловоние, от которого гражданские воротили носы, бранились и наотрез отказывались даже окна открывать. Город на несколько часов словно вымер. После второго налёта чёртова машина разнесла в стальную пыль танковый батальон, зацепив по касательной ещё и артиллеристов, и накрыла огнём целое авиазвено. От новеньких «пятнашек» остались лишь воспоминания да груда обгоревших железяк.       Штаб, несмотря на всеобщую суету, погрузился в зловещую тишину: бесшумно сновали туда-сюда дежурные, стараясь не попасть под горячую руку начальства; инженеры, имевшие бледный вид после разноса (командование не горело желанием разбираться, кто прав, а кто виноват, и устроило массовый нагоняй), держались как можно дальше от остальных офицеров. Старшины разбежались куда-то, как тараканы — они чуяли грядущую нахлобучку едва ли не спинным мозгом и ретировались в неизвестном направлении задолго до того, как грянет буря. Старших офицеров тоже не было видно: их дёрнули на внеочередное совещание НКВДисты.       Сказать по правде, Паланкар всё чаще ловил себя на мысли, что всеми аспектами испанской операции руководят как раз представители этого закрытого ведомства. Даже его самого, стоило ему посадить свой биплан после тщетной попытки в очередной раз приземлить это проклятое порождение чьего-то без сомнения гениального, но безжалостного разума, сразу же перехватил представитель НКВД. Паланкар даже не сразу понял, кто перед ним. В кабинете генерала Савенко словно из воздуха материализовался неказистый, невзрачный человечек в серой, видавшей виды шляпе. И с папочкой в руке.       — Оставьте нас, генерал, — сиплым, свистящим голосом велела «шляпа».       И потом часа два его мурыжили: одни и те же вопросы по десять раз, цепкий, пристальный взгляд готового к атаке хищника. Пытался, видно, поймать на несостыковках и потом обвинить в подрывной антисоветской деятельности, предательстве или ещё чёрт знает каких прегрешениях.       Лишь спустя ещё час Паланкар понял: представителем спецслужб СССР руководила не характерная для их брата паранойя, а липкий, животный ужас. Оказалось, эти умники решили, что дислоцировался неизвестный в Барселоне, наплевав на осторожное замечание комбрига Пумпура о том, что базироваться враг может где угодно — от Барселоны до Картахены. И приказали отправить эскадрилью на зачистку города. В итоге из пятнадцати машин не вернулась ни одна. Разведчики, теряясь в догадках, высказывали только гипотезы — одна сказочнее другой. Но факт оставался фактом. А теперь НКВДисты потребовали отправить едва ли не весь личный состав на повторную зачистку столицы Каталонии.       …Земля стремительно мчалась в обратном направлении, выглядывая из-за амбразуры облаков. Паланкар не очень-то жаловал ночные вылеты: снаружи царил чернильный сумрак, внизу под крыльями вместо синих росчерков рек — чёрные нефтяные провалы, вместо жёлтых аккуратных квадратиков полей и зелёных клиньев лесов — все оттенки серого и чёрного. Мрачно и скверно. Только теперь к привычной гамме отвратных чувств добавилась ещё и цепкая тревога, присосавшаяся к хребту ледяными колючими щупальцами.       Вспомнился предполётный инструктаж: чёткий план, но в этот раз с приказом соблюдать крайнюю осторожность. Лётчики, услышав, что противник всего один, заметно расслабились, даже принялись вполголоса шутить про начальственную паранойю.       — Разрешите обратиться, товарищ генерал! — набрался храбрости один из пилотов. Савенко медленно кивнул. — Но ведь в этой их Барселоне отродясь не было лётной школы! Конечно, самолёт они отгрохали передовой. Вот только такой технике и лётчик должен быть под стать! Вряд ли он лучше нашего брата! Да и если в Льейде все зенитки вывели из строя наши люди, то один в поле не воин…       — Отставить браваду, боец, — ворчливо отрезал генерал. — Заруби себе на носу: этот — очень даже воин.       