Прима

      Экстренное собрание в кабинете директора Шармбатона больше напоминало военный совет.       Мадам Ламбер, преподавательница травологии, нервно теребила край своего кружевного платка. Профессор Менар, старый трансфигуратор с морщинистым лицом и вечно испачканными чем-то серым пальцами, мрачно курил трубку, пуская к потолку густые кольца дыма. Мадам Дюран, целительница, листала какой-то толстый фолиант, то и дело хмурясь и качая головой. И лишь один человек в комнате сохранял абсолютное, почти неестественное спокойствие.       Он сидел в кресле у самого окна, слегка повернув голову к свету, словно мог его видеть. Его глаза — бледно-голубые, почти прозрачные — были неподвижны и устремлены куда-то в пустоту, но лицо выражало такое внимание и участие, что казалось, он видит даже больше остальных.       Директор Дюбуа обвёл взглядом собравшихся и заговорил без предисловий:       — Благодарю всех, что пришли так скоро. Дело чрезвычайной важности. Как вы знаете, в этом году у нас небывалый приток новых учеников. И многие из них — дети из Испании. Точнее, из Каталонии.       Он сделал паузу, давая коллегам осознать услышанное.       — Эти дети, — продолжил он тише, — бежали от войны. Они видели такое, что не каждый взрослый способен вынести. Бомбёжки. Смерть близких. Разрушенные дома. Я разговаривал с некоторыми из них. Почти у всех то, что во времена моего деда называли «военным неврозом». Сейчас, кажется, придумали более мудрёный термин, но суть от этого не меняется.       В кабинете повисла тяжёлая тишина. Профессор Менар вынул трубку изо рта и глухо произнёс:       — Я помню, что было в четырнадцатом. Когда к нам привезли детей из северных провинций. У них случались приступы... прямо во время уроков. Один мальчик, услышав громкий хлопок от зелья, забился в истерике под парту и кричал, что сейчас начнётся артобстрел. Мы не знали, что делать. Это было... — он запнулся, подбирая слово, — страшно.       Мадам Дюран оторвалась от фолианта и кивнула:       — Я читала об этом. Таким детям нужен особый подход. Им нужны наставники, способные не просто учить, но и понимать. Терпеливо, без осуждения. Они должны знать, что здесь они в безопасности.       — Именно поэтому я вас и собрал, — директор отошёл к окну и, глядя на залитый солнцем внутренний двор, задал главный вопрос: — Как нам распределить детей по группам? И кто сможет взять на себя... самых сложных?       — Я возьму, — раздался спокойный, негромкий голос.       Все обернулись. Слепой профессор, до этого молча слушавший, чуть подался вперёд. Его палочка, которую он держал в руке, слабо пульсировала красноватым светом — его собственное изобретение, позволявшее ему ориентироваться в пространстве.       — Профессор Готье, — директор посмотрел на него с лёгким удивлением, — вы уверены? Подготовительная группа — это дети шести-семи лет. С ними непросто даже в обычное время.       — Я уверен, Огюст, — мягко, но твёрдо ответил он. — Я знаю, что значит быть ребёнком, который боится. Который не понимает, почему мир так жесток. Который ждёт от каждого взрослого только боли и разочарования.       Он не сказал больше ни слова о себе, но директор всё понял. Он знал настоящую историю этого человека. Знал, под каким именем тот родился, от какой семьи бежал и через что прошёл, прежде чем обрёл покой в стенах Шармбатона.       — Хорошо, — кивнул Дюбуа. — Подготовительная группа «А» ваша. Но вам понадобится помощь. Детей слишком много для одного преподавателя.       — Я помогу, — вызвалась мадам Дюран. — Мой опыт целителя может пригодиться, если у кого-то случится приступ.       — И я, — неожиданно для всех подал голос профессор Менар. — Может, я и старый ворчун, но... я помню те времена. И не хочу, чтобы это повторилось.       Директор обвёл взглядом своих коллег и впервые за всё совещание позволил себе улыбнуться.       — Что ж, с такой командой у этих детей есть все шансы. Спасибо вам.

