Прима

      Вечернее солнце Барселоны, уставшее и смягчившееся после дневной безжалостной вахты, заливало гостиную сквозь высокие стрельчатые окна особняка Салазаров густым, ощутимо тёплым мёдом. Оно зажигало искры в гранях хрустального графина с хересом, стоявшего на серванте, и рисовало длинные, причудливые тени от массивных книжных шкафов, набитых древними фолиантами и новенькими магловскими книгами по медицине вперемешку. Воздух в кабинете, прохладный и спокойный, был пропитан ароматом крепкого кофе, который Сальвадор, бурча под нос что-то про «страдающих бессонницей кретинов», только что сварил, и тонким, чуть сладковатым запахом старых книг.       Сеньор Гриндевальд, одетый в простой дорожный костюм, который сидел на нём с элегантностью генеральского мундира (или кардинальской сутаны, мысленно поправилась я, вспомнив нашу первую встречу), сидел в глубоком кожаном кресле, обитом тёмно-вишнёвой кожей. Он сделал глоток кофе, прикрыв глаза от удовольствия, и отставил изящную фарфоровую чашечку на блюдце.       — Вы знаете, донья Серпина, — произнёс он, и его голос, обычно звучный и властный, сейчас звучал тихо, почти задумчиво, — я повидал немало. Магические сообщества, раздираемые внутренними склоками. Магглов, пылающих ненавистью к нам. Страны, где маги буквально жаждут перебить всех, кто лишён дара. Но то, что я увидел здесь, в Каталонии... это нечто совершенно иное.       Я, забравшись с ногами в кресло напротив с чашкой в руке, чуть склонила голову набок, ожидая продолжения. Сейчас будет самое интересное: Геллерт Гриндевальд никогда не вёл светских бесед ради самих светских бесед.       — Ваши люди, — продолжил он, и его разноцветные глаза — один тёмный, почти чёрный, другой пронзительно-голубой — встретились с моими, — маги и маглы, воюют плечом к плечу. Не как господа и слуги, не как скрытые кукловоды и послушные марионетки, а как равные. Как братья по оружию. Я видел это там, — он сделал неопределённый жест рукой, который мог означать и фронт, и заводские цеха, и всю охваченную войной Испанию. — И это работает, это — сила, с которой волей-неволей все вынуждены считаться. — Он помолчал, словно тщательно подбирая следующие слова. — И я не могу не думать о том, что это — та самая модель, которую я искал. Не господство сильных над слабыми, а союз совершенно иного типа, где каждый занимает своё место согласно своим талантам, а не происхождению. Власть лучших. К слову… — Геллерт задумчиво посмотрел на меня. Он не искал поддержки: это было понятно и без легиллименции. Ему нужен был соавтор для какой-то идеи. — Подобная концепция существует очень давно: достаточно вспомнить Древний Китай, к примеру. Но, как бы странно это ни звучало, у неё по сей день нет имени.       Я осторожно поставила чашку на стол, стараясь сделать это максимально бесшумно. Я понимала: Геллерт, который разоткровенничался о политике — это крайне редкое зрелище. Обычно он единолично принимал решения, но теперь… похоже, именно теперь наступил момент глубокой перестройки, которую нельзя прерывать. Я отлично знала его прошлую риторику: пламенные речи о превосходстве волшебников, «Ради общего блага», которое на деле означало лишь смену вывески над старой как мир тиранией. Но сейчас передо мной сидел не пламенный революционер, не безумец с блеском в глазах, а человек, который, кажется, впервые в жизни задумался о чём-то, выходящем за рамки его собственной идеологии. Если прежний Гриндевальд был просто продуктом своей эпохи — логичным, понятным и предсказуемым, то сейчас я видела перед собой непредсказуемого… прагматика?       — Дон Геллерт, — заговорила я, стараясь, чтобы мой голос звучал не как голос просительницы, но и не как командира. Командиром я могла быть только как врач, ведь ослушаться врача — это подписать себе смертный приговор, а здесь и сейчас я должна звучать как союзница, имеющая право давать советы. — Вы пришли к тем же выводам, что и я. Но вы определённо умнее меня: мне для анализа понадобилась моя библиотека и куча времени. И вы правы: это работает. Но есть один момент, я бы сказала, ключевой: вы увидели, своими глазами и превратили из хаоса разрозненных фактов в уникальный опыт. Ваши же последователи, — я сделала паузу, аккуратно подбирая слова, — они этого не видели, зато они слышали — вас, ваши пламенные речи. И они пошли за вами, потому что вы сказали им то, что они хотели услышать. Что они — особенные. Что они — избранные. Что их магия даёт им право на господство. И если вы сейчас, после возвращения, попытаетесь развернуть эту махину в другую сторону, просто объявив новый курс, вас не поймут. Более того, вас могут счесть предателем их идеалов.       Геллерт усмехнулся — открыто, даже весело, как Том, задумавший очередную шалость.       — Я хочу перестать быть пророком для горстки избранных и стать лидером для большинства.       Я подалась вперёд.       —Ваша харизма, дон Геллерт, ваша сила и ваш интеллект уникальны. И то, что вы озвучили, — хорошая идея. Ведь правый популизм, на котором вы играли до сих пор, даёт быстрый результат. Страх, ненависть, поиск врага — это сильное топливо. Но оно токсично. Оно разъедает всё, к чему прикасается. Испания как пример очень показательна. Красные коммунисты в Испании и их хозяева из Москвы — это тоже популисты, но левые. Они обещают золотые горы, равенство, братство. Но что они делают на деле? Расстреливают несогласных, отбирают землю, сеют хаос и нищету. Они создают врага в лице «буржуев» и «фашистов», чтобы консолидировать власть. И ваши сторонники идут тем же путём, только с другой стороны. Вы били по левым, но использовали радикальные методы.       Я откинулась назад и взяла чашку, давая ему время переварить сказанное. Геллерт молчал, его взгляд был устремлён куда-то в пространство, на старинный гобелен с картой Испании. Но в этот момент он напомнил мне Юджина, когда тот анализировал магическую архитектуру: Гриндевальд что-то очень быстро просчитывал.       — Но есть и третий путь. Вы, как кажется мне, на верном пути, я лишь хочу внести немного конкретики, — продолжила я через минуту. — Путь этот не требует ни диктатуры пролетариата, ни диктатуры чистой крови. Путь умеренного центризма. Сместите фокус с того, что нас разъединяет, на то, что нас объединяет. Не говорите о превосходстве магов. Говорите о знании. О прогрессе. О том, что мы, те, кто видит дальше и больше, можем привести этот мир к процветанию. Не покоряя магглов, а ведя их за собой. Как старший брат ведёт младшего, как учитель наставляет ученика. Не для того, чтобы поработить, а для того, чтобы научить, чтобы вместе построить мир, где не будет места войнам. Где волшебник и маггл будут сражаться не друг с другом, а с общими проблемами — с голодом, болезнями, смертью. С теми, кто хочет ввергнуть мир в хаос. Вы хотите предотвратить Вторую мировую? Вы мечтаете о Великом Благе? Так создайте для него основу. Не на крови и ненависти, а на голосе разума.       Геллерт молча взял чашку, повертел её в руках, не сводя с меня пронизывающего взгляда. На его губах вспыхнула странная — хищная и одновременно одобрительная — усмешка.       — А вы опасный человек, донья Серпина, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между восхищением и угрозой. — Вас бы сделать министром пропаганды — цены бы не было. Но вы ведь не просто поверили в мои идеи, я прав?       — Я ни во что не верю. Вера — это принятие чего-либо без доказательств. Но вы показывали мне свои видения, я же в свою очередь знаю, что видел Юджин: грядёт абсолютно чудовищная война, которая не пощадит никого — ни магов, ни маглов. И, чтобы выжить, нужен не радикал, а тот, кто окажется выше всех этих дрязг, кто сумеет разглядеть картину целиком.       — И с кем же, по-вашему, я должен сотрудничать? — в голос Геллерта вернулась язвительность, но она была направлена не на саму идею, а на попытку осмыслить её масштаб. — С маггловскими правительствами, которые погрязли в коррупции и взаимной ненависти?       — В том числе и с ними, — согласилась я. — Но начать стоит с тех, кого ваш нынешний курс откровенно отталкивает. С существ, которых вы, «правые», привыкли считать людьми второго сорта. С гоблинов. С кобольдов. С кентавров. С любого разумного вида, который способен мыслить и созидать. — Геллерт вздрогнул так, будто я прочитала его мысли. — Ваши немецкие кобольды, насколько я знаю, — прирождённые шахтёры и металлурги. Гоблины Гринготтса — гениальные финансисты и артефакторы. Что, если предложить им не роль слуг или изгоев, а роль равных партнёров? Что, если именно они, со своими уникальными талантами, помогут построить новую экономику, новую промышленность, новую армию, наконец? Не для порабощения одних другими, а для защиты всех?       Геллерт медленно кивнул, и его разноцветные глаза загорелись знакомым пламенем. Но теперь это был не фанатичный огонь уличного трибуна, а холодный, расчётливый блеск шахматиста, увидевшего внезапный и блестящий ход.       — Это может сработать, — с расстановкой произнёс он. — Если я приду к кобольдам и гоблинам не как проситель и не как хозяин, а как союзник, предлагающий им место в новом мире... Это перевернёт всю игру. Это лишит моих врагов главного аргумента — что я, якобы, хочу лишь сменить одну тиранию на другую.       — Совершенно верно, — подтвердила я, жестом велев Сальвадору тащить вино: кажется, оно понадобится. — Вы станете тем, кто даёт голос тем, кого его давным-давно лишили. Тем, кто видит ценность в каждом. Идея «Ради общего блага» тогда зазвучит не как угроза, а как девиз.       Геллерт встал с кресла и подошёл к окну, глядя на залитый закатным солнцем сад. Воцарилась долгая, наполненная размышлениями пауза.       — Мне нужен такой человек, как вы, в моём ближнем кругу, — сказал он наконец, повернувшись ко мне. — Не просто союзник, но доверенное лицо в Испании. Тот, на кого я могу положиться безоговорочно, кто скажет мне правду в глаза, даже если она будет горькой, и чьему уму я могу доверять.       На столе, эффектно крутанувшись, возникла бутылка вина и два уже полных бокала, которые, стукнувшись друг о друга, мелодично звякнули: Сальвадор не изменял своей тяге к театральщине. Я, сделав глоток, наконец спросила:       — Вы это к тому, чтобы предложить мне должность?       — Я это к тому, чтобы предложить вам Непреложный Обет, — серьёзно ответил Геллерт. — Взаимный. Вы обязуетесь поддерживать мои идеи в Испании, быть моим доверенным лицом, помогать мне вашими талантами — зельями, разработками, стратегическими советами. И вы не будете действовать против меня. А я, в свою очередь, обязуюсь... — он на мгновение задумался, — обязуюсь, когда мои усилия увенчаются успехом и будет создан новый орган управления, своего рода Совет Безопасности, который будет следить за соблюдением нового порядка и разрешать конфликты между нациями, дать вам в нём постоянное место.       Я буквально примёрзла к креслу с бокалом в руке и отвисшей челюстью. Он не просто согласился с моей идеей. Он уже развил её и успел придумать ей практическое применение. Совет Безопасности: по сути, аналог Совбеза ООН из моей прошлой жизни. Это было именно то, о чём я думала, но не решалась предложить вслух, боясь, что это прозвучит слишком... странно. К тому же, этот хитрюга опередил меня и с Обетом: я сама хотела предложить именно его, опасаясь, что, выражаясь блатным языком из прошлой жизни, Геллерт меня тупо кинет.       — Я согласна, — наконец сказала я. — Но…  не только на словах.       Я медленно поднялась, подошла к комоду и негнущимися пальцами достала из шкатулки массивное золотое кольцо с тёмным, почти чёрным камнем. То самое кольцо, который мой чёртов папаша носил не снимая, а уже я хранила как напоминание. О боли. О ненависти. О том, сем я вполне могла бы стать.       — Вот, — я протянула кольцо. — Это вам. В качестве первого взноса в наше общее дело. Это семейная реликвия, если верить моему папаше и оценщикам всех мастей, то очень древняя и ценная.       Геллерт медленно подошёл и взял кольцо из моих рук. Едва его пальцы коснулись металла, как его лицо изменилось: в глазах вспыхнуло изумление, смешанное с благоговением и неверием.       — Этого не может быть, — выдохнул он, поднося кольцо к свету. — Я искал его... десятилетиями. Это же... Донья Прозерпина, вы знаете, что это такое?       — Фамильная безделушка, разве что жутко древняя, — пожала плечами я. Конечно, можно было бы взломать сознание герра Гриндевальда и посмотреть, что он такого увидел, но что-то меня останавливало. — Папаша очень дорожил им. Говорил, что колечко ещё от Певереллов.       — Это не просто реликвия, — сказал Геллерт, и его голос был полон невероятного напряжения. — Это один из Даров Смерти. Воскрешающий Камень. Я искал его по всему миру...       Воскрешающий Камень, значит. Выходит, старая сказка о Дарах Смерти, которую я искренне считала не более чем классным вымыслом, оказалась правдой. Что ж, тем лучше. Тем ценнее будет мой дар и тем весомей наш союз.       — Отлично, — резюмировала я таким тоном, будто пробежала марафон по пустыне и только что от души напилась ледяной воды. — Значит, вы нашли то, что искали. Для меня это кольцо — лишь напоминание об отце и брате. О тех, кого я презираю. Возьмите его. Оно принесёт вам больше пользы, чем мне. А теперь, — я протянула ему руку, — скрепим наш союз. Дон Родриго сейчас будет.       Когда пришёл наш алькальд, Геллерт, всё ещё ошеломлённый, осторожно надел кольцо на свой палец. А затем, словно очнувшись ото сна, крепко сжал мою ладонь. Воздух в комнате сгустился, и магия, древняя и нерушимая, начала плести вокруг наших рук свою огненную вязь. Война шла своим чередом. Но в этот самый момент, в кабинете старинного каталонского особняка, строился фундамент нового мира. Мира, у которого, быть может, ещё был шанс.

***

      Гришин приехал поздним вечером, когда безжалостное испанское солнце давно успело упасть за горизонт, а небо приобрело оттенок густого берёзового дёгтя.       Комиссар огляделся. Штаб республиканской артиллерии являл собой разительный контраст ему самому, одетому в новенькую, с иголочки, форму, гладко выбритому, вооружённому логарифмической линейкой и картой. Испанские офицеры в штабе были… другими. И дело было вовсе не в том, что форму они не меняли уже чёрт знает сколько, не в залёгших под глазами тёмных кругах, не в печатях свинцовой усталости на лицах. В их взглядах читались непонимание и первобытный, звериный ужас. Интересно, что могло так напугать бойцов? Прилёт? Не похоже. Был бы прилёт, была бы и воронка. Что бы там ни было, он разберётся с этим позже. Пора было приниматься за задание из центра: уничтожить крупный склад боеприпасов этих чёртовых сепаратистов. Гришин потёр переносицу: эта задача была ему понятна и вполне выполнима. Он привык к своей войне: позиционной, медленной, изматывающей.       Изложив суть поставленной задачи, комиссар опешил. Испанские офицеры выглядели так, будто он потребовал достать с неба звезду.       — Вам не ясен приказ, товарищи? — обманчиво-спокойным голосом уточнил Гришин.       — Более чем ясен, комиссар, — ответил один из артиллеристов. Он дрожал как осиновый лист, несмотря на духоту майских сумерек. — Вот только выполнение приказа невозможно, — офицер склонился над картой и поставил химическим карандашом жирную точку. — Склад сепаратистов находится вот тут.       Комиссар нахмурился. От их позиций до указанной точки — почти сто километров.       — Ваши данные точны? — Гришин, у испанского офицера и поморщился.       У него был ужасный акцент, хотя испанский он выучил в кратчайшие сроки. Москва приказала учить.       — Ещё бы! Они оттуда лупят по нам! — испанец почти кричал. — Соседние позиции и склад накрыло вчера. Снаряды прилетели… — он запнулся, — оттуда. Я видел воронки своими глазами, как вас сейчас!       Гришин задумался. Сто километров. Такого не бывает. Даже у них, в Красной Армии, нет таких систем. Это миф. Или провокация.       — Что говорят ваши разведчики? — спросил комиссар.       — А ничего! —вновь взвился всё тот же испанец. — Они не выходят на связь!       Жиль де Рэ не спал уже три дня. Ему это не мешало. Пятьсот с мелочью лет жизни приучили его к тому, что сон — роскошь, а не необходимость. Он стоял на холме в пятидесяти километрах от Барселоны, в месте, которого не было ни на одной карте магглов. Вокруг него, укрытые иллюзиями и защитными чарами, грозными часовыми замерли пусковые установки. Забавно, но до первого боевого применения у них не было имени. Донья Серпина решила: «Пусть их назовут сами бойцы». И они не подвели. Стоило его парням увидеть этих железных чудовищ в деле, как имена родились мигом. «Матадор». Барон усмехнулся. Интересно, а красные оккупанты вообще знают настоящее значение этого слова? И нет, это вовсе не про беднягу, который машет тряпкой перед мордой взбешённого быка. Это про смерть. Матадор — значит «убийца».       Жиль усмехнулся — он помнил, как в его времена баллиста с дальностью в триста метров считалась чудом военной мысли. А теперь эти железные чудовища плевались огнем на сто двадцать километров.       — Барон, — к нему подошел молодой офицер, каталонец, с горящими глазами. — Разведка докладывает: у них движение. Русские приехали и теперь пытаются рассмотреть наши позиции.       Жиль медленно повернулся. В его глазах не было злобы. Только спокойствие человека, который видел, как рушатся империи, гибнут армии, а реки меняют русла.       — Пусть пытаются, — сказал он тихо. — Это последнее, что они увидят.       Он достал из кармана старый, потрепанный пергамент — карту, которую составлял сам, лично выверяя координаты с помощью магии и математики, которую подсказала Меропа. На ней были отмечены все: штабы, склады, узлы связи, позиции артиллерии. И, отдельной строкой, — здания, где остановились советские «советники».       Жиль отлично помнил русских. Он сражался против них в Крымскую войну (под чужим именем, под чужой личиной). Он видел их упрямство, их жестокость, их веру в цифры и планы. Они были хорошими солдатами. Но они были людьми. А он перестал быть просто человеком очень давно.       — Приготовить залп, — сказал он. — Цели по списку, полный цикл. потом смена позиции.       Офицер кивнул и рванул отдавать приказы. Жиль остался стоять, глядя на восток, где линия горизонта медленно начала наливаться царственным пурпуром.       «Жанна, — подумал он вдруг, — ты бы меня осудила?»       Гришин проснулся от того, что кто-то нещадно тряс его за плечо.       — Комиссар! Комиссар, воздух!       Он сел на койке, отчаянно пытаясь прийти в себя и осознать сказанное. Воздух? Авиация? Так куда, чёрт возьми, смотрят зенитчики?!       И тут он услышал свист. Вот только это не было звуком, сопровождающим любую бомбардировку и знакомому каждому военному. Авиабомбы — это свист с нарастанием, переходящий в протяжный жуткий, потусторонний вой. А тут… это был даже не свист, а агрессивное угрожающее шипение, словно кто-то невидимый и неумолимый резал ножом звенящий от напряжения воздух       — В укрытие! — заорал Гришин, срывая голос.       Они с парой других офицеров едва успели нырнуть в подвал: пусть уж лучше завалит обломками, чем сдохнуть там, снаружи, в огненном аду.       Несколько секунд тишины. Затем ахнуло так, что даже тут, в подвале, задрожали стены, а Гришина швырнуло на пол. Земля внизу содрогалась и стонала, удары следовали один за другим.       «Сто километров, — пронеслось у него в голове. — Они ударили с такого расстояния! Но как?..»       Он выбрался наружу, когда стрельба стихла. Удивительно, но казарма, в которой он спал, каким-то чудом уцелела. И при взгляде на город Гришин понял: действительно, спасло их разве что чудо. Город пылал. Штаб республиканской артиллерии превратился в воронку. Над армейскими складами — теми, что они так тщательно маскировали, — клубился жирный чёрный дым, и вверх огненным фейерверком взлетали взрывающиеся боеприпасы.       К нему, спотыкаясь, бежал адъютант, грязный, с окровавленным лицом.       — Комиссар! Уничтожены три артиллерийские батареи. Склад горючего. Узел связи. И… — адъютант замялся.       — Что?!       — Гостиница… Та, где остановились наши… товарищи из Москвы. Прямое попадание.       Гришин медленно опустился на колени. Гостиница была в трех километрах от штаба. Там жили шифровальщики, связные, трое военных экспертов из ГРУ… Да все там жили!       — Как они узнали? — прошептал он. — Откуда?       Адъютант молчал.

***

      Наум Эйтингон сидел за столом, разбирая донесения. Перед ним лежала красная папка — та самая, которую он привёз из Москвы. Он не расставался с ней уже три недели. Опытный разведчик отродясь не верил в чудеса. Да и вообще, что верил во что бы то ни было. Ведь вера — это принятие чего-то без доказательств, как данность. В его же работе факты и информация были превыше всего.  верил в факты, в агентуру, в то, что любой секрет можно выведать, любую тайну — взломать. Но доклады из Барселоны заставили его усомниться в основах мироздания.       — Товарищ Эйтингон, — полковник Гришин (вернее, Березин: Гришиным он стал лишь в Испании), чудом выживший в том аду, стоял навытяжку, — я своими глазами видел воронки. Сто двадцать километров. Сто двадцать! У нас таких систем нет. И у американцев нет, и у немцев. Да вообще ни у кого нет!       — Занимательно, — Эйтингон перелистывал досье. Тонкое, можно сказать, почти пустое. Только показания перебежчиков, обрывки разговоров, слухи. — Вы в донесении писали, что разведка так и не смогла выяснить ничего?       Обычно Эйтингону хватало донесений: военные или агенты едва ли сказали бы лично что-то новое. А гонять людей зазря он не любил. Но в этот раз донесение было хоть и составлено деловым, казённым канцеляритом, от него за километр разило паникой, а изложенное в нём разбудило старую, затаённую тревогу. Но параноидальная подозрительность, ставшая уже почти второй натурой, говорила о том, что подобное донесение может оказаться попыткой прикрыть собственный просчёт: не зря ведь артиллеристы то и дело шутят про «покурить на складе БК». Могло произойти нечто подобное, а про странный самолёт из командного состава уже не знает, пожалуй, только мёртвый. Именно поэтому Эйтингон принял решение пообщаться с полковником лично, посмотреть в глаза, оценить поведение.       — Так точно. Командующего никто не смог вычислить: он… — Гришин запнулся, — он словно появляется в нужной бригаде, отдаёт приказы и тут же исчезает. А машины... — полковник покачал головой, собираясь с мыслями. — У каталонцев очень странная тактика: они наносят удар и тут же сматывают удочки. Нам удавалось вычислить место, откуда наносился удар. Но разведка оказывалась там, когда расчёта уже след простыл: они находили лишь следы в грязи или на песке. Только и со следами какая-то чертовщина: спустя пару сотен метров они всегда обрывались, словно их гаубицы летать научились! Разве что они, гаубицы эти, очень тяжёлые: следы траву буквально вминали в почву. И вот ещё что… — повисла пауза. Эйтингон терпеливо ждал. Опытный разведчик чувствовал: его собеседник собирается с духом, чтобы озвучить очередную шокирующую информацию, из-за которой может слететь не одна голова. Наконец Гришин-Березин поднял взгляд. — Это произошло уже после того, как я отправил донесение. Мы запросили поддержку авиации: раз по земле не успеваем, то в воздухе эти гаубицы точно достанут. Комбриг Пумпур обещал посодействовать. На связь вышел часа через два, был злющий, как чёрт, сказал, что операция успехом не увенчалась: они потеряли под Сарагосой целое звено. Под Сарагосой! Это триста километров! Да ни одна зенитка так не работает!       Эйтингон закрыл папку. Посмотрел на полковника долгим, тяжелым взглядом.       — Благодарю за службу, товарищ Березин, — разведчик заметил, как едва заметно дёрнулся артиллерист, услышав обращение, и позволил себе улыбнуться. Он знал, как располагать к себе людей. — Нулевой или отрицательный результат — это тоже результат. Вы и так сделали всё, что могли в подобной ситуации.       Березин вскочил, вытянувшись по стойке смирно.       — Служу Советскому Союзу! — отчеканил он и тут же спросил: — Разрешите идти?       — Ступайте.       Через секунду дверь беззвучно закрылась, но лишь для того, чтобы ещё через пару мгновений вновь открыться. Без стука.       В комнату вошёл Александр Орлов — глава советской резидентуры. Он одним широким движением снял с головы шляпу — так, словно в следующий миг был готов отвесить Эйтингону глубокий, показательный, шутовской поклон — и бросил её на стол, прямо на красную папку, будто хотел спрятать что-то постыдное и мерзкое. Несмотря на каменное, ничего не выражающее лицо, глаза выдавали опытного коллегу-разведчика: под ними залегли глубокие тени, белки налились кровью — сказывались бессонные ночи.       Сам Эйтингон выглядел не лучше, что тут же заметил Орлов:       — Подтвердилось? Или это был очередной приступ головотяпства?       — Увы, Березин не соврал ни единожды, — спокойно, методично сообщил Эйтингон, словно зачитывал прогноз погоды. — Без специалистов по аномалиям не обойтись.       Орлов кивнул, рассматривая на карте позиции республиканских артиллеристов, которые в считанные минуты превратились в обугленные руины.       — Я уже отправлял Лагина, — кивнул он. — Анимагическая форма — стриж. Идеальный разведчик: быстрый маневренный, малозаметный, легко может затеряться среди других стрижей, которых в Каталонии полно. Я надеялся найти завод, — развёл руками Орлов. — Ведь для производства даже одного самолёта, подобного тому, что видели, необходимы производственные мощности и приличное финансирование. В итоге — провал. Самолёт появляется в районе гор, — Александр ткнул ручкой, лежавшей на столе, в карту, — примерно вот здесь. Точно Лагин не сумел рассмотреть: к горной цепи его не подпустили какие-то мощные защитные чары, хотя он уверял, что местные вороны прекрасно пролетают сквозь этот защитный купол.       — Придётся твоему Лагину ещё раз размять крылья. Пусть выяснит, какой отряд сопровождает каталонские машины, кто ими руководит, затем перехватим расчёт на марше и заполучим хотя бы одну машину себе. Пусть наши специалисты поломают голову над тем, как оно работает.       … Донесение пришло спустя три дня. Раздобыть быстрокрылому разведчику удалось немногое: установки, судя по всему, скрыты за всеми возможными маскирующими чарами, не было слышно ни гула мотора, ни характерного железного лязганья, когда машина подпрыгивала на ухабах. Установки даже следов не оставляли. А то, что удалось обнаружить разведчикам Березина, — результат сбоя в работе чар. К счастью, приступы головотяпства, как метко обозначил подобное Орлов, свойственны и каталонцам: они обнаружили сбой далеко не сразу, чем в итоге и воспользовался Лагин. Вот только то, что он описал… Эйтингон поморщился, вспомнив текст донесения. «Это автомобиль, вне всяких сомнений, у которого вместо кузова закреплён своего рода металлический ящик с несколькими трубами, направленными к небу под углом, как у осадной артиллерии, но без длинных стволов. По команде из этих труб извергаются снаряды, каждый из которых способен двигаться, как снаряд для фейерверка, но куда более мощный и разрушительный. Самое удивительное — наведение, судя по всему, совершается не только с помощью стандартных вычислений, но и каких-то приборов, позволяющих точно поражать цель на огромном расстоянии, не теряя в огневой мощи. Таким образом, в распоряжении сепаратистов имеется целая подвижная батарея, доведённая до военного совершенства. Вычислить командира мне не удалось: каталонцы не носят знаков различия, работают все, как единый механизм»…       Эйтингон задумчиво посмотрел на карту. Пора было выпускать свой контраргумент — диверсионную группу из прекрасно подготовленных магов.       … Антонио Бесерра, лейтенант артиллерии, ненавидел ночные дежурства. Не из-за темноты или холода, а из-за тишины и вязкого, тягучего ожидания. На войне тишина никогда не была доброй: она была хищником, притаившимся перед прыжком.       Его позиция — третий расчёт РСЗО «Матадор» (о, да, имена этих машин — собственное изобретение Бесерры, коим лейтенант гордился настолько, как если бы собственноручно их создал) — находилась в ложбине между двух скал. Машины, похожие на доисторических чудовищ, дремали под маскировочными чарами, и лишь смотровые щели их кабин тускло отсвечивали в свете луны. Вокруг, вживлённые в скалы, едва заметно, словно движение воздуха, пульсировали охранные купола.       — Лейтенант, кофе? — молодой связист Перес протянул дымящуюся кружку.       — Не отвлекайся, — буркнул тот, вглядываясь в ночь, хотя кружку принял. — В прошлый раз, когда было так тихо…       Он не договорил: за охранным куполом метнулась чья-то тень.       А затем донёсся какой-то звук, совершенно непохожий на привычный взрыв или выстрел, к которым бойцы привыкли. Звук этот больше всего походил на треск рвущейся ткани, как когда неуклюжий партнёр наступает в танце даме на подол платья и тут же пытается закружить.       — Тревога! — заорал Бесерра, хватаясь за палочку.       Мир взорвался светом.       На позиции обрушился ад. Шесть фигур, словно сотканных из тьмы и молний, возникли из ниоткуда. Они не бежали, не кричали. Они двигались как единый организм — с синхронностью спортсменов, эффективностью механизма и безжалостностью самой смерти. Заклинания советских магов были уродливыми, чёрными, похожими на сгустки спрессованной ненависти.— Первый щит пал! — закричал Перес.       Бесерра увидел, как защитное поле над их позицией пошло рябью и лопнуло, как мыльный пузырь.       «Это конец», — пронеслось в голове.       Он поднял палочку, чтобы выпустить хоть одно заклинание, но в этот момент на поле боя возник призрак.       Барон де Рэ, который по каким-то своим соображениям требовал называть себя полковником.       Лейтенант не видел, откуда он появился. Секунду назад его не было, а в следующую он уже стоял между ними и врагами.       Артиллерист знал, что полковнику уже более пятисот лет, что он видел своими глазами ещё Жанну Д'Арк, вот только барон не выглядел дряхлым старцем. На вид — лет пятьдесят. Ну, пятьдесят пять максимум: крепкая фигура, широкие плечи, трость в руке, в которой скрывалась неизменная шпага. Глаза — светлые, почти прозрачные — смотрели на приближающуюся смерть со спокойным раздражением, как на доставучего налогового инспектора.       — Отойдите, — приказал он. Голос тихий, но пробил гул боя, как нож сквозь масло. — Прикройте склады.       — Но, полковник… — начал было Перес, но умолк, столкнувшись взглядом с начальством.       — Это приказ! — рявкнуло начальство, да так, что Переса как ветром сдуло — прямо в кабину «Матадора», под защиту всевозможных чар, вплетённых в само железо.       Бесерра спешно вскарабкался в кабину вслед за сослуживцем и прильнул к окну. Он должен был видеть. Должен был понять, как этот человек сражается, потому что если барон падёт, они продержатся не больше минуты.       Шестеро советских магов на секунду замерли, словно в нерешительности. Их командир — высокий, с восковым, безэмоциональным лицом, — шагнул вперёд.       — В сторону, — сказал он по-испански с ужасным акцентом. — Мы здесь за машинами.       Лейтенант прикусил себе язык, чтобы не расхохотаться: эти идиоты приняли полковника за другого! Видимо, тот, кто их послал сюда, до сих пор руководствуется Статутом о секретности и решил не убивать не-волшебников с помощью магии!       — Надо же, как интересно, — язвительно ответил барон, одним пальцем толкнув рукоять трости вверх. — А кто вам сказал, что я их отдам?       Это были последние слова, которые Лопес расслышал отчётливо.       Дальше началось невозможное.       Командир красных ударил первым. Уже знакомая чёрная молния, похожая на извивающуюся змею, сорвалась с его палочки и устремилась к полковнику. Бесерра в ужасе наблюдал за разворачивавшейся сценой, не в силах отвести глаза: эти их молнии прожигали щиты, как фитиль бумагу! Если они попадут по полковнику…       Но полковник, похоже, не удивился, не испугался. Боже всемогущий, он даже не уклонился — просто… сделал лёгкий, как танцевальное па, шаг в сторону. Молния пронзила пустоту и ударила в скалу, выбив фонтан камней.       — Медленно, — ехидно прокомментировал де Рэ.       В следующий миг он сам стал атакой.       Бесерра не мог уследить за его движениями. Барон двигался так, словно состоял из сплошных жгутов и шарниров — до того грациозно и пластично он двигался. Но вместе с тем быстро, как… а чёрт его знает, как что! Трость в его левой руке в какой-то миг стала шпагой и продолжением его воли одновременно, чертя в воздухе смертоносные узоры. В правой была зажата волшебная палочка.       Первый советский маг рухнул, даже не закричав. Полковник перехватил его заклинание шпагой, а затем случилось и вовсе что-то странное: энергия магии свернулась каким-то экзотическим узором, который Бесерра не мог разобрать, и отправил обратно. Вдвое сильнее.       — Он отражает! — крикнул кто-то из врагов.       — Он не отражает, — ответил командир, и в его голосе впервые промелькнуло нечто, похожее на страх. — Он… он их переписывает.       Красные определённо не были новичками: они быстро поняли, что один на один им не справиться. В ту же секунду они перестроились: двое принялись осыпать полковника градом атакующих заклинаний, не давая ему прицелиться, третий попытался обойти с фланга, а четвёртый начал готовить что-то огромное, тёмное, пульсирующее на конце его палочки.       — Сейчас он уязвим! — заорал командир.       Но барон, казалось, только этого и ждал. Он остановился как вкопанный и как-то по-особому дёрнул палочкой. Бесерра почувствовал, как воздух вокруг сгустился, стал тяжёлым, будто стал весить как целая гора.       Заклинания советских магов… остановились.       Они висели в воздухе в нескольких дюймах от щита полковника: чёрные молнии, ледяные копья, сгустки чистой разрушительной энергии. Все они застыли, словно мухи в янтаре.       — Что за… — выдохнул Перес.       Барон хлестнул палочкой в воздухе, будто плетью.       Заклинания развернулись и ударили по своим хозяевам. Двое упали замертво. Третий, тот, что пытался обойти, с воплем отлетел к скале. Что-то влажно хрустнуло.       Командир успел выставить щит. Он стоял, тяжело дыша, глядя на барона глазами, в которых горела бешеная злоба и… уважение.       — Кто ты? — прохрипел он.       Барон опустил руку.       — Это не имеет значения, — сказал он. — Уходи, пока я не передумал.       Но командир не ушёл. Он был профессионалом.       Он выхватил вторую палочку.       Бесерра вытаращил глаза в немом удивлении: никогда не видел такого. Все маги, с которыми он был знаком, использовали только по одной! А командир красных вращал ими, как безумный дирижёр, посылая в барона шквал заклинаний: огонь, лёд, молнии и  что-то непостижимо странное, что визжало и корчилось в воздухе. Лейтенанту пришло на ум совсем уж неуместное сравнение: как поросёнок на вертеле.       Полковник отступал. Впервые Бесерра увидел, как он отступает. Не потому, что боялся, а потому, что оценивал и анализировал.       — Неплохо, — похвалил барон, уклоняясь от очередной молнии. — Но ты тратишь слишком много сил на показуху.       — А ты тратишь слишком много слов! — огрызнулся командир.       Он перешёл в наступление, делая ставку на скорость. Его заклинания сыпались градом, не давая барону ни секунды на контратаку.       Бесерре показалось, что всё кончено. Что барон дрогнул.       Но он ошибался.       Барон вдруг остановился. Просто замер под градом смертоносных чар. Лопес закричал, предупреждая, но было поздно.       Заклинания ударили в барона.       И прошли сквозь него.       — Иллюзия, — прошептал командир.       А затем чья-то рука схватила его за горло сзади. Настоящий барон стоял у него за спиной, дыша ровно и спокойно. Левая рука повисла плетью, роба на плече стремительно темнела от крови: видимо, шальным заклинанием, за которым Бесерра не уследил, зацепило бессмертного.       — Стоит усилить охрану. Завтра они пришлют других.       — Других? — Перес побледнел ещё сильнее.       — Других. Или тех же, но с подкреплением, — полковник посмотрел на горы. — Они не успокоятся, пока не увидят, что я мёртв. Или пока не умрут сами.       Он развернулся и ушёл в темноту, растворившись в ней, как призрак.       Бесерра смотрел ему вслед и думал о том, что только что увидел. О том, как этот человек останавливал смерть голыми руками. О том, как его глаза смотрели на врагов, как на провинившихся детей.       «Он не человек, — понял лейтенант. — Он — воплощённая война».