Впереди, на востоке, вспыхнула белёсая искра. Паланкар нахмурился. Странно это: если всё в порядке, операция продолжажается, то обычно посылают зелёный, в противном случае — красный. А это что за ерунда? Приглядевшись, лётчик на мгновение замер, будто парализованный. Прямо на них мчалась… светящаяся медуза. Лучистый ядовито-белый купол, разделённый на сегменты, и длинные жгутики-хвосты конденсационных следов.       «Долетались», — с чёрным фатализмом подумал Паланкар, снижая самолёт, хотя и понимал, что от сброса высоты толку как от козла молока. Если эта «медуза» шарахнет, всех прихлопнет взрывной волной. Приближение врага в воздухе он проморгал. Точнее… самолёт появился внезапно, словно соткавшись из окружающего сумрака и дымки облаков. И завис в воздухе чёрной тенью, как сама смерть. Паланкар лишь выругался: даже если кому-то из пилотов повезёт уйти от ударной волны, выжить всё равно не удастся.       Кабину залила ослепительная вспышка. В крепком роме испанской ночи вспух огромный белёсый пузырь с кровавыми прожилками. От пузыря во все стороны брызнули искристые иголочки, как «парашютики» от гигантского одуванчика. А затем самолёт тряхнуло. Двигатель всхлипнул, дохнуло удушливой гарью, что-то надрывно заскрежетало. Паланкара швырнуло лбом о штурвал. Прежде чем сознание провалилось в чёрное ничто, он успел заметить, как крыло его «пятнашки» отлетело в обратную сторону, а сама машина, судорожно дёрнувшись, камнем ухнула вниз.       …Сознание вернулось к Паланкару быстро и легко. Как если бы кто-то просто повернул рубильник или нажал на кнопку. Странное дело: ничего не болело, в голове на удивление ясно и пусто. Неужели действительно прав был сослуживец-бурят, уверявший, что смерть — это не конец?       Осторожно приоткрыв один глаз, Паланкар огляделся. Если это жизнь после смерти, то высшие силы явно его пощадили: его взгляду предстало огромное окно, в которое стучало веткой какое-то диковинное дерево. Сам он, похоже, лежал на кровати, рядом с которой маячил невысокий стеклянный столик с изящной хрустальной вазой, где красовались огромные чёрные розы. От любования цветами его отвлёк чей-то голос, обратившийся к кому-то по-испански.       Проклятье. Значит, он всё же не умер. Паланкар решил не отвечать: смысл, если он не понимает ни слова?       — Боюсь, нам придётся пообщаться, — на чистом русском произнёс другой голос, женский. Спокойный, мелодичный, но от него пилота прошиб озноб. — Даже если вы будете против, Павел Васильевич.       

***

      Ньют впервые чувствовал себя настолько неуютно в закрытом помещении. Он был натурой свободолюбивой, привыкшей к простору и запаху мокрой земли, но ради дела умел подавлять порывы своей души. Когда Дамблдор назначил встречу в «Кабаньей голове», Скамандер лишь нервно вздохнул: ещё со времён учёбы этот трактир внушал ему подспудное чувство тревоги.       Внутри царил вязкий полумрак, густо замешанный на запахе кислого эля и дешёвого табака. Аберфорт с угрюмым ожесточением тёр въевшееся пятно на барной стойке. Ньют со свойственной ему прямолинейностью отметил, что хозяину стоило бы просто прибить сверху свежую доску, чтобы скрыть этот слой вековой грязи. Дамблдор предостерегающе зыркнул на него, заставляя прикусить язык. Ньют поспешно отвернулся, стараясь лишний раз не вдыхать тяжёлый воздух трактира, и принялся пересчитывать пылинки, застывшие в редком луче света.       Тишину нарушил резкий звон ржавого колокольчика, державшегося над дверью на честном слове.       — А вот и я, — послышался мягкий голос Альбуса.       — Ага, сто лет в обед, как ты ко мне заходил, — недовольно буркнул Аберфорт, принимаясь с грохотом переставлять бутылки на полках.       — Я тоже искренне рад тебя видеть, — Альбус одарил брата мимолётной улыбкой и подошёл к Ньюту. — Здравствуй, Ньют.       — Здравствуйте, профессор Дамблдор, — Скамандер нехотя обернулся, пряя руки в карманы брюк. — В минуту на землю оседает триста сорок пять крупных пылинок. И это я взял площадь всего в сорок сантиметров. Если мои подсчёты верны, здесь не притрагивались к тряпке минимум пять лет.       — А ты всё такой же, — тихо рассмеялся Альбус, ладонью призывая бушующего Аберфорта к спокойствию. — Место не самое изысканное, но оно идеально подходит для цели нашего разговора. Здесь у стен нет ушей, только слой копоти.       — И какова же цель? — Ньют скользнул взглядом по лицу профессора, стараясь долго не задерживаться на его пронзительных глазах.       — Мы обсуждали, что Геллерт, скорее всего, находится в Испании, верно? — дождавшись неуверенного кивка бывшего ученика, Дамблдор продолжил вкрадчиво: — Мои люди сообщают, что страна на пороге хаоса. Каталония грезит о независимости, и в этой мутной воде всплыла новая фигура — некая Прозерпина Салазар.       — Салазар? — Ньют удивлённо вскинул брови. — Те самые, что приручили когда-то селестриев? Но они же вымерли, профессор, — с нескрываемой горечью добавил он, и Альбусу оставалось лишь гадать: жалеет он редких магических существ или угасший великий род.       — Как оказалось — нет.       Альбус извлёк из кармана пиджака бумажный свёрток и подтолкнул его по липкой поверхности стола к Ньюту.       — Она появилась внезапно: молодая женщина с ребёнком на руках. Никто не знает, откуда она явилась. Сперва прочти это, я систематизировал факты, чтобы картина не казалась обрывочной.       Ньют аккуратно развернул бумаги. Знакомый каллиграфический почерк профессора пестрил именами, которые никак не желали укладываться в голове. Гонты, Салазары, Реддлы... Ньют провёл пальцем по строчке, где значилась некая Маргарет Фленниган, и тут же наткнулся на имя Меропы. Имена сплетались в тугой узел, заставляя его то и дело останавливаться, чтобы перевести дыхание. Воздуха в «Кабаньей голове» и так не хватало, а этот круговорот чужих судеб и вовсе вызывал головокружение.       — Я могу ошибаться, профессор, — Ньют чуть подался вперёд, понизив голос. — Вы подозреваете, что Меропа Гонт каким-то образом возродила Дом Салазаров?       — И что Геллерт жаждет заполучить её в союзники, — лицо Альбуса мгновенно стало непроницаемо-серьёзным. — Он никогда не тратит время на пустые фигуры.       — Но где доказательства? — Скамандер слегка тряхнул ворохом бумаг. — Вы выстроили эту теорию лишь на косвенных признаках.       — Ты прав, признаки косвенные, — легко согласился Дамблдор. — Но их слишком много для простой цепи совпадений. В Испании возникают Салазары, чьи единственные живые потомки — нищие Гонты. Меропа бежит с маглом, тот её бросает, рождается ребёнок. А потом Том Реддл и его отец погибают при весьма туманных обстоятельствах. Всё состояние переходит к младенцу, которого тут же берёт под крыло некая Маргарет Фленниган. Она перепрофилирует заводы Реддлов под оружейное производство.       — Гриндевальд показывал войну в своих видениях... — Ньют нервно затеребил пуговицу на рубашке, чувствуя, как холод пробирается под одежду.       — Именно! Но это ещё не всё. Получив с помощью своего бывшего спонсора из Палаты лордов крупные государственные контракты, Маргарет внезапно эмигрирует вместе с приёмным сыном в Бразилию, заметая следы.       — Вы видите здесь след Геллерта? — Ньют вопросительно взглянул на профессора.       — Я лишь предполагаю. Моя догадка верна, только если Меропа оказалась достаточно хладнокровна, чтобы устранить мужа, и за три года превратилась в искусную ведьму. — Заметив сомнение во взгляде Ньюта, Альбус едва заметно усмехнулся. — Когда я изучал воспоминания лорда Монтгомери, я заметил крошечную деталь: на запястье мисс Фленниган был характерный узор. Ритуал, оставляющий такой след, требует запредельного мастерства, особенно в Тёмных искусствах.       — Хотите сказать, Гриндевальд приложил к её обучению руку?       — Мы не можем этого отрицать. Поэтому я вынужден просить тебя о новой услуге, мой дорогой друг, — Дамблдор посмотрел Ньюту прямо в глаза, и в этом взгляде не было и тени прежней беззаботности. — Отправляйся в Испанию. Ты должен выяснить, кто на самом деле стоит за спиной этой женщины.       Знал ли Ньют в тот момент, что за благожелательным взглядом и мягкой улыбкой профессора Дамблдора скрывается нечто совсем иное?       Скамандер действовал по старой схеме: когда нужно было незаметно проскользнуть мимо всевидящего ока Министерства, он шёл к Бэббиджу. Старик привычно ворчал, жалуясь на ревматизм и наглость молодёжи, но стоило Ньюту выложить на стол несколько тяжёлых золотых галеонов, как причитания тут же сменились деловитым кряхтением. Золото всегда действовало на этого проныру лучше любых извинений, так что на ночное вторжение в свою каморку, пропахшую кислым табаком, он решил закрыть глаза.       — Не стоит тебе туда соваться, парень, — Бэббидж выпустил изо рта плотное облако серого дыма. — Ты газеты-то хоть открываешь? Или только картинки с монстрами разглядываешь?       — Нашествие виноградных гладней сильно преувеличено, — отозвался Ньют с той мягкой отстранённостью, которая всегда сбивала собеседников с толку. Он упорно рассматривал носки своих ботинок, избегая прямого контакта. — Они довольно безобидны. Главное — не оставлять их в погребе с красным вином.       — Ты вообще хоть чем-то интересуешься, кроме своих зверушек? — Бэббидж скептически выгнул бровь. — Политикой, например?       — Политика — это оплот людей, которым нечем заняться, — Ньют недовольно поджал губы. — У кого в здравом уме возникнет желание добровольно сидеть в душных кабинетах и плодить бесконечные инструкции?       — Ньют, Ньют... — Бэббидж снисходительно хмыкнул, вытряхивая пепел из трубки прямо на пол. — Они там не только инструкции пишут. Они ещё и языком чесать мастера. Посмотри на тех же «красных» в Испании — шумят так, что у соседей окна дрожат.       — А, вы про маглов, — Ньют едва заметно кивнул. — Не думаю, что их правительство настолько обезумело, чтобы всерьёз совать нос в дела магов.       — Мы ведь суём, — хмыкнул старик. — Мы в их дела лезем постоянно, а они чем хуже?       — Они слабее нас, — Ньют произнёс это неуверенно, словно сам сомневался в собственных словах. — По большей части.       — Ты ведь видел, какими они бывают, когда решают друг друга извести, — Бэббидж как-то сразу ссутулился, и в его взгляде промелькнула старая усталость. — Ты был на Восточном фронте, Ньют. Должен был понять, что сила — вещь относительная.       — Откуда вы... — начал было Скамандер, но Бэббидж раздражённо отмахнулся.       — Да ты сам мне рассказывал, парень! Когда в прошлый раз заходил. Про этих своих... железноклювых из Украины.       — Украинский железобрюхий, — аккуратно поправил его Ньют. — На самом деле они довольно дружелюбные. Если не подходить к ним с плохими намерениями.       — Ага, от переизбытка дружелюбия они готовы слопать любого встречного, — Бэббидж криво усмехнулся и кивнул на старое ржавое ведро, стоявшее в углу. — Портал готов. Выкинет тебя возле собора Ла-Сеу-Велья. В Барселону доберёшься на своих двоих. Удачи, Ньют. Она тебе не помешает.       И вот Ньют здесь. В месте, по сравнению с которым даже «Кабанья голова» в разгар субботнего вечера показалась бы райским садом.       Аппарировав в крошечный городок Льейда, что затерялся в полутора сотнях километров от Барселоны, Скамандер решил придерживаться проверенной тактики: затеряться в магловских кварталах, найти ночлег и… на этом пункте чёткий план обычно заканчивался, отдаваясь на милость случая. Профессор Дамблдор снабдил его разрешением на посещение Испании, которое было липовым от первой до последней буквы. Официальный повод — изучение причин сокращения популяции Каталонского огненного дракона — выглядел убедительно на бумаге, но на практике Ньют остался без единой инструкции, лишь с напутствием использовать этот пергамент в самом крайнем случае.       