***

      — Тина, дорогая, а ты уверена, что нам стоит появляться в стране, где бушует гражданская война? — губы Куинни дрогнули в нервной улыбке, выдавая внутреннюю борьбу. — Профессор Дамблдор ведь сказал, что всё под его личным контролем.       — Этого я и боюсь, — недовольно буркнула Тина, хмуря брови. — Альбус, конечно, славится эксцентричными выходками, но это уже ни в какие ворота не лезет. Когда он уже отстанет от Ньюта?       — Он не хочет встречаться с Геллертом, — Куинни осторожно переступила через очередной камень, и её бархатный каблук едва не соскользнул, заставив цокнуть от досады. — Бередить старые раны бывает очень страшно… Эти туфли подарил мне Якоб — в жизни себя не прощу, если с ними чтото случится! Мы купили их в том очаровательном бутике на СенОноре…       — Так и стоило их беречь для благородной брусчатки Елисейских полей, а не выгуливать среди грязи и мха, глупая, — сухо заметила Тина.       — Сестрица, — Куинни вдруг остановилась и повернулась к Тине, — если ты зла и раздосадована очередным побегом Ньюта, то не стоит портить жизнь окружающим! Я же вижу, как ты страдаешь. Скамандер ведёт себя хуже идиота, а ты готова броситься прямо в лапы магглов, лишь бы разыскать его! — Куинни ткнула изящным пальцем в сторону сестры. — И не смей меня так называть!       — Прости, — неохотно произнесла Тина, стараясь сдержать вспышку раздражения. Не сейчас, не в её положении… — Куинни, я знаю, что поступаю глупо и импульсивно, но тебе не нужно рисковать.       — Нет, — Куинни решительно мотнула головой, и в её голосе зазвучала твёрдость. — Я не смогу простить себе трусость, если с тобой чтото случится.       — Это не трусость, а осторожность, — мягко поправила её Тина. — На тебе лежит ответственность не только за свою жизнь.       — Нет, — твёрдо ответила Куинни. Голос её потерял былые нотки нежности и игривости, а небесноголубые глаза вдруг отлили стальной холодностью. Куинни обычно была человеком лёгким и ветреным, но Тина хорошо знала: если сестра чтото решила, остановить её невозможно. — Так на чём мы пересечём границу… дайка подумать… трёх стран?       — Есть у меня идея, — Тина ловко достала из кармана пузатый кожаный мешок. При первом взгляде он казался просто потрёпанным бурдюком, но в следующий миг Тина с усилием раскрыла узкое горло и плеснула содержимое в паре метров от них.       — Машина? — Куинни удивлённо вскинула брови, вглядываясь в очертания предмета.       — Летающая, — Тина щёлкнула пальцами, и в воздухе мелькнула лукавая искра. — Я конфисковала её лет пять назад у контрабандистов. Они перевозили дурманящие травы, а потом сбывали их магглам. Бурдюк, кстати, — она потрясла кожаным мешком перед лицом Куинни, — тоже их изобретение.       — Но разве ты не должна была сдать конфискат Стивенсу?       — Должна была, — Тина игриво подмигнула. — Но не стала. Он грозился меня уволить, чтобы пристроить свою племянницу.       — Любовницу, если быть точнее, — Куинни недовольно поморщилась. — Отвратительный тип.       — Именно, — Тина окинула взглядом поляну перед ними. Деревья росли негусто — как раз достаточно, чтобы набрать скорость и взлететь. — Мы сможем стартовать отсюда.       — А если упадём? — лицо Куинни побледнело, и она судорожно сглотнула. — Нетнетнет, я слышала о летающих маггловских машинах, но они были всего лишь прототипами! Мы обязаны взять с собой мётлы!       — Но мы и так… — не успела Тина договорить, как её перебил истеричный возглас сестры:       — Сначала мётлы!       — Хорошо, — устало согласилась Тина, мысленно прикидывая, где можно отыскать эти проклятые мётлы.       Тина потеряла счёт времени, но, судя по предзакатным сумеркам, они плыли над Римоном уже глубоким вечером. Вдали виднелись острые зубцы Перинейских гор — с высоты птичьего полёта они напоминали уродливую пасть дракона, готовую в любой момент сомкнуть каменные челюсти.       Тина искоса глянула на уставшее и бледное лицо сестры. Хмурые брови и поджатые губы — всё это было так на неё не похоже. Дорога давалась Куинни тяжело. Машину трясло, а мощные порывы ветра, что были нередкостью для здешних краёв, кидали их из стороны в сторону, словно тряпичную игрушку. У колёс не было надёжного сцепления с землёй, и Тина в очередной раз понадеялась, что гении подпольной автомеханики когданибудь создадут более комфортабельные модели.       Куинни тошнило, и ей часто приходилось снижать высоту, чтобы сестра могла подставить лицо под прохладный ветерок. Дезиллюминационные чары, предусмотрительно наложенные конструктором на транспорт, скрывали их от глаз любопытных — и не очень — немагов. Но Тина старалась не пренебрегать мерами предосторожности, поднимаясь как можно выше всякий раз, как на горизонте появлялись крупные города.       Сейчас в мире немагов было неспокойно. Тина слышала об их ракетах, сбивавших даже высокоскоростные самолёты. Смогут ли они спастись на этом медленном корыте, если даже чудеса магловской инженерии становились лишь грудой опалённого металла, стоило за пусковую установку сесть человеку зоркому и меткому?       Грудь приятно обдало теплом. Одной рукой Тина осторожно вытащила самый обыкновенный компас — таких в мире было множество. Да, но у этого имелся один секрет.       — До сих пор не могу поверить, что ты наложила на него следящие чары, — раздался сбоку сонный голос Куинни. Она потёрла тыльной стороной ладони глаза, прогоняя остатки сна. — Кажется, мы уже близко.       — Да, скоро прибудем, — ответила Тина, пропустив мимо ушей очередное замечание сестры.       — Ты говорила, что вчера утром он находился в Льейде, но сейчас чары указывают на Барселону, — Куинни взглянула на компас. — Он вышел на след Гриндевальда?       — Маловероятно, — Тина сжала руль сильнее. — В Льейде он находился несколько дней, причём на одном и том же месте, будто его к нему прибили.       — Геллерт почуял слежку и схватил его? — Куинни впилась требовательным взглядом в сестру. — Но ведь профессор Дамблдор сказал, что Ньют отправил ему письмо пару дней назад. В его словах не было подвоха.       — Окклюменция, — твёрдо произнесла Тина. — Дар сбоит, и это нормально в твоём положении. Но факты говорят об одном: Ньют, вероятнее всего, был в заточении.       — Был? — Куинни снова посмотрела на компас. Покачивающаяся стрелка указывала на югозапад. Чары были наложены очень индивидуально: если Куинни видела лишь направление, где сейчас находился Ньют, то её сестра видела точку на карте — место, куда ей следовало отправиться.       — Или до сих пор, — нахмурилась Тина. — Есть также шанс, что чемодан просто конфисковали, а сам Ньют сбежал. Но это за гранью фантастики: Скамандер готов с жизнью расстаться, но только не с подопечными.       — Отдать нюхлю зачарованную булавку было умно, — Куинни обратила взгляд на поле цветущих подсолнухов, отливавших золотом в свете закатного солнца. — Ньют никогда не отбирал у него мелочь. Но следить за ним? — Голдштейн покачала головой. — Если тебе суждено быть с ним, то сама жизнь проложит ему тропинки к тебе.       — И это говорит та, что опоила Амортенцией бедного немага? — резкие слова вырвались прежде, чем Тина успела подумать о последствиях.       В следующий миг глаза Куинни наполнились слезами, но она так и не проронила их.       — Якоб любит меня и никогда этого не скрывал. Это я была дурой, что не замечала, — Куинни окинула сестру холодным взглядом. — А ты бежишь на край Европы за мужчиной, который даже не удосужился сообщить тебе об отъезде.       Тина хотела ответить, что Ньют отправился в Испанию по важному поручению, что он не обязан сообщать ей о каждом своём действии. Но ярко сверкающая точка следящих чар, робко дрожащая серебром над Барселоной, не дала ей соврать.       — Прости меня, я не хотела, — запинаясь, произнесла Тина. В ответ она услышала лишь прерывистое дыхание сестры, сдерживавшей плач.       Остаток пути они провели в полной тишине. Палящее испанское солнце уже стояло в зените, когда вдали показались очертания далёкой Барселоны. Тина подняла машину выше, надеясь, что радары каталонцев её не заметят. Сейчас было бы логичнее приземлиться и отдохнуть: три дня пути оставили след не только на их внешнем виде. Тело ломило от статичного положения, а глаза слезились от переутомления. Но Голдштейн не поддалась соблазну: ей во что бы то ни стало нужно было найти Ньюта.       Тишину нарушали гул мотора и ритмичное постукивание спиц — Куинни прихватила их с собой в дорогу. Сестра была человеком деятельным, так что на созерцание пейзажей её хватило от силы на два часа. Теперь она целиком поглощена своим занятием: петля за петлёй, ряд за рядом — и вот уже бесформенная пряжа укладывается в замысловатый узор на розовой кофточке.       Тина невольно залюбовалась. Куинни и правда была мечтой многих мужчин: красивая длинноногая блондинка с игривым характером. Её кулинарный талант сводил с ума всех родственников и знакомых, а способности к шитью и кройке позволяли одеваться по последнему писку моды. Если в школе Тина была зубрилкойотличницей, то Куинни обожала светскую жизнь и внеурочные мероприятия. Тина ей ужасно завидовала — и Куинни это чувствовала: от неё невозможно было чтолибо скрыть.       Отношения между сёстрами Голдштейн долгое время оставались напряжёнными. Пока однажды Куинни не разрыдалась после очередного свидания. Мужчины видели в ней лишь образ, а женщины презирали за легкомыслие. В порыве чувств сестра бросила: «Кроме матери, ко мне никто не относился с теплом!» И тогда Тину осенило: она так погрязла в отравляющих нутро эмоциях, что оттолкнула самого родного и светлого человека в своей жизни. Тогда она поняла: она не хуже Куинни — они просто разные.       — Ты слышишь это? — неожиданно обратилась к ней Куинни, завертев головой по сторонам. — Что за неприятный звук? Будто нас окружил рой пчёл.       Тина посмотрела в зеркало заднего вида — ничего. Но отвратительный гул бил по ушам, нервировал и не давал сосредоточиться на дороге. В следующий миг, будто из ниоткуда, появилось странное устройство: оно напоминало сплющенное радио с антенной, по бокам которой торчали крылья.       — Дезиллюминационные чары! Оно пряталось под ними, — воскликнула Тина. — Держись крепче!       Она резко повернула руль — машина завалилась набок, стремительно теряя высоту.       — Куинни, держи это в поле зрения!       — Оно следует за нами! Что это за штука? — в голосе Куинни зазвучали истеричные нотки. — Тина, оно летит прямо к нам!       В этот момент машина произнесла сиплым мужским голосом. Звук становился всё громче, а земля — ближе. Летательных аппаратов становилось всё больше, и тут Тину осенила безумная мысль.       — Держи руль и набери высоту! — скомандовала она, лихорадочно роясь во внутреннем кармане пиджака. Неуклюжими движениями вытащив палочку, она открыла окно. — Ну же, Куинни!       — Сейчас! — сестра потянулась к соседнему сиденью. Ей было крайне неудобно, а копошащаяся Тина то и дело закрывала обзор. — Ты мне мешаешь!       — Нам нужно оторваться! — с этими словами Тина направила кончик палочки на один из аппаратов.       В тот же миг машина заговорила на английском:       — Снижайте высоту и сдавайтесь, — произнёс искажённый помехами мужской голос. — В случае отказа подчиняться вы будете сбиты.       — Что?! — взвизгнула Куинни. От неожиданности она дёрнула руль вправо — машина накренилась.       — Держи прямо! — громко приказала Тина, прицеливаясь. Она решила обдать аппарат водой — тогда он заглохнет. Даже если в нём есть взрывчатка, она не успеет сработать. Ветер должен сыграть ей на руку. — Акуа…       Она не успела закончить заклинание: аппарат начал пикировать прямо в багажник. Раздался взрыв.       Тина не помнила ничего — очнулась она лишь тогда, когда они с сестрой летели на единственной уцелевшей метле прочь от города. Правую сторону лица ужасно жгло: от виска до подбородка ощущалась тёплая дорожка крови. Куинни крепко сжимала её со спины, то и дело выкрикивая непристойности в адрес паскудных каталонцев. Тина понимала: в сестре сейчас бушуют эмоции. Она очень за неё переживала, но сейчас важнее было успешно приземлиться, а потом уже беспокоиться о другом.       Они жёстко сели в гуще тёмного леса вдоль горного хребта. Взяв себя в руки, Тина подбежала к сестре.       — Царапина, всего лишь царапина, — сбивчиво прошептала Куинни. Тело её била мелкая дрожь, ладонь прикрывала рану на предплечье.       — Чёрт бы их побрал! — с чувством выругалась Тина, пытаясь перевязать рану лоскутом ткани от своей юбки. — Мы должны немедленно найти укрытие, потому что…       — Потому что опасно двум молодым дамам разгуливать одним по лесу, — раздался сбоку спокойный, размеренный голос.       Перед ними возник стройный и высокий силуэт темноволосого мужчины. Он впился в них своими зелёными глазами. За его спиной стояли полдюжины вооружённых солдат.       — Ваше приземление было жёстким, — продолжил он. — Благо, в Барселоне ещё не перевелись радушные хозяева, готовые встретить неожиданных гостей. Тина инстинктивно потянулась ко внутреннему карману пиджака. Палочка вылетела из рук ещё при ударе той штуки об их машину. Куинни застыла, словно статуя. Пытаться угрожать палочкой под дулом автомата — затея не из блестящих. Сёстры молча последовали за незнакомцем.

