Прима

      Занятия в подготовительной группе Шармбатона проходили в светлой, залитой не по-барселонски мягким солнцем аудитории. Огромные стрельчатые окна выходили на внутренний двор, где серебрились струи фонтана, то и дело сплетаясь то в рыбу, то в птицу, то даже в дракона, а по мощёным дорожкам прогуливались старшекурсницы в элегантных голубых мантиях.       Профессор Готье, как всегда, появился беззвучно. Высокий, с благородной сединой и неизменной палочкой, пульсировавшей алым светом, он двигался по аудитории с такой уверенностью, что о его слепоте забывали уже через пять минут. Его глаза — бледно-голубые, почти прозрачные — смотрели куда-то сквозь учеников, но Том готов был поклясться, что профессор видит каждого насквозь.       — Сегодня, mes enfants, — произнёс профессор Готье, и его мягкий голос разнёсся по притихшей аудитории, — мы поговорим о том, что лежит в основе не только зельеварения, но и самой магии. О терпении и точности. А также о том, что даже величайший мастер когда-то начинал с простейших настоек.       Он взмахнул палочкой, и на доске за его спиной начали появляться меловые буквы. Том, который к своим шести годам уже мог отличить базовые эликсиры и настойки, на мгновение позволил себе лёгкую улыбку. Мама была права: повторение — мать учения. И хотя большая часть материала была ему знакома, он слушал внимательно, делая пометки на пергаменте красивым, уже почти взрослым почерком. Мальчик улыбнулся своим мыслям: решение выработать каллиграфический почерк пришло к нему после того, как Том познакомился с заметками Тарика. У каталонского мастера палочек был кошмарнейший почерк! Как он сам понимает в этом бардаке хоть слово?! Даже мама в образе орлана, лапой, нацарапала бы что-то более приличное!       Профессор Готье, проходя между рядами, остановился возле его парты. Палочка в его руке едва заметно дрогнула.       — Месье Салазар, — произнёс он негромко, так, чтобы слышал только Том, — я вижу, вы знакомы с основами. Это похвально. Но не торопитесь забегать вперёд. Иногда в простых вещах скрыто куда больше, чем кажется на первый взгляд.       Том кивнул, чувствуя, как к щекам приливает краска. Откуда профессор узнал? Он ведь ничего не говорил вслух!       — И пожалуйста, не пытайтесь применить легиллименцию к преподавателю, — добавил профессор с лёгкой, едва уловимой улыбкой. — Это считается невежливым.       Том ошарашенно уставился на него, но профессор Готье уже двинулся дальше, к парте, за которой сидела девочка с бледным лицом и огромными, какими-то слишком взрослыми серыми глазами. Её звали Жюли. Том заметил её ещё в первый день: она держалась особняком, почти не разговаривала с другими детьми и вздрагивала от любого громкого звука. Кастор, который сидел через проход, попытался было с ней заговорить на перемене, но она лишь покачала головой и отвернулась к окну.       — Мадемуазель Салтыкова, — мягко произнёс профессор, останавливаясь возле её парты, — как ваши успехи?       Девочка подняла на него свои серые глазищи и едва слышно ответила:       — Хорошо, профессор.       Готье задержался возле неё на пару секунд дольше, чем возле других учеников, и Том заметил, как его палочка пульсирует чаще — словно он пытался что-то почувствовать, что-то понять. Но он ничего не сказал и пошёл дальше, продолжая урок.       …Перемена застала Тома и Кастора в коридоре, где они с аппетитом уплетали круассаны, которые мальчишки честно утащили из обеденного зала. Солнце заливало галерею, и золотистые лучи играли на мраморных плитах пола. Друзья обсуждали грядущий турнир по зачарованным шахматам, когда в дальнем конце коридора послышались крики.       — Что там? — Кастор, который всегда был любопытнее кошки, тут же сорвался с места. Том, не раздумывая, бросился за ним.       В маленьком внутреннем дворике, укрытом от посторонних глаз живой изгородью из цветущих камелий, собралась небольшая толпа. Том сразу заметил Жюли — она стояла, прижавшись спиной к фонтану, а перед ней, наступая, маячили двое мальчишек из их группы. Одного из них, рыжего и конопатого, Том запомнил по первому занятию: он громко хвастался, что его семья — «истинные французские аристократы». Второй, худой и вертлявый, поддакивал ему, хихикая.       — Мой отец говорит, что твои красные скоро всех поубивают! — выкрикнул рыжий, тыча пальцем в Жюли. — Они и до нас доберутся, если их не остановить! А ты такая же, как они! Коммунистка!       — Я не коммунистка! — голос девочки дрожал, а её глаза наполнились слезами. — Они убили мою бабушку! Они сожгли наш дом! Я их ненавижу!       — Врёшь! — закричал второй мальчишка. — Все русские — коммунисты! Мой дядя говорил, что…       Он не договорил. Том, который уже готов был вмешаться и наколдовать обоим что-нибудь мерзкое, вроде фурункулов во всю рожу, вдруг заметил, что Жюли начала меняться. Её плечи раздались вширь, руки покрылись густой белой шерстью, а лицо вытянулось в медвежью морду. Ещё мгновение — и на месте худенькой сероглазой девочки, взревев, поднялась на задние лапы огромная полярная медведица.       Толпа с воплями шарахнулась в стороны. Рыжий мальчишка, побледнев, как мел, плюхнулся прямо в фонтан, а его приятель, споткнувшись о бордюр, растянулся на земле. Медведица, издав ещё один рёв, полный боли и отчаяния, начала озираться по сторонам, ища путь к бегству. В этот момент из-за спины Тома выскочил Кастор.       — Осторожно! — крикнул он, выхватывая палочку, но Том перехватил его руку.       — Не надо, — сказал он спокойно и, оставив ошарашенного друга стоять с открытым ртом, шагнул вперёд.       Медведица повернула к нему свою огромную голову. Её глаза — маленькие, тёмные, но при этом удивительно человеческие — смотрели на него с ужасом и мольбой. Том медленно, стараясь не делать резких движений, поднял руки, показывая пустые ладони и улыбнулся.       — Ух ты! — произнёс он, и его голос прозвучал в наступившей тишине звонко и восхищённо. — А можно погладить?       Медведица замерла. Толпа ахнула. Где-то сзади кто-то истошно завопил: «Она его сейчас сожрёт!», но Том даже не обернулся. Он сделал ещё один шаг, и ещё, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки.       — Ты очень красивая, — сказал он, глядя прямо в медвежьи глаза. — У моей мамы тоже есть анимагическая форма. Только она превращается в белоголового орлана, и у неё жуть какие жёсткие перья! А ты — белая медведица! Я таких только на картинках видел!       Он говорил спокойно, ровно, как будто перед ним была не разъярённая медведица, а обычная девочка, которая просто расстроилась. И, наверное, именно это подействовало. Медведица перестала рычать. Её шерсть, стоявшая дыбом, начала опускаться. Она наклонила голову, всё ещё недоверчиво глядя на мальчика, но уже не пыталась бежать.       Том, осторожно, кончиками пальцев, коснулся её лапы. Шерсть оказалась густой, жёсткой снаружи, но мягкой и тёплой внутри — совсем не такой, как он ожидал. Медведица вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Напротив — она издала низкий, утробный звук, похожий на вздох облегчения, и медленно, словно нехотя, начала уменьшаться в размерах. Спустя несколько секунд на месте огромной белой медведицы снова стояла худенькая сероглазая девочка. Её лицо было мокрым от слёз, плечи дрожали, а в глазах застыл ужас — но уже не от нападения мальчишек, а от собственного поступка.       — Ты не испугался, — прошептала она, глядя на Тома расширенными глазами.       — А чего тут бояться? — искренне удивился тот. — Анимаг — это же круто! Моя мама говорит: «Контроль, контроль и ещё раз контроль». Но этому учатся годами. А ты, похоже, вообще не училась. Это… невероятно!       Жюли опустила глаза и шмыгнула носом.       — Я берендей, — тихо произнесла она. — Это у нас семейное. Все женщины в нашем роду умели превращаться в медведиц. Но я... я не умею это контролировать. Меня это пугает.       — Ну, — Том почесал затылок, — я думаю, это дело поправимое. Магию-то мы тоже контролировать не сразу можем!       Он подмигнул Жюли, и та, неожиданно для самой себя, улыбнулась — робко, неуверенно, но всё же улыбнулась.       — Спасибо, — едва слышно произнесла она.       В этот момент из-за живой изгороди появились профессор Готье и мадам Дюран. Целительница тут же бросилась к Жюли, проверяя её состояние, а профессор, склонив голову набок, словно прислушивался к чему-то, чего не слышал никто другой.       — Месье Салазар, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли осуждения, — вы не могли бы объяснить, что здесь произошло?       Том, не смущаясь, доложил всё как есть: и про мальчишек, и про крики про «коммунистов», и про то, как Жюли превратилась. Профессор выслушал его, не перебивая, и повернулся к рыжему, который всё ещё сидел в фонтане.       — Месье Бертье, — голос Готье стал ледяным, — вы и ваш приятель отправитесь к директору. Немедленно. И будьте уверены: о вашем поведении узнают ваши родители.       Мальчишки, бледные и дрожащие, поспешили убраться восвояси. Мадам Дюран, закончив осматривать Жюли, успокаивающе погладила её по голове и что-то тихо сказала девочке на ухо. Профессор же, дождавшись, пока толпа окончательно разойдётся, повернулся к Тому.       — Вы поступили храбро, месье Салазар, — сказал он. — И весьма нестандартно. Не каждый взрослый волшебник сохранил бы такое хладнокровие при виде разъярённого медведя.       — Я живу с анимагом, — честно ответил Том. — С мамой. А она у меня орлан, и орлан в ярости — это то ещё зрелище, профессор! Просто я знаю, что анимаг — это не чудовище, а человек, и бить его или пугаться — глупо.       Профессор кивнул, и его незрячие глаза, казалось, смотрели прямо в душу.       — Должен признаться, я ожидал, что первый урок терпимости и человечности в этом году преподам я, — он едва заметно усмехнулся, — а не мой собственный ученик. Что ж, тем ценнее этот опыт. Благодарю вас, месье Салазар.       Том кивнул и, подхватив под локоть всё ещё ошарашенного Кастора, направился в столовую. За ними, немного помедлив, последовала Жюли. Она догнала их уже в дверях трапезной и, чуть покраснев, тронула Тома за рукав.       — Томас? — позвала она.       — А? — обернулся тот.       — Ты это... — она запнулась, подбирая слова. — Если хочешь, я могу рассказать тебе про медведей. И не только про них: у меня бабушка была магизоологом.       Кастор, который успел прийти в себя, улыбнулся и пихнул Тома локтём в бок. Тот, в свою очередь, пихнул Кастора в ответ, зашипев: «Ты что творишь!», но Жюли заметила это и, кажется, впервые за долгое время её губы тронула настоящая, искренняя улыбка. Друзья расхохотались, и их смех эхом разнёсся по коридорам Шармбатона.