***

      «Откуда?!» — пронеслось в голове лётчика.       Документов при себе у него не было. Неужели кто-то из его эскадрильи тоже выжил? Да, скорее всего, так и было.       Павел наконец открыл оба глаза и обомлел от удивления. То, что он изначально принял за больничную палату, на деле выглядело как царские хоромы! Тяжёлые бордовые портьеры на окнах, кокетливо подвязанные тонкой на вид шнуровкой с золочёной нитью, высокие, под самый потолок, книжные шкафы из какого-то чёрного материала, блестевшие под пробивавшимися сквозь крону дерева за окном лучами солнца настолько нестерпимо, что было больно глазам, по правую руку, на стене, — портрет какого-то мужчины средних лет, облачённого в средневековое платье. Присмотревшись, пилот присвистнул от удивления: человек на картине… спал? Был мёртв? «Чур меня! — чудовищным усилием воли заставил правую руку остаться на месте, чтобы не перекреститься, как обычно делал при столкновении с чем-либо необъяснимым его отец, простой деревенский мужик. — Да у них тут, в этой их Испании, совсем шарики за ролики, раз пишут портреты с мертвецов! Хотя… вон, в конце прошлого века было модно фотографироваться с покойниками. Может, и у них такой обычай был?»       Взгляд пополз дальше, к огромной карте Испании на стене. Карта (точнее, гобелен), выглядела просто вопиюще дорого. Дорогое, плотное сукно, идеальная — стежок к стежку — вышивка, скрупулёзное внимание к деталям. Например, города на этой карте обозначались средневековыми замками — с башнями, знамёнами и даже решётками на окнах! Рядом с одним из замков, под которым золотом горела надпись «Барселона», разливалась, как живая, лазурная морская гладь. Павел присмотрелся, и его прошиб озноб: море на карте… двигалось! Волны то набегали на берег, пенясь белыми барашками, то лениво отползали назад. Пилот зажмурился и что было мочи ущипнул себя за ногу. Привидится же такое! Осторожно открыл глаза. Сердце оборвалось куда-то в живот. Нет, не привиделось. Значит, кто-то спятил: либо окружающий мир, либо он сам. И, раз ещё никому не удавалось уличить саму реальность в безумии, то неутешительный вывод напрашивался сам собой…       — Вы не сошли с ума, Павел Васильевич, — вновь произнёс женский голос, звучавший теперь совсем рядом. — Море на карте действительно шевелится. Ещё моя карта вполне успешно прогнозирует погоду на ближайшие три дня. И курсы валют по запросу.       — Но… как?       — Магия, — равнодушно заключила женщина таким тоном, словно говорила о погоде во Владивостоке — как о том, что просто существует.       И затем она, эта женщина, назвавшаяся диковинным именем Прозерпина, просто заговорила. Нет, она не допрашивала: не интересовалась ни дислокацией советских войск, ни планами командования, ни техническими характеристиками новых «пятнашек». Вместо этого она говорила о брате Викторе, что остался в Москве, о родителях, о Киеве. Разве что порой задавала ну очень странные вопросы. О том, цветут ли каштаны на Крещатике в мае, например. Или о том, какой хлеб пекут в пекарне на углу его улицы. О Марии.       Откуда, чёрт возьми, она знала о Марии?!       Он молчал, стиснув зубы, понимая, что любое слово может стать оружием в руках врага. Но каждый её вопрос был словно удар под дых, выбивая воздух из лёгких.       — Я - легиллимент, — всё тем же убийственно спокойным тоном сообщила Прозерпина. — Если говорить по-простому, то мысли читаю.       Пилот почувствовал себя так, будто его огрели здоровенным берёзовым поленом по голове. Не было похоже, чтобы эта дамочка врала. А раз так, то понятно, почему она его не допрашивала: эта Прозерпина всё вытащила напрямую из его головы.       Рычагов ещё не отошёл от шока, в который его повергла Прозерпина, когда в комнату вошёл он.       Павел никогда не видел этого человека прежде, но в ту же секунду, как дверь открылась и на пороге возникла высокая, жилистая фигура, он понял.       Этот человек был там. В небе над Мадридом. За штурвалом той серебристой «балалайки», которая играючи ушла от его «пятнашки» и пощадила его, предупредив.       Рычагов почувствовал это не разумом — нутром. По тому, как вошедший двигался: скупой, выверенной пластикой хищника, привыкшего к запредельным перегрузкам. По тому, как он смотрел: цепко, оценивающе, словно просчитывая траекторию. Так смотрят только те, кто привык к совершенно особому стилю боя, где враг может оказаться откуда угодно, — лётчики.       — Вы, — выдохнул Павел, не в силах сдержаться. — Это были вы. Там, над Мадридом.       Вошедший — женщина назвала его Юджином и представила как генерального конструктора «балалайки» — не удивился. Он просто кивнул, скрестив руки на груди.       — Я, — ответил он по-русски. С лёгким, едва уловимым акцентом, но чисто. — Рад, что вы выжили, Павел Васильевич. Из всей вашей эскадрильи вы были единственным, кто не пытался меня убить сразу. Вы пытались сначала понять. Это достойно уважения.       Рычагов сглотнул. В горле пересохло.       — Зачем? — спросил он. — Зачем конструктору лично испытывать машину? Да ещё и в бою? Это же... самоубийство.       Юджин чуть склонил голову набок, и в его зелёных глазах промелькнуло что-то похожее на усмешку.       — Разработка моя, — сказал он просто. — От первого винтика до последней заклёпки. Я знаю её, как собственное тело. Стало быть, первым подопытным должен быть именно я. Это честно. Вы разве поступили бы иначе?       Павел промолчал, но в душе согласился. Он бы поступил так же.       — Вы хороший пилот, Павел Васильевич, — продолжил Юджин, и его голос стал жёстче. — Один из лучших, кого я видел. Вы чувствуете машину, сливаетесь с ней. Это редкий дар. Но вы летаете на металлоломе, если честно.       Рычагов вздрогнул, словно от пощёчины. Это слово... он сам думал его тысячи раз, но никогда не произносил вслух. Не смел.       — Ваши «пятнашки», — Юджин говорил спокойно, но каждое слово разило без промаха, как пуля, — медленные, неповоротливые, с отвратительной аэродинамикой. Они хороши для парадов, но не для войны. Я видел, как они горят, как падают. Да и как отказываются взлетать тоже. Вы же видели, как гибли ваши товарищи.       — Замолчите, — прошептал Павел, сжимая кулаки.       — И не подумаю, — Юджин подался вперёд, и его взгляд стал пронзительным, почти невыносимым. — Потому что я знаю, что будет дальше.       Он выдержал паузу, и воздух в комнате, казалось, сгустился.       — Вы вернётесь в СССР, Павел Васильевич. Вас наградят, повысят. Вы станете одним из самых молодых генералов в истории советской авиации. Вы будете летать, учить других, верить в свою страну. А потом, в тридцать девятом, на одном из совещаний вы не сдержитесь. Вы посмотрите в глаза товарищу Сталину и скажете ему правду. Скажете, что ваши лётчики летают на «железных гробах». И за эту правду вас расстреляют.       Рычагов почувствовал, как кровь отливает от лица. Это не было угрозой. Это не было запугиванием. Это было... констатацией факта. Так говорят о восходе солнца или смене времён года. Так говорит человек, который знает.       — Но это ещё не всё, — голос Юджина стал тише. — Ваша жена, Мария. Она останется одна. И за то, что она была женой «врага народа», её тоже не пощадят. Может быть, не расстреляют. Может быть, просто отправят в лагеря, где она медленно угаснет от голода, холода и непосильной работы. Вы хотите для неё такой судьбы?       В комнате повисла звенящая тишина. Павел смотрел на свои руки, сжатые в кулаки, и видел на них кровь. Кровь своих товарищей, сгоревших в «гробах». Кровь, которой ещё предстояло пролиться.       — Чего вы хотите? — спросил он севшим голосом.       — Я хочу дать вам выбор, Павел Васильевич, — ответил Юджин. — Тот выбор, которого у вас никогда не было на Родине. Вы можете вернуться. Пройти весь этот путь до конца и погибнуть, зная, что обрекли на гибель и свою жену. Или...       Он сделал паузу.       — Или вы можете остаться здесь. Летать на настоящих машинах. Учить других. Жить. А когда придёт время, мы вытащим Марию из Киева. Даю вам слово.       Рычагов поднял взгляд. В глазах Юджина не было ни триумфа, ни жалости. Только спокойная уверенность мастера, который знает цену своей работе и цену человеческой жизни.       — Вы даёте мне выбор, — медленно произнёс Павел, — которого на самом деле нет.       — Выбор есть всегда, — покачал головой Юджин. — Просто один путь ведёт к жизни, а другой — в братскую могилу. Решать вам.       Павел закрыл глаза. Перед его мысленным взором встало лицо Марии — такое, каким он запомнил его в их последнюю встречу на киевском вокзале. Она улыбалась сквозь слёзы и махала ему рукой..       — Что я должен делать?