***

      Куинни не отрывала взгляда от минутной стрелки напольных часов. Чёрный язык из кованого железа, изогнутый, словно клинок, был обвит нефритовой змеёй — та обвила его, точно живая лиана. Здесь всё дышало змеями: окна из чёрного дерева с выгравированными чешуйчатыми узорами, мебель с резными головами на подлокотниках, даже столовые приборы — их ручки напоминали свернувшихся рептилий. Куинни подметила это, когда ровно в полдень ей с нарочитой любезностью подали обед. Концентрация на бегающей стрелке помогала отвлечься от тяжёлых мыслей о сестре — и от гложущих позывов организма, что терзали её изнутри.       Молодая женщина сидела на краю огромной, застеленной шёлковым покрывалом кровати, и чувствовала, что напряжение последних часов не собиралось её отпускать. Комната, в которую её проводили, поражала воображение. Это не была кричащая, вульгарная роскошь, какую любили выставлять напоказ некоторые из богатых нью-йоркских знакомых Куинни. Нет, это была старинная, благородная, знающая себе цену красота. Массивная мебель из тёмного, почти чёрного дерева, отполированная временем и заботливыми руками. Высокие стрельчатые окна, задёрнутые тяжёлыми портьерами с изящной золотой вышивкой. И книги. Множество книг в старинных шкафах, пахнущие кожей, временем и какой-то едва уловимой, терпкой магией. Но всё это нисколько не успокаивало молодую волшебницу, а пугало. Ей предоставили апартаменты, достойные королевы, но она чувствовала себя птицей в золотой клетке.       Время перевалило за пять часов вечера. С момента их поимки минуло уже шестнадцать часов, а она так и не сомкнула глаз. Тело молило об отдыхе, но Куинни не позволяла себе слабины ни на миг. Сестру увели в неизвестном направлении люди в балаклавах — во главе с тем, кто представился Юджином.       Её мысли то и дело возвращались к моменту их пленения в лесу. Тина попыталась было что-то объяснить, но её попытку точно не оценили: по-каталански она не говорила, равно как и по-испански, а родной английский лишь вызвал у патруля — или как их назвать? — лишь снисходительные смешки.       — Леди, вы ведь не думали, что двух ведьм с явным американским акцентом мы обделим вниманием? — произнёс тогда Юджин и дерзко улыбнулся. Куинни, пожалуй, сочла бы его привлекательным, но что-то в этой его улыбке заставляло стынуть в жилах кровь, словно какой-то изувер залил туда Замораживающее зелье. Ощущение было таким, будто они столкнулись с самим Жнецом, который оценивал, сейчас забрать назойливых насекомых или потом.       Куинни, повинуясь многолетней привычке, попыталась применить легиллименцию — мягко, аккуратно, лишь зацепить по касательной поверхностные мысли, чтобы понять, что им грозит. И напоролась на такое, от чего едва не потеряла сознание. Этот человек был подобен крепостной стене — древней, неприступной, ощетинившейся сотнями невидимых орудий. Она никогда не встречала такой мощной, вышколенной окклюменции. Даже у Геллерта, когда он позволял ей касаться своего разума, защита ощущалась иначе — более агрессивно, более... живо? Да, пожалуй, именно это определение будет верным. Здесь же был холодный, абсолютный и безжалостный приказ: «Не лезь». И Куинни, легиллимент от рождения, привыкшая скользить по чужим мыслям, как по страницам открытой книги, впервые в жизни почувствовала себя абсолютно слепой и беспомощной.       — Мисс, попытки наладить отношения через легилименцию до добра не доводят, — бросил Юджин, и глаза его угрожающе сверкнули.       Тина шагнула вперёд, закрывая сестру своим телом. Юджин окинул её оценивающим взглядом — так охотник прикидывает, насколько опасна добыча.       — Очень недальновидно так скалиться на вооружённых людей, — продолжил он. — Мои солдаты хоть и стойкие, но не спали уже двое суток. Вон тот слева, — он неопределённо кивнул в сторону, — уже третий день на ногах. Палец на курке так и дрожит. Поэтому, дамы, не стоит задерживать моих людей. Прошу вперёд!       Куинни, вздрогнув, повиновалась. Даже Тина, её сильная, храбрая, обученная сестра-аврор, не рискнула спорить или пытаться что-то предпринять: она тоже чувствовала исходившую от этого мужчины опасность. И это при том, что он едва ли был старше них!       Когда они подошли к огромному особняку, внезапно возникшему из ниоткуда, Куинни невольно напряглась. Ещё недавно они пролетали над этой частью леса — и ничего. Но стоило машине пересечь границу чар, как всё пошло вразнос: мотор выл, словно раненный зверь, а стрелки на приборной панели крутились, будто обезумевшие. Волшебница сразу ощутила тяжёлый завес магии — густой, вязкий, почти осязаемый. Они решили свернуть, пока не стало слишком поздно. Они приехали сюда не для того, чтобы наживать врагов, но этот щит скрывал нечто важное. Теперь же всё встало на свои места.       У самого входа в особняк их разделили. Тину увели куда-то патрульные, и последнее, что врезалось в память Куинни, было бледное, но решительное лицо сестры. С тех пор прошла, казалось, целая вечность...       Дверь открылась почти бесшумно.       На пороге стояла она — женщина, которая не представилась, но чьё имя — Куинни была в этом уверена — уже не раз звучало в разговорах тех, кто служил Геллерту. Прозерпина Салазар. Та самая, которую так жаждал заполучить в союзницы Гриндевальд. И та, на ком, по словам Дамблдора, лежала тень многих смертей. Куинни ожидала увидеть кого угодно. Надменную, увешанную драгоценностями аристократку с холодным взглядом василиска. Или, возможно, старуху, скрывающую свой истинный возраст за слоями тёмных чар и иллюзий. Но вошла молодая женщина. Одетая не в мрачную мантию, а в простой, элегантный костюм и обычный белый халат врача. Да, она была красива той особой, царственной красотой, которая заставляла сердца мужчин трепетать, сворачивая шеи ей вслед. Но лицо госпожи Салазар, тонкое и красивое, с выразительными карими глазами, под которыми, однако, залегли тёмные, почти чёрные круги, не выражало ни угрозы, ни злорадства. Только спокойную, деловую усталость. Так выглядит врач после долгой смены, а не тёмная колдунья, плетущая заговоры.       Куинни на мгновение зажмурилась и снова попыталась прощупать её разум, надеясь на чудо. Результат был тем же — она наткнулась на глухую, непроницаемую стену. Нет, не стену. Скорее, на гладкую, зеркальную поверхность, которая просто отражала её попытки, не причиняя вреда, но и не давая проникнуть внутрь.       — Мисс Голдштейн, — голос Прозерпины был мягким, мелодичным, но в нём слышалась сталь. — Я бы посоветовала вам поберечь силы. Моя окклюменция — результат долгой и, поверьте, очень изнурительной работы. У вас нет шансов.       Куинни открыла глаза и встретилась с ней взглядом. В карих глазах не было насмешки. Только констатация факта.       — Где моя сестра? — выпалила Куинни, и её голос предательски дрогнул. — Что вы с ней сделали?!       — С ней всё в порядке, — спокойно ответила Прозерпина, присаживаясь в кресло напротив, и её поза была полна того же спокойного достоинства, что и весь этот старый особняк. — Она в безопасности. Её напоили, накормили и дали возможность привести себя в порядок. Ваша сестра — сильный аврор, мисс Голдштейн. Глупый, импульсивный, но сильный. Я же не имею привычки мучить людей без крайней необходимости.       Куинни хотела было возразить, сказать, что не верит ни единому её слову, но Прозерпина жестом остановила её.       — У нас было время собрать информацию, — произнесла она, и её взгляд стал более цепким, изучающим. — Вы летели на магловском автомобиле, скрытом дезиллюминационными чарами. Я не знаю, на что вы рассчитывали, но вы пересекли без предупреждения границу воюющей страны. Страны, которая ежедневно подвергается бомбардировкам и атакам диверсантов. Наши зенитчики, когда засекли ваш... транспорт, — она слегка усмехнулась, — долго не могли понять, что с вами делать. Это выглядело, скажем так, крайне абсурдно. Летающий автомобиль над Пиренеями — такое не каждый день увидишь! Они до сих пор смеются.       Куинни почувствовала, как краска приливает к её щекам. Да, со стороны это и правда выглядело нелепо. Отчаянно, глупо, по-детски.       — Я понимаю ваше беспокойство за мистера Скамандера, — продолжила Прозерпина, и её голос стал чуть мягче. — Это похвально. Но лететь в зону боевых действий без связи, без плана, без малейшего представления о том, что здесь происходит — это не отвага. Это безрассудство, которое могло стоить жизни и вам, и вашей сестре. И, — она сделала паузу, и Куинни показалось, что воздух в комнате сгустился, — вашему ещё не рождённому ребёнку.       Куинни вздрогнула так, словно её ударили. Она рефлекторно прижала руку к животу и уставилась на Прозерпину расширенными от ужаса глазами. Откуда? Откуда она знает?! Она же... она же не говорила никому, кроме Тины!       — Это сложно не заметить, — мягко ответила Прозерпина. — Бледные кожные покровы, чувствительность к запахам — вы поморщились от аромата моих гортензий, — и истощение. Вы сильно похудели, верно? Одежда на вас висит, явно не по размеру. — Она вернулась к своим склянкам.       — Я недавно ушила всю одежду, — неожиданно для себя начала оправдываться Куинни. Её можно было обвинить во многом, но к внешнему виду она относилась со рвением маньяка. — И за это время вы снова похудели, — подойдя ближе, Прозерпина протянула бутылочку с бесцветным содержимым. — Токсикоз может испортить даже самую долгожданную беременность. — Заметив замешательство на лице Куинни, она снова улыбнулась. — Если бы я хотела вас отравить, то сделала бы это ещё при первой встрече. Это отвар из Каменной Лозы — эндемика Каталонии. Его используют при токсикозе и маточных кровотечениях.       Куинни принюхалась. Запах отвара напоминал виноградный сок с нотками имбиря и шоколада. Тошнота сводила с ума — и она решилась. Под внимательным взглядом тёмных глаз она опрокинула пузырёк, плеснув содержимое в рот. Сладкотерпкая жидкость наполнила живот странной прохладой, а изматывающая тошнота понемногу отступала.       — Моя беременность была тяжёлой, — осторожно начала Прозерпина. — Хоть я и считала её подарком судьбы за все мои страдания, она давалась мне нелегко. Тяжёлые условия жизни и слабое здоровье грозили тем, что я могла и не выносить сына… — Она на секунду замолчала. — Нам, матерям, приходится нелегко.       — У вас сын?       — Как вам известно… — Прозерпина начала собирать пустые пузырьки изпод зелий.       — Разве вы его не приютили? — Куинни удивлённо посмотрела на Салазар, на мгновение забыв про тревогу.       — Кажется, профессор Дамблдор вам про это не рассказал, — холодно усмехнулась Прозерпина. — Нет, Том — мой сын. Альбус имеет привычку скрывать часть правды, не так ли? — Заметив вопросительный взгляд Куинни, её улыбка немного потеплела. — Ваша сестра и Ньют Скамандер на допросе не сказали ни слова, но это и не нужно.       — С Тиной всё хорошо? — Куинни сделала шаг ближе.       — Вполне, — кивнула Прозерпина. — Сейчас её приведут в гостиную, где расположился мистер Скамандер.       Куинни, не веря своим ушам, уставилась на каталонскую волшебницу. Вместо допроса, вместо угроз и пыток — медицинская помощь. Это выбивало почву из-под ног.       — Зачем вам это? — тихо спросила она. — Зачем вы помогаете нам?       Прозерпина поднялась с кресла и направилась к двери. У самого порога она обернулась, и её глаза, эти огромные, пронзительные карие глаза, смотрели на Куинни без угрозы, но с тем же холодным, оценивающим спокойствием.       — Потому что я врач, мисс Голдштейн, — ответила она. — И потому, что вы с сестрой — не мои враги. Вы просто пешки в чужой игре, которых бросили на доску, не объяснив правил. А я не привыкла срывать зло на пешках. Но в Барселоне вам делать нечего. Война — не место для беременных и неосторожных авроров, возомнивших себя героями. В скором времени вас, вашу сестру и мистера Скамандера экстрадируют в Британию. Там вы будете в безопасности. А теперь прошу меня простить — меня ждут пациенты. Отдыхайте, мисс Голдштейн. И примите зелье. Токсикоз — штука неприятная, не стоит его терпеть, когда есть лекарство.       И она ушла. Тихо, без лишних жестов и прощальных фраз. А Куинни осталась сидеть в огромной, роскошной, чужой спальне, сжимая в руке флакон с лекарством и чувствуя, как её мир, ещё недавно такой понятный и чётко поделённый на «своих» и «чужих», начинает медленно, но верно трещать по швам. О Геллерте она не сказала ни слова. И Куинни это поняла. Она не спросила о нём, не обвиняла в связи с ним. Она просто дала лекарство и сообщила об экстрадиции.