Хозяйка квартирки, донья с цепким взглядом и дежурной радушной улыбкой, проводила ему краткую экскурсию, попутно алчно оценивая качество его дорожного костюма. Не обнаружив на Ньюте видимых драгоценностей, старушка мгновенно потеряла к нему светский интерес и ретировалась, крепко сжимая в кулаке плату — двести пятьдесят песет за три дня. Ньют так и не понял, в какой момент она вытянула из него сумму вдвое больше оговорённой, но спорить не стал.       Предусмотрительно заперев дверь на несколько защитных чар, Скамандер рухнул на кровать, даже не раздевшись. Чужой город, толпы шумных людей и бесконечная дробь незнакомой речи выматывали его сильнее, чем написание эссе по зельеварению. Даже с домовладелицей пришлось изъясняться жестами, хотя у него не выходило из головы подозрение, что английский она понимает прекрасно — просто не считает нужным на нём отвечать.       Сон оборвался звоном бьющегося стекла. Ньют не успел даже вскочить — в комнату через разбитое окно стремительно, с пугающей слаженностью, ворвались люди. Пальцы привычно метнулись к внутреннему карману за палочкой, но застыли на полпути. Где-то на грани сознания мелькнула непрошеная мысль: «Хорошо, что Пикетт в чемодане», а в следующее мгновение мир взорвался вспышкой боли. Тяжелый приклад обрушился на затылок, обрывая все мысли. Последним, что зафиксировал угасающий взгляд, была чья-то мозолистая рука, уверенно перехватившая ручку его чемодана.       Теперь он сидел в камере. Без палочки, с гудящей головой, но хотя бы в относительной тишине. Ньют пытался воззвать к логике, тряс перед носом стражников своим разрешением и твердил о чудовищной ошибке, пока в дверях не появился человек с холодными, как озёрная вода, глазами.       — Мистер Скамандер, мы и сами не сомневаемся, что вы здесь по досадному недоразумению, — саркастично произнёс тучный мужчина на ломаном английском. — Но провозить в Льейду химеру… — он выдержал театральную паузу, наблюдая за реакцией Ньюта. — Это было крайне неразумно. Мои люди, знаете ли, не на шутку встревожились, когда сигнальные чары взревели на весь город. Внезапно в центре Льейды появился опасный зверь!       — Она не причинит вреда, — Ньют постарался придать голосу твёрдости, хотя внутри всё сжалось. — Это всего лишь детёныш со сломанным крылом. При правильной социализации они вполне терпимы к людям, мистер Агуэро.       — О, я вам охотно верю, — Агуэро кивнул с той приторной мягкостью, от которой по спине Ньюта пробежал холодок. — По правде говоря, мне нет дела до вашего зверинца. Мои люди не смогли даже оставить царапину на замках вашего чемодана, не то что открыть его.       Ньют почувствовал, как тугой узел в груди чуть ослаб, но торжествовать было рано.       — Однако «Ревелио» — полезная штука, не находите? Оно показало нам достаточно, чтобы возникли… вопросы. Вы перешли границу как тень, без единой отметки в журналах регистрации. Для нас вы не ученый, мистер Скамандер. Вы — несанкционированный магический объект в зоне стратегических интересов.       — У меня есть разрешение от…       — Этой бумажкой можете растопить камин, мистер Скамандер, — Агуэро подался вперёд, и Ньют почувствовал тяжёлый запах дешёвых сигар. — Ваше Министерство молчит, словно воды в рот набрало. Ни запросов, ни уведомлений. Вы просто свалились нам на голову в центре города, который и так на взводе. И знаете, я что-то не припомню, чтобы в путеводителях Льейды значились драконы. Даже в самых сказочных.       Агуэро поднялся, его тень накрыла Ньюта, тяжелая и душная.       — Отдыхайте. Завтра я приду снова. И раз уж вы так плохо понимаете человеческий язык, боюсь, нам придется прибегнуть к языку Веритасерума. Он делает людей поразительно искренними. Даже тех, кто очень хочет промолчать.