***

      — Мунин, тебе не стыдно? — с укором спросил Том, вытаскивая из предплечья очередную колючку.       — Ты посмотри на его физиономию! — фыркнул Кастор и с тоской посмотрел на свои собственные руки, которые, как и у Тома, обзавелись колючими аксессуарами. — На ней же нет ни капли раскаяния или жалости! А мы, между прочим, дети! — мальчик погрозил ворону кулаком.       — Хулиганьё вы некультурное, а не дети! Кто мне спать мешал?! — праведно возмутился Мунин. — Сижу, понимаешь, никого не трогаю, только задремал, а тут — бац! Получай, дорогой брат Мунин, по клюву! И снова — бац! Лови в крыло! Кто вас учил стрелять бумажными шариками по-старому, почтенному ворону?!       — Ой, да будет прибедняться! — не остался в долгу Кастор. — Тебе всего девять! А такие, как ты, спокойно доживают и до восьмидесяти, так что ты ещё, можно сказать, воронёнок!       — И мы в тебя нарочно не стреляли! Мы хотели магией эти шарики в вазу забросить! — поддержал друга Том.       А ведь как всё хорошо начиналось! Тарик, который стараниями мамы был почти здоров и теперь откровенно маялся от безделья, посоветовал им с Кастором (потому что у обоих чесались руки научиться контролировать свои силы) попробовать магией перемещать что-нибудь лёгкое, что не нанесёт большого ущерба. И, заговорщически подмигнув, выдал им целый мешочек бумажных шариков. Откуда он взялся и зачем был нужен Тарику, мальчишки так выяснить и не смогли. Плюнув на расспросы с Саграда Фамилии, они с Кастором просочились в мамин кабинет, где на массивном настольном светильнике дремал Мунин, переглянулись, одновременно посмотрев на массивную бронзовую вазу с широким горлышком, мирно загоравшую в лучах утреннего солнца на полке, и превратили тренировку в весёлую игру. Вот только игра, как водится, закончилась не по плану и совершенно внезапно: пол в мамином кабинете был усеян этими окаянными шариками, один повис аж на люстре и падать почему-то не собирался, ещё пара попала в Мунина. Ворон, недолго думая, схватил с подоконника одного из коллекционных солдатиков Кастора, вылетел в окно и швырнул фигурку прямиком во вредные колючие кустики. В отместку. Друзья мало того, что вылезли из-под этих кустов похожими на дикобразов, так ещё и напоследок получили хороший подзатыльник от каллистемонов их острыми, кожистыми листьями! Теперь на их шеи без слёз и не взглянешь!       Ворон, пренебрежительно дёрнув смоляными крыльями, демонстративно отвернулся к фонтану, но тут же окликнул мальчищек:       — Эй, мелюзга, гляньте-ка, какое чудо-юдо у нас растёт!       Прямо из земли, в том месте, где ещё вчера не было ничего, кроме травы и мелких камушков, рос цветок. Но не обычный.       Он был похож на пассифлору — ту самую, которую мама выращивала в теплице. Но этот цветок был другим: его лепестки переливались всеми оттенками синего и серебряного, словно в них застыло ночное небо, полное звёзд. Тончайшие, почти невидимые тычинки дрожали в утреннем воздухе, издавая едва слышный мелодичный звон, похожий на перезвон крошечных хрустальных колокольчиков.       — Что это? — прошептал Том, боясь спугнуть чудо.       — Не знаю, — так же тихо ответил Кастор. — Кажись, оно просто взяло и появилось…       В этот момент бутон, который до этого был плотно сжат, начал медленно раскрываться. Лепестки, словно живые, отгибались один за другим, и звон становился всё громче, чище, пока не превратился в короткую, но прекрасную мелодию, похожую на приветствие.       Когда последний лепесток раскрылся, из самой сердцевины цветка, сияющей мягким лунным светом, выпорхнул... конверт. Он был из плотной, дорогой бумаги небесно-голубого цвета, запечатанный сургучной печатью с изображением двух перекрещённых волшебных палочек, из которых вырывались звёзды.       Конверт, словно невесомое пёрышко, спланировал прямо в руки ошеломлённому Тому.       — Это... письмо? — Кастор смотрел на конверт, как на величайшее сокровище. — Открой!       Том осторожно, стараясь не повредить печать, вскрыл конверт и достал лист пергамента, который пах... чем-то неуловимо прекрасным. Смесью свежести горных вершин, цветущих альпийских лугов и тонкого аромата старинных книг.       Он начал читать вслух, и его голос дрожал от волнения:       — «Уважаемый мсье Салазар... Мы рады сообщить вам, что вы приняты в Академию магии Шармбатон...»       Он не успел дочитать, потому что Кастор, который заглядывал ему через плечо, вдруг ахнул и указал куда-то в сторону:       — Смотри! Ещё один!       Второй цветок, точная копия первого, рос в нескольких шагах от фонтана. Его бутон уже раскрывался, и через мгновение второй конверт, такой же голубой и элегантный, опустился в руки Кастора.       — «Уважаемый мсье Веласкес...» — прочитал Кастор дрожащим от счастья голосом и, не выдержав, закричал: — Мы едем в Шармбатон! Томасито, мы едем в Шармбатон!       Мальчики, забыв обо всём на свете, бросились обниматься, прыгая на месте и оглашая сад радостными воплями. Мунин, конечно, обругал их, но больше для проформы. Герпий, наблюдавший за ними с подоконника, только покачал головой, но его хохолок при этом сиял ярко-золотым цветом — цветом чистой радости.       На шум из дома вышли Прозерпина и Гриндевальд. Увидев сияющие лица детей и конверты в их руках, Прозерпина улыбнулась — светло и немного грустно.       — Значит, пришло время, — сказала она тихо.       — Шармбатон? — уточнил Геллерт, и в его голосе прозвучало одобрение. — Прекрасный выбор. Одна из лучших школ, и, что важнее, одна из самых безопасных. Детям там ничего не будет угрожать.       — Я знаю, — Прозерпина кивнула и, подойдя к сыну, опустилась перед ним на колени, чтобы быть с ним на одном уровне. — Томми, ты рад?       — Очень! — выпалил Том, но тут же его лицо омрачилось. — Но... мам, а как же ты? Как же война? Я не хочу тебя оставлять!       — Тш-ш, — Прозерпина приложила палец к его губам. — Твоя задача сейчас — учиться. Стать сильным, умным, набраться знаний и опыта. А моя задача — сделать так, чтобы к твоему возвращению здесь был мир. И я справлюсь. Обещаю.       Она обняла его, крепко прижав к себе, и Том почувствовал, как тревога отступает, сменяясь теплом и уверенностью. Мама никогда его не обманывала.       — И потом, — подал голос Геллерт, — ты ведь не один поедешь. Уверен, ваш дуэт наведёт шороху даже в Шармбатоне.       В этот момент из-за угла дома, опираясь на свою неизменную трость, вышел Жиль де Рэ. Выглядел он, как всегда, безупречно, но Том заметил, что левая рука барона всё ещё висела без движения, а лицо было чуть бледнее обычного.       — Я тоже составлю вам компанию, молодые люди, — произнёс он своим глубоким, спокойным голосом. — Временно лишённый магии, я не могу быть полезен на поле боя. Но я всё ещё могу быть полезен, охраняя самое ценное, что есть у Каталонии — её будущее. Ну и побуду временно вашим гидом: я сам когда-то выпускался из Шармбатона.       — Вы? — Кастор смотрел на барона с благоговейным ужасом. — Вы поедете с нами?       — Именно так, — Жиль позволил себе лёгкую улыбку. — Тем более, что у меня есть небольшое дело во Франции. Давний приятель, знаете ли. Мы вместе работали. Теперь он сделался важной шишкой — целый директор! Думаю, нам будет о чём поговорить. А вы топайте вещи собирать. И уж поверьте старому скептику: Шармбатон — это место, которое стоит увидеть своими глазами.