***

      Май тысяча девятьсот тридцать третьего года выдался на редкость дождливым. Лондон тонул в серой мороси, словно само небо оплакивало грядущие беды, которые, как чувствовал Альбус Дамблдор, уже готовы были обрушиться на головы смертных. Он сидел в глубоком, потемневшем от времени кожаном кресле в кабинете одного из высокопоставленных чиновников Министерства обороны. Кабинет этот, обшитый дубовыми панелями и пропахший трубочным табаком, был для Альбуса местом необычным. Он предпочитал иметь дело с магами, но его собеседник — грузный мужчина с пышными седыми усами и зычным голосом — был маглом. И, более того, другом.       — Альбус, старина! — прогрохотал сэр Чарльз Уинтерборн, поднимаясь из-за своего массивного стола и стискивая руку профессора в своей огромной ладони. — Сколько лет, сколько зим! Признаться, я удивился твоему письму. Ты ведь обычно не ищешь встреч с простыми смертными вроде меня.       — Чарльз, ты столь же «простой смертный», сколь я — министр магии, — с лёгкой улыбкой ответил Дамблдор, усаживаясь в предложенное кресло. — Твоя должность и твоё влияние далеко не «просты».       Разговор начался с обычных любезностей, воспоминаний о давнем деле с оборотнем, которое Дамблдор помог замять, о здоровье семьи и прочей светской шелухе. Но Альбус умел ждать. Он мягко, словно невзначай, подвёл разговор к цели своего визита.       — Чарльз, я слышал, у вас появился новый поставщик стрелкового оружия. Некая компания, которая раньше была заводом... э-э...       — Реддлов! — подхватил сэр Чарльз, и его глаза загорелись энтузиазмом. — «Prometheus Industries», так теперь называется. И, скажу я тебе, Альбус, это что-то невероятное! Ты ведь знаешь, какой геморрой обычно с этими подрядчиками? То брак, то задержки, то цены взвинтят до небес. А эти, — он хлопнул ладонью по столу, — работают как часы! Винтовки, пистолеты-пулемёты, даже какие-то новые, совершенно фантастические снайперские комплексы. Качество — залюбуешься! Ни единой осечки, ни одной задержки в поставках. Мои офицеры в полном восторге, особенно те, кто уже опробовал их продукцию в деле.       — Отрадно слышать, что британская армия получает лучшее, — кивнул Дамблдор. — А что насчёт проверок? Такой стремительный взлёт, да ещё и иностранный владелец...       Сэр Чарльз хитро прищурился.       — Проверяли, Альбус, и не раз. Всё чин по чину. Документы в идеальном порядке, контракты прозрачны, налоги платят исправно. Владелица — некая мисс Фленниган, сейчас, правда, живёт в Бразилии. Но я тебе скажу, главное их сокровище — это не она, а их главный конструктор. Молодой парень, фамилия то ли Джеймисон, то ли Джексон. Я с ним лично пересекался. Занятнейший тип! Кембридж закончил с отличием, мозги, скажу я тебе, светлейшие. Смотрит на тебя, как рентгеновский аппарат, и такие вещи предлагает — дух захватывает! Я, слушая его, чувствовал себя неучем! Нет, Альбус, не думаю, что там что-то нечисто.       Дамблдор, однако, не спешил разделять его оптимизм, и сэр Чарльз, знавший своего друга не первый год, это почувствовал.       — Но, — он пристально посмотрел на Альбуса поверх своих очков, — ты ведь сюда не за тем, чтобы выслушивать мои дифирамбы, верно? Тебя что-то гложет. Что именно?       Дамблдор помолчал, глядя на языки пламени в камине.       — Ничего конкретного, Чарльз. Просто предчувствие. Эта женщина, эта мисс Фленниган... её появление, смерть Реддлов, стремительный переезд... Слишком всё гладко.       Сэр Чарльз побарабанил пальцами по столу, прикидывая что-то в уме, а затем решительно кивнул.       — Хорошо, Альбус. Если тебя это так тревожит, я сделаю вот что. У нас недавно вышли новые, весьма строгие нормы техники безопасности. Я распоряжусь организовать внеплановую, тщательную проверку на их заводе. Посмотрим, как они соблюдают эти новые правила. Если есть хоть малейший изъян, хоть трещинка в фасаде, мои люди её найдут. Это всё, что я могу для тебя сделать.       — Этого более чем достаточно, старый друг, — Дамблдор поднялся и крепко пожал протянутую руку. — Благодарю тебя.       Покинув здание министерства, Дамблдор трансгрессировал в Хогвартс. Его кабинет встретил его привычной тишиной и уютом. Фоукс дремал на своём насесте, и только мягкий свет от множества магических приборов освещал пространство. Альбус подошёл к своему личному Омуту Памяти и, не вынимая воспоминаний, просто задумчиво провёл пальцем по серебристой резьбе на его краю. Мысли его невольно вернулись к событиям недавнего прошлого.       ...Это было вскоре после получения того тревожного письма из Мадрида. Дамблдор, ведомый не столько уликами, сколько безошибочным, отточенным годами чутьём на тёмную магию и пахнущие серой совпадения, отправился в Грейт-Хэнглтон. В место, где всё и закончилось. Или началось — это уж с какой стороны посмотреть. Смерть Тома Реддла-младшего и его отца Томаса в своё время не привлекла особого внимания. Магглы списали всё на череду трагических случайностей: сын утонул по пьяни, отец, обезумев от горя, перепутал лекарства. Дело закрыли, наследство перешло к младенцу-внуку, и все, казалось, забыли об этом.       Но Дамблдор не забыл. Он никогда не верил в такие «чистые» и «логичные» маггловские смерти, когда в деле фигурировала Меропа Гонт, Амортенция и брошенный ребёнок. И он приехал в Грейт-Хэнглтон сам, чтобы разобраться.       Был хмурый, ветреный день. Он обошёл весь городишко, поговорил с барменом, с почтальоном. Все сходились во мнении: Реддлы были снобами, Том-младший — никчёмным алкашом, а старик Томас — чёрствым сухарём. Никто о них не скорбел. Но больше всего его интересовали не Реддлы. Его интересовал Морфин Гонт.       Последний из рода Гонтов. Последний потомок Салазара Слизерина, живший в жалкой лачуге на отшибе, погрязший в нищете, пьянстве и тёмной магии.       — О, этот... — поморщилась одна из местных старух, к которой Дамблдор обратился с вопросами. — Тот ещё выродок был, прости господи. Сидел в своей халупе, как паук в банке, и шипел на всех по-змеиному. Его тут боялись, сэр, ох как боялись. Говорили, он проклясть может. Что он колдун. И глаза у него были... нечеловеческие. Пустые и злые, как у бешеной псины.       — И что же с ним стало?       — Помер, сэр. Как раз где-то... три года назад, может, чуть меньше, а дом сгорел. Никто и не заметил толком. Туда, на холм, никто не ходил. Только дочь его, Меропа, до того была... несчастная, запуганная девочка. С ней тоже что-то дурное вышло. Сбежала с молодым хозяином Реддлом, он потом вернулся, а Меропа пропала. Говорят, померла.       Дамблдор выслушал её, не перебивая. Итак, последний змееуст Британии мёртв. И почти одновременно с его смертью в Испании, как чёрт из табакерки, возникает род Салазаров. Род змееустов, считавшийся вымершим больше тысячи лет. «Альбус, — сказал он себе тогда, — ты давно не веришь в такие совпадения. Это не просто две параллельные линии, а одна и та же. Вопрос в том, кто её провёл».       Другие свидетели — к примеру, портниха по имени Агнесс — рассказали ему совсем уж диковинную историю. Историю о том, как после пожара в лавке её подруги, Сьюзи, она нашла на площади бархатный мешочек с деньгами. Целым состоянием, которое позволило ей вылечить тяжело больную дочь.       — И при этом мешочке была собака, сэр, — рассказывала Агнесс со слезами благодарности на глазах, гладя старого, но всё ещё бодрого рыжего пса Лаки. — Породистая, красивая. С запиской, что он хочет стать другом для моей дочки. Пятьсот фунтов в мешочке! Это ж годовой заработок! Я весь город обегала — ни у кого такой собаки не пропадало. Словно ангел небесный нам её послал...       Дамблдор тогда лишь понимающе кивал. Он знал, что это был за «ангел». Волшебник или волшебница, очень искусная в маскировке. И то, что она оставила деньги и собаку именно Агнесс — единственной в городе, кто защищал Меропу, — говорило о многом.       Но ключевой фрагмент мозаики он получил после разговора в местном отеле. Там он услышал от старой горничной и бармена странную историю о бывшем владельце гостиницы, неком Поле Гаскойне. Тёмная лошадка, приехавший откуда-то из Лидса, выкупивший здание за бесценок. Тип скользкий, но, в общем-то, безобидный. Пока однажды, в тот самый день, когда сгорела лачуга Морфина, он не пришёл на работу с повреждённой рукой.       — Как будто кто-то ему запястье вывернул, — рассказала горничная, понизив голос. — Ходил злой, как чёрт. Мы уж думали, ввязался в какую-то историю. А потом, через какое-то время, к нему приехала фифа из Лондона. Красивая, богатая, разве что её татуировка портила — странная такая, на венец терновый похожа, такой, какой в храмах на статуях Спасителя ваяют. Ведь леди не пристало носить такие украшательства на теле, а тут — на всё запястье, как у бывалого матроса! Так о чём это я? Ах, да, бывший хозяин. Вот после этого он будто сам не свой стал. А потом вдруг выставил отель на продажу, собрал вещи и исчез. Никто его больше не видел.       Дамблдор сложил этот пазл мгновенно. Маггл не мог справиться с Морфином Гонтом. Даже будучи пьяным, Морфин был сильным и абсолютно безжалостным тёмным магом. Значит, Пол Гаскойн был не просто скользким дельцом — он был волшебником. И то, что его не нашли ни его покровители, если таковые были, ни его враги, означало, что этот человек — профессионал экстра-класса. Оборотень в овечьей шкуре, годами живший под носом у аврората. И он вступил в схватку с Морфином из-за какой-то безделушки, из-за грошовой кражи? Едва ли. Вероятнее всего, Морфин, хоть и пил по-чёрному, видно, что-то обнаружил, когда полез к этому Гаскойну поживиться. Что-то, что с головой выдавало в нём мага. А затем, после визита неизвестной «фифы из Лондона», внезапно продал бизнес и исчез. Словно «фифа» предложила ему сделку, от которой он не смог отказаться.       Тогда, вернувшись из Грейт-Хэнглтона, Дамблдор понял главное. Нити ведут в Испанию. К той самой Прозерпине Салазар. К её заводу, к её оружию. К той, кто, скорее всего, и есть Меропа Гонт: описанная горничной «татуировка» до дрожи напоминает один старый и крайне тёмный ритуал...       Он оторвал взгляд от Омута Памяти и вновь посмотрел на письмо из Мадрида, лежавшее на столе. «Представьте себе, каково это — видеть, как непобедимая армада превращается в груду пылающих обломков...», — писал его агент. И Дамблдор слишком хорошо это представлял. Потому что это оружие — её оружие — создавалось в Британии. Руками её «Кембриджского гения». А теперь оно сеет смерть в Испании, и счёт идёт на тысячи жизней.