***

      Директор Огюст Дюбуа, сухощавый мужчина с благородной сединой и живыми, проницательными глазами, прохаживался между рядами маленьких парт, за которыми сидели дети — будущие ученики его академии. Сегодня он рассказывал им о самом важном. О том, с чего начинается любое волшебство.       — Запомните, mes enfants, — говорил он, и его голос, мягкий, но властный, разносился по всему залу, — магия — это не просто слова и взмахи. Это точность. Это дисциплина. Ваша палочка — продолжение вашей руки, вашей воли. Одно неверное движение, на миллиметр в сторону, и заклинание, которое должно было зажечь свечу, подожжёт ваши волосы. Я, поверьте, видел такое не раз.       По классу пробежал сдержанный смешок. Один из учеников — мальчик с огромными, полными восторга глазами — тут же схватился за свою голову, словно проверяя, на месте ли ещё его шевелюра.       Директор улыбнулся и хотел было продолжить, но дверь в дальнем конце зала бесшумно распахнулась.       На пороге стояли двое мальчишек, что со смесью ужаса и интереса смотрели в класс, и пожилой мужчина.       Высокий, широкоплечий, с военной выправкой, которую не мог скрыть даже элегантный дорожный костюм. Его лицо, обрамлённое тёмными с проседью волосами, было бледным, а левая рука висела на перевязи. Но глаза — светлые, почти прозрачные, как горный хрусталь — смотрели на директора с теплотой и лёгкой, извиняющейся усмешкой.       Огюст замолчал на полуслове. Слова застряли в горле, а сердце пропустило удар.       Он не слышал о Жиле с тех самых пор. С Вердена. С той адской мясорубки, где магия обезумела, а земля стонала от бесконечных взрывов. Тогда, пятнадцать лет назад, он был уверен, что окаянные немцы нашли способ обойти даже бессмертие его старого друга. Что Жиль, проживший пять веков, наконец встретил свой конец в грязи и огне бессмысленной бойни.       И вот он стоял здесь. Живой. Почти невредимый. И смотрел на него так, будто они расстались только вчера.       Директор медленно выдохнул, беря себя в руки. Он заметил, как напряглись дети. Особенно выходцы из Испании, бежавшие от ужасов войны, что разгоралась на их родине. Они смотрели на незнакомца с опаской, ожидая подвоха, беды. Им сейчас нужен был не урок дуэльной магии, не демонстрация силы. Им нужно было чудо. Простое, человеческое, смешное чудо, которое заставит их улыбнуться и забыть о кошмарах.       Огюст принял решение мгновенно. Он слегка наклонил голову, и его губы тронула лукавая улыбка.       — Дружище, — произнёс он громко, чтобы слышали все, — не подскажешь мне, какой нынче год?       Жиль, мгновенно оценив ситуацию, с готовностью подыграл. Его усмешка стала шире.       — С утра был тридцать третий, — ответил он своим глубоким, спокойным голосом. — Если, конечно, ты не знаешь способа повернуть время вспять.       Директор картинно ахнул, прижав руку к груди. А затем резко, одним отточенным движением, взмахнул палочкой. Ближайшее окно с мелодичным звоном распахнулось, и в зал, кувыркаясь в воздухе, влетело... помело. Самое обыкновенное, хозяйственное. С толстенным, грубо отёсанным древком, с налипшими на прутья сухими листьями и даже, кажется, комочком засохшей грязи.       Дети ахнули.       Директор ловко, как вратарь сборной Франции по квиддичу, перехватил летающий инвентарь поудобнее, взвесил его в руке и, сделав страшные глаза, двинулся на гостя.       — Ах ты, негодяй! — воскликнул он, замахнувшись помелом, и его голос, только что мягкий и наставительный, зазвучал грозно, как раскат грома. — Пятнадцать лет! Где тебя носило пятнадцать лет?! Я уж думал, ты сгинул под Верденом, что тебя достали окаянные немцы!       Барон, не растерявшись, выставил вперёд здоровую руку и начал отступать, изображая на лице священный ужас.       — Побойся бога, Огюст! — взмолился он. — Я старый, больной человек! У меня рука сломана! А ты тут помелом махать вздумал, как базарная торговка!       — Я тебе покажу «старого больного человека»! — не унимался директор, вновь взмахнув помелом. Правда, его визави легко увернулся. — Я из тебя всю пыль вековую выбью! Будешь знать, как заставлять старых друзей волноваться!       — Это покушение на бессмертного! — парировал барон, вновь уворачиваясь. — Я буду жаловаться в Международную Конфедерацию Магов!       — Жалуйся хоть самому Жаку дэ Молэ! — Огюст сделал ещё один выпад, но на этот раз нарочно промахнулся, задев помелом лишь воздух.       Дети, которые сначала замерли в испуге, теперь уже откровенно хохотали. Два почтенных, могучих волшебника — сам директор и его загадочный гость — вели себя, как расшалившиеся мальчишки. Это было так нелепо, так смешно и так... по-доброму, что напряжение, висевшее в воздухе, растаяло без следа.       Наконец, директор, тяжело дыша, остановился и опёрся на помело, как на посох.       — Ладно, старый плут, — произнёс он, и в его голосе больше не было притворного гнева, только тепло и радость. — Живой, и то хорошо. Рассказывай, каким ветром тебя занесло в мою скромную обитель.       Жиль, поправив перевязь, улыбнулся.       — Ветром войны, дружище, — ответил он. — Я привёз тебе пополнение. И, кажется, им не помешает чашка горячего шоколада с круассанами. С дороги они зверски проголодались. Да и я, признаться, не отказался бы.       Директор, всё ещё опираясь на помело, как заправский стражник на алебарду, обвёл взглядом притихших, но всё ещё улыбающихся детей, и эффектно хлопнул в ладоши. На столах появились изящные, будто невесомые, фарфоровые чашечки и блюдца с круассанами. А затем заговорщически подмигнул классу.       — Его нельзя оставить ни на минуту, — заявил он громким театральным шёпотом, кивая в сторону барона. — Иначе он точно что-нибудь да стащит! Привычка, знаете ли, с годами только крепнет.       Жиль, уже направившийся было к выходу, замер на полушаге и обернулся с выражением глубочайшего, почти искреннего изумления на лице.       — Эй, ты говори, да не заговаривайся! — возмутился он, прижав здоровую руку к груди. — Когда это такое было? При свидетелях клевещешь на честного человека!       — Ах, «честного человека»? — директор картинно закатил глаза. — Ну, тогда, может, ты нам напомнишь, кто в одна тысяча семьсот девяносто пятом стащил вазу из Лувра?       Жиль на мгновение задумался, наморщив лоб, а затем его лицо озарилось догадкой, смешанной с праведным негодованием.       — Я думал, она из моего родового замка! — воскликнул он. — Откуда мне было знать, что эти прохвосты-революционеры экспроприировали её раньше меня?       — И как скоро ты понял, что ошибся? — с ехидной улыбкой поинтересовался Огюст.       Ответ барона, произнесённый с абсолютно невозмутимым видом, заставил весь класс взорваться хохотом:       — В тысяча девятьсот первом!       Отсмеявшись и вытерев выступившие от смеха слёзы, дети проводили взглядом двух старых друзей, которые, продолжая вполголоса переругиваться, скрылись за дверью. Настроение у всех было приподнятое, волшебное. Именно такое, какое и должно быть в первый день в школе магии.