***

      Альбус Дамблдор сидел в своём кабинете, погружённый в глубокую задумчивость. Проверка, организованная сэром Чарльзом Уинтерборном, прошла ровно так, как и предсказывал старый вояка: тщательно, дотошно и абсолютно безрезультатно.       Комиссия из Министерства обороны явилась на завод ранним утром, без предупреждения — именно так, как того требовали новые нормы. Их встретили с образцовой вежливостью, провели по всем цехам, показали склады, линии сборки, даже столовую для рабочих. Всё сияло чистотой, порядком и той особой, почти военной дисциплиной, которую так ценят проверяющие. Финансовые отчёты были в ажуре, контракты оформлены безукоризненно, техника безопасности соблюдалась на уровне, который превосходил самые строгие требования.       Но когда старший инспектор, впечатлённый увиденным, попытался проявить инициативу и запросил доступ к новым чертежам, ему с той же неизменной, ледяной вежливостью было отказано.       — Прошу прощения, джентльмены, — ответил им главный инженер. — Это интеллектуальная собственность компании. Ваша епархия, согласно контракту, — контроль качества готовой продукции, финансовый аудит и техника безопасности. И только это. Новые разработки являются коммерческой тайной.       Инспектор попытался было настаивать, но тут же был нейтрализован предложением, от которого, как выразился сам сэр Чарльз позже, «ни один уважающий себя артиллерист не смог бы отказаться». Им предложили посмотреть на испытания новой САУ.       И военные, забыв обо всём, пришли в состояние, близкое к экстазу. Самоходная артиллерийская установка, детище сумрачного кембриджского гения, била на такую дистанцию и с такой ювелирной точностью, что это казалось невозможным. Инспекторы, которые и сами были не чужды военному делу, только качали головами, не в силах скрыть восхищения. Генерального конструктора на месте не оказалось — главный инженер сообщил, что тот в очередной командировке, — но это уже никого не волновало.       Маглы были счастливы. Их миссия была выполнена, и они уехали, пообещав в самых лестных выражениях доложить начальству.       Но вместе с ними, под личиной рядового клерка из министерства, на завод проник волшебник — один из лучших и незаметнейших агентов Дамблдора, неприметный человек с ничего не выражающим лицом, который никогда не лез в драку, не блистал магической мощью, но умел видеть и чувствовать то, что было скрыто от прочих. Именно на его чутьё и рассчитывал Альбус.       И вот теперь этот агент стоял в кабинете Дамблдора, и лицо у него было бледное, как у покойника.       — Профессор, — произнёс он, и голос его, обычно ровный и бесстрастный, заметно дрожал. — Я не могу этого объяснить. Я там был. Я всё осмотрел. И я ничего не понял. Но с этим местом что-то... серьёзно не так.       — Успокойтесь, — мягко произнёс Дамблдор, пододвигая к агенту чашку горячего, дымящегося чая. — Рассказывайте по порядку. Всё, что вы почувствовали. Даже то, что кажется вам неважным.       Агент сделал глоток чая, пытаясь унять дрожь в пальцах.       — Маглы ничего не заметили. Для них это был обычный завод. Ну, может, слишком чистый и слишком... организованный. Сами цеха, оборудование, люди — всё как везде. Но я, — он запнулся, — я чувствовал это кожей. С самого порога. Как будто само здание... смотрело на меня. Оценивало. Я не могу подобрать другого слова. Оно не было злым — тёмная магия ощущается совсем по-другому, а это… оно словно наблюдало, словно пыталось понять, враг я или нет. И если бы я сунулся не туда, куда меня пустили... Я бы оттуда не вышел. Никогда. Оно бы меня... — он не договорил, только передёрнул плечами.       Когда агент ушёл, Дамблдор долго сидел в полной тишине, перебирая в памяти его слова. «Само здание смотрело на меня. Оценивало. Пыталось понять, враг я или нет».       Он закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Ответ был только один.       — Архитектура магии, — прошептал он в пустоту.       Древнее, забытое почти всеми искусство. Искусство вплетать магию в саму материю зданий, в каждый камень, в каждую балку, создавая живые, разумные структуры, способные защищать, чувствовать и... убивать.       Специалистов в этой области не осталось. По крайней мере, в Британии. Их род, носивший фамилию Макнамара, был полностью истреблён более двадцати лет назад. Дамблдор помнил тот год — тысяча девятьсот одиннадцатый. Год кровавой резни, когда авроры нагрянули в их родовое поместье, якобы для того, чтобы предотвратить государственный переворот, и не оставили в живых никого. Ни стариков, ни женщин, ни детей. То, что в их родовое имение сумели пробраться авроры — уже само по себе нонсенс: через их защиту не прорвался бы даже полк обученных мракоборцев. Уже тогда Дамблдор полагал, что виной всему предательство от кого-то из своих же. Вот только предатель не учёл, что, после того, как он снимет защиту, его тоже не пощадят.       Последнему, самому младшему представителю рода, чудом выжившему, было тогда всего одиннадцать. Он учился в Хогвартсе, на Когтевране. Юджин Макнамара.       Альбус хорошо помнил этого мальчика. Дерзкий, язвительный, с острым, как бритва, умом и глазами, в которых горел холодный, расчётливый огонь. Всем представителям рода Макнамара с рождения ставили очень своеобразную ментальную защиту — сложнейшую магическую структуру, которая блокировала родовую память, передававшуюся из поколения в поколение. Без этой защиты разум ребёнка просто не выдержал бы груза веков, сошёл бы с ума или погиб. Обычно блоки снимали те же, кто их ставил — старшие члены семьи, когда наследник достигал совершеннолетия. Но вся семья Юджина погибла. И, значит, снять блоки было некому. И значит, его не сочли опасным: что может недоросль без родовой памяти? Так, рядовой маг. Тогда… почему за ним отправили в итоге убийцу?       «Возможно, он сделал это сам», — подумал Дамблдор.       И тут же память услужливо подбросила ему одно давнее, почти забытое происшествие. Декабрь четырнадцатого года. Он тогда возвращался из Хогсмида поздно вечером, когда его остановил бледный, как инфернал, староста Когтеврана и, сбиваясь и дрожа, рассказал, что в гостиной их факультета произошло что-то ужасное.       Дамблдор немедленно отправился туда. Зрелище, представшее перед ним, он не забыл до сих пор. Гостиная Когтеврана выглядела так, словно по ней пронёсся тайфун. Мебель была переломана в щепки, книжные шкафы опрокинуты, стёкла выбиты, а с потолка свисали клочья штукатурки. В воздухе висел густой, осязаемый страх. Студенты жались по углам и, дрожа, повторяли что-то о «безумной силе» и «чёрных молниях». В эпицентре всего этого бедлама, на полу, лежал без сознания Юджин Макнамара.       Мальчик провалялся в Больничном крыле больше недели, в жару и бреду, так и не объяснив толком, что произошло. Тогдашний колдомедик лишь разводила руками, говоря, что с мальчиком случилось какое-то «истощение магического ядра неясной этиологии». Но Дамблдор, глядя на бледное лицо подростка, чувствовал: это было нечто иное. Нечто куда более страшное и глубокое.       Теперь он понял. В декабре четырнадцатого года Юджин Макнамара, движимый отчаянием, жаждой знаний или простым желанием выжить, самостоятельно снял с себя родовые блоки. В неполных пятнадцать лет. Он впустил в свой разум всю память, все знания, всю мощь своего древнего рода. И чудом остался жив.       А два года спустя, в шестнадцать, он столкнулся с аврором, посланным добить последнего из Макнамара. И... исчез.       Дамблдор встал и подошёл к книжному шкафу, из которого достал старый, потрёпанный фотоальбом. Он открыл его на нужной странице. Он вгляделся в чёрно-белую фотографию. Юджин Макнамара, которому на тот момент было шестнадцать. Высокий, темноволосый, с острыми скулами и пронзительными зелёными глазами, что смотрели на мир с той же холодной, оценивающей усмешкой, которую Дамблдор так хорошо запомнил. Он мысленно прибавил к этому лицу семнадцать лет. Прибавил опыт, боль, утрату и знания, накопленные поколениями предков.       Перед его мысленным взором встал портрет, нарисованный агентами: высокий, темноволосый парень, который смотрит на людей, «как рентгеновский аппарат». Про таких говорят: «Глаза — зеркало души». И у Джеймисона-Джексона они горели холодным, расчётливым огнём.       Совпадений не бывает. Архитектор магии, выживший в бойне и пропавший без вести, оказывается на том же заводе, что и загадочная женщина-змееуст, которая возникла из ниоткуда и в одиночку меняет расклад сил в Европе. Женщина, возродившая род Салазаров в тот самый момент, когда последний змееуст Британии испустил дух в своей жалкой лачуге.       Но хуже всего было другое. Дамблдор чувствовал, что за всем этим стоит не просто пламенный безумец Гриндевальд. За всем этим стоял холодный, расчётливый интеллект двух людей, у которых были все причины ненавидеть существующий порядок. Людей, у которых хватило ума, терпения и воли выжить и дождаться своего часа.       Он поднялся из-за стола, подошёл к Омуту Памяти и, коснувшись палочкой своего виска, извлёк серебристую нить воспоминаний, опуская её на дно каменной чаши. Ему нужно было ещё раз всё обдумать. Пройти по всем следам заново. И понять, наконец, что он может противопоставить этому союзу гения и тьмы. Потому что Ньют всё ещё был там. И времени почти не оставалось.

***

      Прошло три дня с того момента, как Юджин Макнамара, подобно призраку, возник в камере Ньюта и вытащил его из пылающего ада льейдской тюрьмы. Три дня, в течение которых Скамандер, переходя из рук в руки, оказался в Барселоне, в штабе, где его подвергли первому настоящему допросу. Местный офицер, строгий и сухой, как древний пергамент, допрашивал его около часа. Ньют отвечал честно, сбивчиво и так пространно, что следователь уже начал тихо закипать. Скамандер, как всегда, больше переживал за сохранность своих существ, чем за собственную судьбу, и то и дело переводил разговор на драконов, гиппогрифов и необходимость соблюдать температурный режим для яиц лунного тельца.       — Мы ходим по кругу, сеньор, — в десятый раз повторил следователь, массируя виски. — Повторите ещё раз: кто вас послал в Испанию и зачем?       Ньют открыл было рот, чтобы снова рассказать про Каталонского огненного дракона, но в этот момент дверь позади него бесшумно открылась.       Но вместо этого дверь открылась, и в комнату вошёл Юджин Макнамара.       Один. Без конвоя, но с волшебной палочкой в руках. Он был одет в простую, но добротную форму без знаков различия — такую же, какую Ньют видел на каком-то из представителей местных военных ведомств. Он закрыл за собой дверь, прошёл к столу и сел напротив, положив палочку перед собой. Жест, который мог означать что угодно: от демонстрации мирных намерений до молчаливого предупреждения.       Он заговорил с офицером, и Ньют вздрогнул. Каталанский с его губ слетал легко, свободно, на уровне местного уроженца, но с едва уловимым британским акцентом, который мог распознать только тот, кто знал его раньше. Ньют смотрел на него, не отрываясь, силясь понять, как такое вообще возможно. Это сколько нужно прожить в Барселоне, чтобы научиться говорить так?       — Ты говоришь на каталанском? — спросил вместо приветствия Ньют, всё ещё переваривая услышанное. — А на... испанском?       — И на испанском, — кивнул Юджин. — В моём активе двадцать три языка. Времена такие — приходится.       Ньют замолчал, обдумывая что-то, а затем, к немалому удивлению Юджина, полез в карман своего пальто, откуда выудил явно старинный свиток.       — Раз ты знаешь испанский... У меня тут есть вот это. Мне его передал один торговец в Льейде, перед тем, как меня... ну, ты понимаешь. Там что-то о драконах, но я не могу разобрать. Не мог бы ты...       Юджин, не сдержавшись, издал короткий смешок. Это был даже не смех, а скорее удивлённый выдох.       — Скамандер, — произнёс он, продолжая улыбаться, — только ты можешь, сидя на допросе под статьёй о шпионаже, просить перевести свиток о драконах!       Ньют ничуть не смутился. Он лишь умоляюще посмотрел на собеседника и ответил с абсолютной, обезоруживающей искренностью:       — Но это ведь важно. Для науки. И для драконов.       Юджин ещё мгновение смотрел на него, а затем взял свиток из его рук.       — Ладно, чёрт с тобой. Давай сюда своих драконов.       Перевод занял несколько минут. Ньют слушал, затаив дыхание, и на его лице отражался такой неподдельный восторг, что становилось почти неловко. Однако, когда Юджин закончил, Скамандер вспомнил то, от чего до сих пор к горлу подкатывала тошнота.       — Та машина, — тихо произнёс он. — Которую вы взорвали во дворе. Кто был внутри?       Юджин отложил свиток. Его лицо, только что осветившееся ироничной усмешкой, вновь стало жёстким.       — Мэр Льейды, — ответил он прямо. — Человек, которому жители города доверили свою безопасность, свои жизни, свои семьи. И этот человек за деньги и обещание ещё большей власти решил сдать город коммунистам. Он впустил бы их войска. А ты, надеюсь, знаешь, что такое «зачистка непокорного региона»? — Ньют лишь кивнул, вспомнив рассказы беженцев. — Он знал, на что шёл. Он знал цену.       Магизоолог вздрогнул. Ответ прозвучал так буднично, словно речь шла о замене прохудившейся трубы. Он помнил Юджина по Хогвартсу: тот никогда не был сентиментальным. Его шутки всегда были остры, его ум — холоден и расчётлив. Но это... это было за гранью.       — Но... такой способ...       — Это было послание, — перебил его Юджин. — Очень показательное послание. Потому что по-другому до этих тварей не доходит. Мы не можем тратить время на долгие суды и апелляции. Мы не можем позволить себе роскошь милосердия, когда милосердие к одному предателю означает смерть сотен невинных. Каждый предатель, каждый коллаборационист, каждый, кто задумается о том, чтобы продаться врагу, должен знать: его ждёт именно это. Потому что страх — единственное, что они понимают.       Ньют опустил глаза и долго молчал. В его душе боролись ужас и понимание. Он знал, что война — это грязь, кровь и смерть. Он сам прошёл Восточный фронт. Но видеть такое... и слышать такое спокойное, рациональное объяснение от человека, которого он помнил мальчишкой... это было тяжело.       — Это всё ещё ужасно, — прошептал он наконец.       — Ты ведь не можешь колдовать, — сменил тему Юджин, внимательно глядя на старого знакомого. — Можешь не отвечать, я знаю. Тебе вкололи одну дрянь, блокирующую магию. Три дозы — и ты сквиб. Пять — и ты труп. Судя по моим ощущениям, тебе вкололи одну, так что это не смертельно, хоть и неприятно.       Ньют побледнел. Он чувствовал это. Пустоту внутри, где раньше была магия. Но услышать подтверждение было всё равно страшно.       — Откуда ты?..       — Знаю, — отрезал Юджин. — Я много чего знаю. Например, то, что тебя сюда послал Дамблдор.       Это был не вопрос, а утверждение. Ньют попытался было возразить, но Макнамара лишь качнул головой.       — Не утруждайся, — сказал он. — Ты ищешь Гриндевальда. Это очевидно. Ты припёрся в охваченную войной страну с чемоданом, полным зверья всех засолов, и разрешением, которое не стоит бумаги, на которой написано. Послать тебя мог только один человек. И только один человек мог тебя не предупредить, с чем ты здесь столкнёшься.       Ньют промолчал, и это молчание было красноречивее любых слов.       — Дамблдор не доверяет никому, — продолжил Юджин, и в его голосе зазвучала старая, затаённая горечь. — Он использует людей. Посылает их на задания, не давая полной картины.       — Ты не можешь этого знать наверняка, — тихо возразил Ньют.       — Я знаю достаточно, — отрезал Юджин. — А теперь слушай сюда, Скамандер. Завтра тебе устроят экскурсию. Тебе покажут всё, что ты хочешь увидеть. Ты можешь ходить, смотреть, задавать вопросы. И ты убедишься, что никакого Гриндевальда здесь нет, не было и не предвидится. У нас тут, знаешь ли, война. Нам только этого психа с его идеями о мировом господстве и не хватало для полного счастья.       ...После этой беседы, когда все формальности были улажены, Прозерпина, наблюдавшая за допросом из соседней комнаты, вышла в коридор. Её встретил Юджин, и они неспешно направились к выходу.       — Спасибо за наводки, хотя его сознание — это нечто. Я бы сказала, что это повод обратиться к толковому магу-менталисту, — негромко произнесла она. — Но твой метод сработал идеально. Я смогла зацепиться. Он не соврал ни разу. Дамблдор действительно отправил его искать Гриндевальда. И он действительно не сказал Ньюту всей правды.       Юджин лишь кивнул, но в его глазах читалось удовлетворение. Дело было сделано.