***

      В крохотной одиночной камере, в которую Ньюта грубо швырнули конвоиры, сон ни в какую не шёл. Ньют пытался считать драконов и нюхлеров, силился абстрагироваться ото всего — ничего не помогало. Он выглянул в незастеклённое окно, закованное решёткой, очень хлипкой и ненадёжной на вид. А что, если её просто выломать? Или трансгрессировать? Безусловно, это опасно: в незнакомой не небезопасной Льейде можно запросто угодить по незнанию в ещё большую опасность. Но что, если попробовать вернуться в съёмную комнату? Ньют легко представил своё временное убежище, откуда его выволокли… только кто? Представители местных властей? Просто влиятельная группировка? Пока это не имело значения. Скамандер настроился на комнату, готовясь к знакомому неприятному рывку, но ничего не произошло. Вообще ничего. Мужчина попытался ещё раз. И ещё. Результат был стабильно нулевым.       Ньют растерянно уставился на собственные руки. Что, чёрт побери, произошло? Неужели стены тюрьмы обработаны какой-то магией? Или что-то сделали с ним, пока он был в отключке? Теоретически, тюрьму оборудовали в довольно старом замке, значит, в стены действительно могли быть вплетены мощные чары. Вот только как их обойти, Ньют понятия не имел. Был он в Хогвартсе знаком, хоть и шапочно, с одним парнем, способным обойти подобное препятствие. Вот только он уже много лет как мёртв…       Ночную тишину прорезал низкий, утробный гул. Скамандер выглянул в окно. По небу неспешно карабкалась целая стая пузатых самолётов, похожих на беременных майских жуков. Куда это их дёрнули среди ночи? И зачем? Да ещё и в таком количестве… неужели пришедшие к власти коммунисты решили не мелочиться и урезонить непокорный регион ковровой бомбардировкой? От этого-то и защититься невозможно!       Словно в ответ на мысли Ньюта, густой сумрак вспорола яркая белая вспышка, мгновенно превратив ночь в день. А спустя мгновение ахнуло так, что задрожали стены старого замка, который те, что взяли его в плен, превратили в свой штаб и тюрьму одновременно. Неужели кто-то сумел приручить дракона? Или… Скамандер всмотрелся в густую чёрную копоть, что заволокла и без того тёмное небо, в яркое, рыжее, словно лисий хвост, пламя, в раскалённые железные обломки, в которые превратилась эскадрилья... Нет. Это не может быть дракон: ни у одного вида нет настолько чудовищной мощи, ни на одного дракона невозможно навести дезиллюминационные чары, а для атаки ему пришлось бы подойти к самолётам чрезвычайно близко. Ньют это знал по опыту войны: тогда какие-то горячие головы пытались приспособить к войне драконов, но очень быстро поняли, что овчинка не стоит выделки. Крупнокалиберное оружие маглов отлично пробивало драконью чешую, скорости древним ящерам не хватало, чтобы уйти от самолётов, магическую защиту они игнорировали. Значит… А что оно, собственно, значило?       Углубившись в свои мысли, Ньют и не заметил, как за окном посветлело.       На утро никто не пришёл. Ни допрашивавший его волшебник с обещанным Веритасерумом, ни кто бы то ни было другой. В обед его снова-таки не погнали на допрос. Даже когда свирепое каталонское солнце начало лениво катиться к западу, раскалив одиночный каменный мешок Ньюта до адской жаровни, ключ в замке не повернулся. И когда на Льейду обрушилась ночь — по-южному быстро, словно кто-то применил заклинание Нокс, тоже. Хотя Скамандер ожидал именно этого. Он слышал о таком методе допроса: следователи оставляли свою жертву наедине со своими мыслями, предварительно основательно запугав. «И оставив голодным», — сам для себя отметил мужчина, пытаясь не обращать внимания на предательски урчавший живот. Жестоко, но эффективно. И антидот к Сыворотке правды утратит эффективность, и восприимчивость к любым манипуляциям возрастёт.       Но, к немалому удивлению Ньюта, ночь тоже прошла спокойно. Более того: его никто не будил. Он не знал, который в точности был час, но, судя по тому, как солнце освещало видневшуюся сквозь крохотное зарешёченное окошко-бойницу его камеры сторожевую вышку, было часов десять минимум. Похоже, ночной апокалипсис, который Скамандер лицезрел воочию — к собственному ужасу! — оказался той ещё головной болью для его тюремщиков, да настолько, что о его скромной персоне попросту все забыли.       К утру четвёртого дня в камере Ньют готов был взвыть — протяжно, надрывно, на зависть любому оборотню. Ему осточертело всё хуже горькой редьки. Камера — душная клетка четыре на четыре, отполированные сотнями тел голые деревянные нары, обшарпанные стены с облупившейся мутно-зелёной краской, из-под которой то тут, то там проглядывали бурые, потрескавшиеся от времени кирпичи. Опостылевший пейзаж за крошечным окном вызывал лишь глухое бешенство. Квадратный двор для прогулок арестантов, устланный потрескавшимся асфальтом, сквозь который пробивались бодренькие зелёные побеги какой-то травки, был пуст. Лишь в углу, возле сторожевой вышки, куковало несколько тёмно-зелёных машин, накрытых таким же грязно-зелёным брезентом.       Часовой на сторожевой вышке повернулся. Смена караула? Вроде, рановато. Ньют за время своего заточения изучил приблизительное время смены караулов, и теперь, если верить положению на небе раскалённого солнца, до положенного срока выходило весьма прилично.       Тем временем часовой, лица которого с такого расстояния было не разглядеть, как-то странно дёрнул своей длинной винтовкой и проорал команду. Уродливые железные ворота, грубо приделанные к очевидно древней каменной ограде, медленно, с отвратительным, пронзительным скрипом, то и дело заедая, поползли в сторону, но вдруг попросту согнулась от удара и стала напоминать латинскую L. Во двор замка на всех парах влетела машина — чёрная, с квадратным, словно обрубленным носом, забранным радиаторной решёткой, с массивным «задом» и плоской, приплюснутой крышей, по которой словно ударили кувалдой. Не сбавляя хода, автомобиль врезался в своих собратьев, отдыхавших под брезентом, и остановился. К нему, выкрикивая не то команды, не то проклятия, отовсюду бросились вооружённые люди. Но, стоило кому-то из них открыть дверь, шарахнулись в разные стороны, словно в машине лежали чумные трупы.       За рулём, прилепленный к сиденью и рулю какой-то магией, сидел человек. Его рот был заклеен широкой полосой клейкой ленты, а в расширенных от ужаса глазах застыла мольба. Кто-то из надзирателей, оправившись от шока, бросился к кабине и рывком сорвал ленту с лица водителя. Раздался характерный треск, а вместе с ним — металлический звон.       Ньют, как заворожённый, смотрел на небольшое кольцо, которое вылетело изо рта несчастного и, звякнув, упало на камни мостовой. Чека от гранаты.       Взрыв разорвал кабину изнутри. Ударная волна швырнула Ньюта обратно на пол камеры, а сверху посыпалась каменная крошка. Он закашлялся, приходя в себя. Во дворе воцарился ад. Сквозь рёв пламени и крики людей Скамандер слышал, как во дворе замка один за другим гремят взрывы — рвались бочки с топливом и другие машины, что стояли под брезентом.       Ньют вжался в угол, понимая, что это конец. Если не от жара, то от дыма он задохнётся через несколько минут.       И тут дверь в камеру, судорожно дёрнувшись, отлетела в сторону, с глухим ударом впечатавшись в стену. А после вошёл человек. В одной руке он сжимал волшебную палочку, в другой — ручку старого, потрёпанного чемодана.       Его чемодана.       Ньют поднял взгляд и встретился глазами со своим спасителем. Лицо, освещённое отблесками пожара, показалось ему до боли знакомым. Эти зелёные глаза, этот острый подбородок, эти тёмные волосы... Он помнил их. Он помнил его. По Хогвартсу. По тому дню, когда весь магический мир облетела весть о резне в роду Макнамара.       — Этого не может быть, — прошептал Ньют, не веря своим глазам. — Мертвецы... не воскресают.       Юджин Макнамара, живой и абсолютно реальный, склонил голову набок и усмехнулся — той самой знакомой, немного циничной усмешкой, которую Ньют помнил ещё со школы.       — А если этот конкретный мертвец, — произнёс он, делая шаг вперёд и направляя палочку прямо в лоб Ньюту, — всадит тебе промеж глаз Империус, ты поверишь?       Ньют сглотнул. Он знал этот взгляд. Он знал этого человека. И он понимал, что тот не шутит.       — В таком случае, — тихо ответил он, — у меня просто не останется выбора.       Юджин улыбнулся шире, опустил палочку и протянул ему чемодан.       — Рад, что ты это понимаешь, Скамандер. А теперь хватай свой зоопарк и дуй за мной. У нас мало времени, а мне ещё нужно вытащить тебя из этого гадюшника и желательно не сдохнуть по дороге.       — Они не зоопарк! — крикнул Ньют, вскочив на ноги.