***

      Экскурсию для Ньюта устроили на следующее же утро. К его немалому удивлению, в качестве сопровождающих к нему приставили не конвоиров и не следователей, а двух колоритнейших персонажей, которых он при всем желании не смог бы счесть тюремщиками.       Первый — высокий, подтянутый мужчина с военной выправкой, которую не мог скрыть даже элегантный, слегка старомодный дорожный костюм. Его светлые, почти прозрачные глаза смотрели на мир с тем особым, чуть ироничным спокойствием, которое бывает лишь у людей, повидавших на своём веку столько, что хватило бы на десятерых. Представился он доном Гильермо, но все вокруг, от мальчишки-посыльного до суровых офицеров охраны, обращались к нему не иначе как «полковник».       Второй был его полной противоположностью. Молодой, гигантского роста, с копной непослушных смоляных волос и пронзительными синими глазами, он излучал такую кипучую, неиссякаемую энергию, что Ньют, сам того не желая, почувствовал себя немного утомлённым. Тарик — так звали этого молодого человека — оказался местным мастером волшебных палочек, и, судя по тому, с каким почтением к нему обращались встречные маги, был в своём деле настоящим королём и богом.       — Ну что, мой дорогой сеньор Скамандер, — воодушевлённо воскликнул Тарик, хлопнув Ньюта по плечу так, что тот едва устоял на ногах, — для начала предлагаю заглянуть в наш исследовательский центр. Донья Серпина лично распорядилась, чтобы вам показали всё, что не является военной или коммерческой тайной. А это, доложу я вам, немало!       И они отправились.       Научно-исследовательский центр, расположенный в светлом, полном воздуха здании, поразил Ньюта до глубины души. Здесь, бок о бок, за длинными столами, уставленными сложнейшими приборами, работали маги и маглы. Не как хозяева и слуги, а как равные. Они спорили о чём-то на каталанском, чертили на досках формулы, в которых причудливо смешивались физика и рунология, и, казалось, совершенно не замечали разницы в своём происхождении.       Ньют, заворожённый, остановился возле одной из групп. Молодой маг в белом халате что-то увлечённо объяснял пожилому седому маглу в профессорской мантии, и тот, попыхивая трубкой, с интересом всматривался в магическую голограмму какого-то замысловатого механизма.       — Это... невероятно, — прошептал Ньют, поворачиваясь к Тарику. — Я никогда не видел ничего подобного. Они действительно работают вместе? Как равные?       — А вы думали, мы их тут угнетаем? — хохотнул Тарик. — Бросьте. Наш глава Женералитата, дон Хайме, говорит: «Война — не время для амбиций и предрассудков. Сейчас нам нужен каждый светлый ум, неважно, маг он или другой». Так что да, работают. И весьма небезуспешно, как вы могли заметить по тем игрушкам, что мы поставляем на фронт.       Следующей остановкой стал огромный магазин зелий, носивший гордое имя «Farmacia Proserpina». Здесь Ньют снова потерял дар речи. Стеллажи, уходящие под самый потолок, ломились от всевозможных зелий, декоктов, эликсиров и настоек. Часть из них была ему знакома, но большинство он видел впервые в жизни. За прилавком хозяйничала строгая женщина с острым взглядом и безупречной осанкой — донья Изабелла Веласкес. Вокруг неё вились покупатели, и Ньют с удивлением заметил, что среди них снова были как маги, так и самые обычные, судя по отсутствию магического фона, маглы.       — Целительские зелья, — пояснил дон Гильермо, заметив его замешательство. — Донья Серпина считает, что лечить нужно всех. И военных, и гражданских. Вне зависимости от того, есть у них магический дар или нет.       Магический рынок, расположенный в самом сердце каталонской столицы, оглушил Ньюта какофонией звуков, запахов и красок. Здесь, на небольшом пространстве, причудливо смешались Восток и Запад. Рядом с лавкой, торгующей редкими ингредиентами для зелий из Северной Африки, примостился продавец, расхваливавший достоинства живых мандрагор. Тут же какой-то маг в чалме демонстрировал заворожённым зевакам ковёр-самолёт, а чуть поодаль пожилая ведьма предлагала амулеты на все случаи жизни. И повсюду, повсюду сновали люди.       Правда, спокойную прогулку дважды прерывал пронзительный вой сирен воздушной тревоги. В первый раз Ньют инстинктивно напрягся, ожидая паники и суеты, но ничего подобного не произошло. Горожане, сохраняя спокойствие, организованно и быстро уходили в указанные убежища, а над крышами домов с оглушительным рёвом взлетали странные серебристые объекты, формой отдалённо напоминавшие то ли наконечник копья, то ли хищную птицу.       — Что это? — спросил он, провожая объект взглядом.       — Так, пустяки, — отмахнулся Тарик с такой беззаботностью, которая никак не вязалась с воем сирен. — Очередные «гостинцы» от наших красных друзей. А это, — он махнул рукой в сторону исчезнувшего в облаках объекта, — местная система ПВО срабатывает. Не извольте беспокоиться.       Но окончательно и бесповоротно Ньют потерял голову тогда, когда дон Гильермо, словно в награду за долгое терпение, привёл его в свой питомник. Питомник дипов.       Ньют знал об этих эндемиках Испании лишь по старым магловским легендам и паре упоминаний в древних бестиариях. Легенды рисовали их как безжалостных, почти бестелесных убийц, что скрываются в тенях, чтобы напасть на неосторожного путника. Древние авторы описывали их как «чёрный ветер», что несёт с собой смерть и опустошение.       Реальность оказалась куда прозаичнее и одновременно куда удивительнее.       Просторные вольеры, залитые мягким магическим светом, имитирующим сумерки. И в них — существа. Чёрные, гладкие, гибкие, похожие на помесь огромной собаки или волка с гигантской летучей мышью, но с какой-то совершенно особой, чуждой грацией в каждом движении. Они не угрожали и не скалились. Один из дипов, заметив гостей, подошёл к самому краю вольера и с любопытством уставился на Ньюта огромными, светящимися в полумраке янтарными глазами.       — Они... — Ньют запнулся, не в силах подобрать слов. — Они не бестелесные! Они из плоти и крови! И... они похожи на... на обычных хищников? Любопытных хищников?       — Они и есть обычные хищники, — усмехнулся дон Гильермо, ласково погладив дипа через прутья решётки. Тот в ответ издал низкий, вибрирующий звук, похожий на довольное мурлыканье. — Обычные мясоеды. Магглы напридумывали о них невесть что, а они, по сути, просто животные. Очень быстрые, очень умные, но — животные. Я их развожу для охраны. Лучше сторожей не найти: преданы, понятливы и быстрее любой собаки.       Ньют, затаив дыхание, протянул руку к решётке. Дип, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, осторожно ткнулся носом в его ладонь. Шерсть у него оказалась мягкой, как шёлк, и тёплой.       И в этот момент Скамандер, профессор магической зоологии, автор бестселлера «Фантастические твари и где они обитают», забыл обо всём. О допросах, о Дамблдоре, о войне, о том, что он находится в чужой стране под подозрением в шпионаже. Он смотрел на дипа, а дип смотрел на него, и в этих янтарных глазах не было ни капли злобы или агрессии. Только любопытство. И, как показалось Ньюту, лёгкое, едва уловимое чувство собственного превосходства.       — Это... это самое потрясающее, что я видел за последние годы! — выдохнул он, поворачиваясь к Тарику и дону Гильермо. Его глаза сияли тем самым, почти детским восторгом, который был так хорошо знаком тем, кто знал Скамандера лично. — Я думал, это просто миф! Легенды!       — У нас в Каталонии, друг мой, — с тёплой улыбкой ответил дон Гильермо, и в его светлых глазах промелькнула хитринка, — многое из того, что вы считаете мифом, оказывается правдой. И наоборот. Привыкайте.

***

      Особняк Салазаров встретил Ньюта прохладой и тишиной, столь разительно отличавшейся от шумной, прокаленной солнцем Барселоны. Массивные каменные стены, старинные гобелены на стенах, изображавшие сцены из какой-то древней, ещё дороманской истории, и ощущение... нет, не враждебности, но спокойной, уверенной в себе силы. Казалось, сам дом наблюдал за гостем, оценивая его.       Ньют нервно теребил пуговицу на пиджаке. Он много слышал о донье Прозерпине Салазар. Слышал от Дамблдора, и слова профессора были осторожны, но недвусмысленны: «Она — Гонт, Ньют. А Гонты, как ты знаешь из истории, все были змееустами. И все, за очень редким исключением, склонялись к Тёмным искусствам. Будь предельно осторожен». Образ, нарисованный его воображением, был мрачен и суров: надменная, холодная колдунья, окружённая артефактами тёмной силы, с неизменной змеёй на плечах.       Реальность разбила этот образ вдребезги в первую же секунду.       Дверь отворилась, и в гостиную вошла молодая женщина. Она была одета не в чёрную мантию, расшитую рунами, а в простой, элегантный костюм, а на плечах у неё покоилась не мантия, а белоснежный медицинский халат. Её лицо, тонкое и благородное, с огромными карими глазами и пухлыми алыми губами, было лицом светской красавицы, а не злой ведьмы. И, что самое поразительное, она смотрела на Ньюта не с подозрением или угрозой, а с цепким, профессиональным интересом. Так, как смотрит врач на пациента.       — Мистер Скамандер, — произнесла она мелодичным голосом с лёгким, едва уловимым акцентом. — Рада, что вы наконец добрались до нас. Прошу вас, присядьте. Я хочу вас осмотреть.       Ньют, не ожидавший такого поворота, растерянно моргнул и послушно опустился в кресло. Осмотреть? Его? Но он ведь... ему ведь говорили, что его будут судить или, по меньшей мере, допрашивать!       Донья Серпина, не теряя времени, достала волшебную палочку и привлекла престранный артефакт. Её лицо на мгновение омрачилось.       — У вас неверно сросшиеся рёбра, мистер Скамандер, — сообщила она. — Старые травмы, я полагаю. Также рискну предположить, что латали вас в походно-полевых условиях, потому что только этим я могу объяснить то, в какой спешке действовал мой коллега. А судя по характеру переломов, вы имели близкое знакомство с каким-то очень крупным и очень тяжёлым магическим существом, которое, скажем так, не горело желанием с вами дружить. Мне на ум приходит лишь дракон, — Ньют, потрясённый точностью диагноза, только молча кивнул. — И у вас начинается аллергия на пыльцу испанского голубого можжевельника — весьма распространённый местный раздражитель. Я пропишу вам настойку, она снимет симптомы. И, пожалуйста, задержитесь на пару дней в Барселоне: я должна буду исправить эти рёбра. Это несложно, но потребует времени. И, — женщина приманила небольшой шприц и, прежде чем Скамандер сказал хоть слово, ловким, отточенным движением поставила укол. — Это антидот. Он нейтрализует действие той мерзости, которую вам удружили коммунисты.       Ньют слушал её, как заворожённый. Никакого допроса. Никаких угроз. Перед ним был не злобный тёмный маг, а толковый, опытный и неравнодушный медик. Это было так неожиданно, так... не вязалось с тем, что он ожидал увидеть, что он просто не находил слов.       Но ещё большее потрясение ждало его впереди. Он перевёл взгляд на плечо доньи Серпины, куда только что изящно перебрался с подлокотника кресла... змей. Чёрный, с пронзительно-голубой полосой вдоль хребта и забавным хохолком на голове, который сейчас сиял изумрудным цветом.       — Селестрий! — выдохнул Ньют, забыв обо всём на свете. — Живой! Настоящий!       — Меня зовут Герпий, — прошипел змей на парселтанге, наклоняя треугольную голову. — И да, я вполне живой и, смею заметить, вполне довольный жизнью.       Ньют, разумеется, не понял ни слова, но донья Серпина перевела. Он был готов уже разразиться градом вопросов — где нашли, как приручили, чем питается, — как дверь в гостиную с грохотом распахнулась, и внутрь вихрем влетел ворон. Огромный, иссиня-чёрный, с блестящими, как бусины, глазами, он на лету затормозил, уселся на спинку ближайшего кресла и уставился на Ньюта долгим, оценивающим взглядом.       А затем ворон открыл клюв и выдал такую сочную, виртуозную, многоэтажную тираду на чистейшем английском языке, что Ньют, покраснев до корней волос, был готов провалиться сквозь землю. Даже бывалые портовые грузчики, доводилось ему слышать, не ругались так изобретательно и цветисто! Птица прошлась по поводу умственных способностей его родителей, его внешнего вида, его профессии и его, Ньюта, сомнительного права находиться в этом доме.       — Захлопнись, пернатое недоразумение! — раздался от двери раздражённый голос.       В комнату стремительно вошёл Юджин. Его лицо было мрачнее тучи, а зелёные глаза метали молнии.       — Если ты, ощипанный потомок падальщика, сейчас же не извинишься перед гостем, я лично повыдёргиваю тебе все перья из хвоста и сделаю из них новую метёлку! Я понятно изъясняюсь?!       Ворон ничуть не смутился. Он повернулся к хозяину, наклонил голову набок и философски заметил:       — Ты сам меня этому учил. Я тебя всего лишь цитирую.       Ньют замер, ожидая, что сейчас разразится скандал. Что донья Серпина, как любая благовоспитанная дама, прикажет обоим немедленно замолчать и выйти вон. Но вместо этого она... рассмеялась. Искренне, заливисто и с явным удовольствием.       — О, Мерлин, — проговорила она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Юджин, твой питомец тебя однажды точно доведёт до греха. Но, знаешь, — она лукаво улыбнулась, переводя взгляд с ворона на хозяина и обратно, — в госпитале я и не такое слышу от раненых бойцов. Так что, думаю, мы все переживём этот инцидент.       Ньют выдохнул. Гроза, кажется, миновала. Но Юджин не спешил расслабляться. Он перевёл свой всё ещё горящий гневом взгляд с ворона на донью Серпину, и взгляд этот не предвещал ничего хорошего.       — Раз уж мы заговорили о госпитале, — произнёс он обманчиво спокойным голосом, — не хочешь ли ты мне объяснить, Зеро, что сказала Изабелла? Та самая Изабелла, которая только что выгнала тебя из лавки, угрожая Взрывным проклятием? Она утверждает, что ты не спала почти неделю. Это правда?       Донья Серпина, которая только что так беззаботно смеялась, вдруг напряглась. Её улыбка стала натянутой.       — Изабелла преувеличивает, — попыталась она отмахнуться. — Пара бессонных ночей, только и всего. Много раненых. Приходилось оперировать.       Но Юджин не отступал. Он сделал шаг вперёд, и его голос стал тише, но от этого лишь опаснее.       — Я спросил не об этом. Я спросил: сколько часов ты спала за последние пять дней? Отвечай. Сейчас же.       Донья Серпина скрестила руки на груди и вызывающе вздёрнула подбородок. Она явно не привыкла отчитываться перед кем бы то ни было.       — Это моё личное дело, Юджин. Я сама решаю...       Она не договорила. Стены комнаты едва заметно, но отчётливо завибрировали. Задрожали стёкла в высоких стрельчатых окнах, жалобно звякнули фарфоровые чашки на серванте.       — Это не твоё личное дело, — отчеканил Юджин, и в его голосе зазвучал металл. — Это моё личное дело. Ты держалась на стимуляторах? Отвечай!       Донья Серпина вздрогнула и, словно впервые увидев выражение его лица, опустила глаза.       — Три часа, — прошептала она. — В общей сложности. За пять дней. Я не могла иначе. Понимаешь? Не могла! Каждый день поступали раненые. Тяжёлые. Если бы я ушла...       Юджин не дал ей договорить. В два быстрых шага он преодолел расстояние между ними и, взяв её за плечи, заставил посмотреть ему в глаза.       — Ты не единственный целитель в Барселоне, Зеро! — произнёс он, и в его голосе теперь слышалась не только сталь, но и глубокая, неприкрытая тревога. — У тебя есть ученики. Есть коллеги. Если ты свалишься от истощения, какой от тебя будет толк? Ты нужна нам живая и здоровая. Ты нужна Тому. Ты нужна... — он осёкся, не договорив.       Повисла долгая, тяжёлая пауза.       Ньют сидел, боясь пошевелиться. Он очень слабо разбирался в психологии людей, он всегда предпочитал им общество животных. Но сейчас даже он, несмотря на всю свою неловкость и непонимание человеческих чувств, отчётливо видел и понимал. Тёмные маги не заботятся друг о друге. Не следят за тем, сколько часов спит их союзница. Не смотрят на неё так, как сейчас Юджин смотрел на донью Серпину. С такой смесью ярости, боли и нежности.       Это была не просто дружба. А… что-то, чему Скамандер не мог подобрать определения. И это было так далеко от всего, что рассказал Дамблдор, что Ньют впервые за долгое время чувствовал себя абсолютно потерянным.