***

      Портал, сотканный из серебристого тумана и острых, как бритва, лучей света, выплюнул троих волшебников на сером, унылом, затянутом вездесущей серой мглой, британском побережье: где-то был слышен мерный шелест волн, возмущённые вопли чаек, где-то вдалеке надвигающиеся сумерки вспорол протяжный гудок парохода. Холодный, пропитанный сыростью воздух, казалось, просачивался сквозь одежду, и Тина, поёжившись, плотнее запахнула пальто. После прокалённых солнцем камней Барселоны, после горького, как пепел, привкуса пороха на губах, этот вечный сизый и ветреный лондонский сумрак казался декорацией к какой-то другой, нереальной жизни.       Кабинет профессора трансфигурации в Хогвартсе, пусть и был полон причудливых серебристых приборов и тихо дремавших на полках книг, разительно отличался от того, что они видели в Барселоне. Там была сдержанная, но уверенная в себе мощь, древняя, как камни Монтжуика. Здесь же была... эклектика. Смесь настоящих раритетов, поистине уникальных артефактов и явных подделок — показной чудаковатости, призванной, как подозревала Тина, усыпить бдительность собеседника.       Альбус Дамблдор, одетый добротный костюм-тройку, что делал его похожим на дельца средней руки, сидел за своим столом, сцепив длинные пальцы в замок. Он застыл с абсолютно нечитаемым выражением лица — ни дать, ни взять бизнесмен на переговорах: он слушал.       Рассказы всех их троих, как и предполагала Тина, сходились в главном. Испания — воюющая страна, где в разгаре кровавая гражданская мясорубка. Никакого Геллерта Гриндевальда в Каталонии нет и близко. У них там свои, сугубо локальные проблемы, и до глобальной политики местным магам нет ровно никакого дела. Они заняты исключительно собственным выживанием.       — Там воюют все, — задумчиво произнёс Ньют, поглаживая нервничающего в кармане нюхлера. — Они все, от мала до велика, вооружены. Я видел в Барселоне девушек, почти девочек, с винтовками за спиной. Стариков — с пистолетами-пулемётами. Даже у лавочников под прилавком, я уверен, найдётся пара гранат. Не для нападения — для защиты. Там все понимают простую, как флоббер-червь, истину: если тыл забудет про фронт, то завтра фронт окажется там, где был твой дом.       Дамблдор медленно кивнул, не сводя с него глаз.       — А оружие, профессор, — тихо продолжил Ньют, и его голос приобрёл странную смесь ужаса и восхищения, — оружие, которое они используют... Я видел последствия. И... кое-что ещё. Оно превосходит всё, что я видел на фронтах Четырнадцатого года. В разы. Я не знаю, кто именно руководит их оборонными разработками, но этот человек, без сомнения, гений. Гений, которого лучше не злить.       — Это не просто гений, — резко перебила его Тина. Она всё это время сидела, скрестив руки на груди и нервно постукивая носком туфли по ковру, и теперь, не в силах больше сдерживаться, взорвалась. — Мы чуть не погибли, Альбус! Нас засекли, видимо, как только мы пересекли границу Франции и Испании. Засекли в небе, на летающем автомобиле! А потом, — её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, — к нам подлетели их... штуковины. Сначала мы не поняли, что это: гул, словно мы влетели в растревоженный пчелиный рой, потом — раз! — откуда ни возьмись появляются эти штуки… и для того, чтобы нас разнести, хватило одной такой ерундовины. Машина вдребезги, мы спаслись чудом.       Она замолчала на мгновение, переводя дыхание и пытаясь унять дрожь в пальцах при одном лишь воспоминании.       — Нас чуть не прихлопнули, как мух газетой, —  уже куда спокойнее произнесла аврор. — Я больше скажу: хотели бы — мы бы тут с вами сейчас не разговаривали. Я не знаю, что это было за оружие, но клянусь, такого нет вообще ни у кого — ни у нас, ни у вас, ни у немцев, ни у кого бы то ни было!       В кабинете повисла звенящая тишина. Куинни, бледная как полотно, лишь молча кивнула, подтверждая слова сестры. Дамблдор перевёл взгляд с Тины на Ньюта, и в глубине его голубых глаз промелькнуло что-то, чему Голдштейн-старшая не смогла подобрать названия. Это не было удивлением — скорее, мрачным удовлетворением человека, который только что получил подтверждение своей самой страшной догадке.       — Позвольте ещё один, последний вопрос, — произнёс профессор, и его голос, только что бывший мягким и успокаивающим, вновь приобрёл ту особую, требовательную интонацию, которая выдавала в нём не просто доброго наставника, но многоопытного стратега. — Вы описали мне каталонских военных, их оружие, их предводителей. Вы рассказали о том, что видели. Но война — это не только солдаты и пушки. Война — это ещё и люди, которые принимают решения. Расстановка сил. Скажите, кто, по вашему мнению, на самом деле держит бразды правления в Барселоне? Кто является ключевыми фигурами? Какое впечатление они на вас произвели?       Вот оно, поняла Тина — то, ради чего всё затевалось. Дамблдора больше интересует не расстановка сил как таковая, а их троих ответы, ведь они требовали не просто сухого изложения фактов, а личных, субъективных оценок.       Первой заговорила сама Тина: она старалась излагать факты, приправленные личным мнением, но так, чтобы не мешала до сих пор клокотавшая в душе странная смесь досады, профессионального раздражения и невольного уважения.       — Меня допрашивал лично один из начальства — Родриго Альмейда, алькальд магической Барселоны. И я вам так скажу: с этим человеком можно иметь дело. Он жёсткий, прагматичный, себе на уме, но определённо не безумец. Он производит впечатление того, кто всегда держит слово… до тех пор, пока вы не представляете угрозы для Каталонии. В тот момент, когда он решит, что угроза реальна, — она рубанула ладонью воздух, — церемониться не станет. Никаких вторых шансов.       — А что насчёт их лидера? Этой… доньи Салазар? — мягко спросил Дамблдор, переводя взгляд с одного на другого. — Вы смогли составить о ней какое-либо мнение?       Тина лишь покачала головой и позволила себе кривую, ироничную ухмылку:       — Мы с ней практически не пересекались. Меня допрашивал Альмейда, а она так, мелькнула пару раз. Но, как по мне, то она не тянет на лидера, вот хоть убейте. Скажем так, от лидера ждёшь более… — женщина на мгновение замолчала, подбирая слова, — деятельного присутствия в ключевых сферах. А её же не волнует ничего, кроме её госпиталя и бизнеса.       Профессор перевёл взгляд на Куинни. Та, сидевшая чуть поодаль и машинально поглаживавшая свой живот, подняла на него свои небесно-голубые глаза.       — Честно говоря, профессор, — тихо произнесла она, — я ожидала увидеть совсем другое. Тёмную колдунью, надменную аристократку… что-то в таком духе. А она… — Голдштейн-младшая на мгновение замялась, — она просто уставший врач. Она зашла ко мне, когда меня… поселили, дала зелье от токсикоза и сказала, что понимает, каково это — быть матерью. Ни угроз, ни требований. Просто медик, который работает на износ. Она выглядела так, словно не спала несколько суток подряд. Что ещё… — Куинни помедлила с ответом, словно решала, озвучивать свои выводы или нет. — Она — очень сильный мастер окклюменции. Я попыталась прощупать её разум, но это было равносильно тому, что смотреться в зеркало. Она даже не атаковала в ответ, просто... не пустила. В общем… Мы, хоть и разговаривали всего несколько минут, но за эти минуты я увидела не главу тайного ордена, не тёмную колдунью, не серого кардинала, дёргающего за ниточки. Уверена, что её зельеварный бизнес — и есть её главное занятие. Ну, и госпиталь, наверное.       — Я склонен согласиться с Куинни, — подал голос Ньют, который до этого молча слушал, поглаживая выглянувшего из кармана Пикета. — Донья Серпина осмотрела меня лично. Вправила рёбра — да, я знаю, что вы это заметили, профессор, не смотрите так, — и дала антидот от той гадости, что блокировала мою магию. За всё время нашего разговора она ни разу не спросила меня ни о чём, что касалось бы моей миссии или вас. Её интересовали только мои старые травмы и моё нынешнее самочувствие. И её подход к целительству... я видел разных колдомедиков, профессор, и могу сказать точно: она настоящий профессионал. Не шарлатан, не знахарь, а именно врач — может быть, лучший из тех, кого я встречал.       Ньют замолчал, но по его лицу было видно, что он хочет сказать что-то ещё. Дамблдор терпеливо ждал.       — Но самое поразительное, — продолжил Скамандер, — это люди, которые её окружают. Те, кого вы назвали бы «ключевыми фигурами». Вот, к примеру, полковник. Дон Гильермо, как его все называют. Он мне показывал свой питомник дипов.       — Дипов? — Дамблдор удивлённо приподнял бровь. — Тех самых, что считаются мифическими?       — Именно, профессор! Они существуют, и они великолепны! — глаза Ньюта на мгновение загорелись тем самым, почти детским восторгом. — И полковник разводит их для охраны. Он военный, это сразу видно по выправке, по тому, как он оценивает обстановку. Но, кроме войны, его, кажется, больше ничего и не интересует. Он... как бы это сказать... он прекрасный вояка, но на этом всё. Разве что, — Ньют смущённо кашлянул, — он терпеть не может политику. Стоило мне при нём заикнуться о том, что я здесь по поручению из Лондона, как он разразился такой тирадой, что любой портовый грузчик на его фоне почувствовал бы себя настоятельницей монастыря. Я, признаться, покраснел до корней волос. Ну, ещё Тарик, — Ньют улыбнулся. — Он показывал мне магический рынок, угощал местной стряпнёй. Он — душа компании, весельчак и балагур. И, судя по тому, с каким уважением к нему обращаются маги, он действительно мастер своего дела. Но он абсолютно безвреден, профессор. Я не почувствовал в нём ни капли агрессии или тёмной магии. Просто очень талантливый человек, который любит своё дело.       В кабинете снова повисло молчание, нарушаемое лишь шипением какого-то из приборов. Дамблдор, казалось, глубоко задумался, перебирая в уме полученные обрывки информации.       — Постойте, — произнёс он, и его голос прозвучал неожиданно громко в тишине кабинета. — Мы все забыли ещё кое-кого.       Дамблдор, уже направившийся было к своему креслу, остановился и обернулся.       — И кого же, Ньют?       — Юджин Макнамара, — выдохнул Скамандер, и это имя словно взорвало тишину кабинета изнутри. — Я помню его по Хогвартсу. Он учился на Когтевране, на пару лет младше меня. Умный, дерзкий, с вечно взъерошенными волосами и острым языком. Мы не были друзьями, но я его запомнил — таких, как он, не забывают. Но тот Юджин, которого я увидел там... это другой человек.       Дамблдор медленно опустился в кресло. Его лицо превратилось в непроницаемую маску.       — Продолжай, Ньют. Я слушаю.       Ньют глубоко вздохнул и принялся рассказывать. Он говорил сбивчиво, путаясь в деталях, но каждая деталь была страшной. О том, как его, обессиленного и лишённого магии, бросили в камеру в Льейде. О трёх днях одиночества и тишины, о том, как в ночь перед его освобождением во дворе тюрьмы взорвалась машина, за рулём которой сидел заклеенный скотчем человек с кольцом от гранаты во рту. О том, что этим человеком был мэр Льейды — предатель, решивший сдать город коммунистам.       — Это было не убийство, профессор, — голос Ньюта дрогнул. — То есть, конечно, убийство, но... это было что-то другое. Макнамара не просто избавился от врага. Он превратил его смерть в послание. В спектакль, от которого кровь стынет в жилах. И сделал это с такой холодной, расчётливой жестокостью, что... — он запнулся и развёл руками, признавая собственное бессилие. — Я не могу это объяснить.       Дамблдор выслушал его, не перебивая. Когда Ньют закончил, в кабинете воцарилась такая тишина, что стало слышно, как потрескивают дрова в камине.       — Юджин Макнамара, — произнёс Альбус, и в его устах это имя прозвучало как приговор. — Последний из рода, который был полностью истреблён. Мальчик, переживший резню и пропавший без вести без малого двадцать лет назад. И вот он всплывает в Испании — как правая рука Прозерпины Салазар.       Он поднялся и подошёл к окну, за которым серой пеленой моросил дождь.       — Теперь мне ясно, отчего ты в ужасе, Ньют. Ты помнил его другим. Но тот Юджин, которого ты помнишь по школе, мёртв. То, что восстало из крови и пепла его семьи — это нечто иное. Живое оружие. Инструмент, который применяет насилие с абсолютной, безжалостной логикой, не задавая вопросов и не испытывая ни тени сомнений.       И тут Тину, до этого молча слушавшую, словно прорвало.       — Чёрта лысого, Альбус! — резко перебила его Тина. Она вскочила с кресла, и её глаза гневно сверкнули.       — Мисс Голдштейн? — профессор удивлённо приподнял бровь.       — Вы говорите «оружие» так, будто понимаете, что это значит! — продолжила Тина, не обращая внимания на его тон. — Я — аврор, Альбус! Я работала с оружием, я конфисковала оружие не-магов, я сталкивалась с ним лицом к лицу! Оружие не имеет свободы воли! У него нет выбора, оно не принимает самостоятельных решений! Пистолет стреляет, граната взрывается, нож режет — и на этом всё, без Но этот ваш Юджин... — она ткнула пальцем в Ньюта, заставив того вздрогнуть. — Мне Альмейда сказал, что, согласно законов военного времени, зенитчики должны были уничтожить нас по той простой причине, что мы не отзывались на какой-то там запрос из системы «свой-чужой»! И что мы живы только потому, что ваш Макнамара так решил! — аврор перевела дыхание и продолжила, чеканя каждое слово: — То, что ты описал, Ньют... человек, который превращает казнь предателя в показательный спектакль, руководствуясь при этом не эмоциями, а голой логикой... это не оружие! Это следователь, судья и палач в одном лице! Он сам выносит приговор и сам приводит его в исполнение. Вот в чём разница, Альбус! И разница эта колоссальна!       И тогда подала голос Куинни. Всё это время она сидела тихо, обхватив себя руками, но теперь заговорила — негромко, но очень отчётливо.       — Это ещё не всё, — произнесла она, и все взгляды обратились к ней. — Я провела с ними не так много времени, но кое-что успела заметить. Этот Юджин и донья Прозерпина... между ними что-то есть. Не просто деловое партнёрство и не просто дружба. Я не смогла прочесть его, он блокировал меня полностью — ни у кого я не встречала настолько мощной окклюменции, даже у Геллерта. Но когда она рядом, он... другой. Мягче, что ли. Я не могу сказать, пара они или нет, — Куинни покачала головой, — но это и неважно. Важно другое: его лояльность — не политическая, а личная.

***

      Дамблдор трансгрессировал в переулок, расположенный всего в квартале от нужного ему здания — ни к чему, чтобы о его визите к главе Департамента магического правопорядка узнали раньше времени. Встреча была назначена под благовидным предлогом, но Альбус знал: как только он изложит суть дела, вежливый трёп о «состоянии магического образования» тут же будет забыт.       Леонард Спенсер-Мун встретил его в своём кабинете — минималистичном, функциональном, лишённом всяких намёков на чудаковатость и эксцентричность, столь обычных для магов его ранга и каковых было с избытком у министра Фоули. Начальник отдела по чрезвычайным ситуациям, Мун был человеком действия: жилистый, подтянутый, с цепким взглядом и привычкой ходить из угла в угол, как запертый в клетку зверь. Говорили, что он ненавидит сюрпризы и спит с палочкой под подушкой. Дамблдор же знал, что это правда.       — Альбус, — сухо кивнул Мун, жестом предлагая садиться, но сам остался стоять. — Признаться, вы меня заинтриговали. Твоё письмо было крайне… сдержанным. Что вы раскопали?       Дамблдор опустился в кресло и, сцепив длинные пальцы в замок, заговорил без предисловий. Он начал с фактов — сухих, неопровержимых, словно зачитывал обвинительное заключение. О заводе «Прометей Индастриз», о внезапном взлёте загадочной мисс Фленниган, о смерти последнего змееуста Британии, Морфина Гонта, чей труп так и не нашли, а лачуга сгорела дотла. А затем он перешёл к тому, что знал только он: к тому, что превращало всю эту историю из череды совпадений в реальную и страшную угрозу.       — Леонард, я знаю, как вы цените безопасность, — произнёс Дамблдор, и его голос стал тише, проникновеннее. — А потому скажу прямо: ситуация гораздо серьёзнее, чем может показаться на первый взгляд. Я получил доказательства, что в Испании, в самой гуще гражданской войны, объявился человек, которого мы все считали мёртвым. И он представляет угрозу не только для Британии, но и лично для вас — как для человека, который не побоится принять решительные меры, когда другие колеблются.       Мун, расхаживавший по кабинету, резко остановился.       — Кто? — отрывисто спросил он.       — Юджин Макнамара, — ответил Дамблдор. — Последний из рода.       На мгновение в кабинете повисла такая тишина, что стало слышно, как под потолком жужжит залетевшая в открытое окно муха. Мун медленно, словно не веря своим ушам, покачал головой.       — Макнамара мертвы, Альбус, — произнёс он, но его голос дрогнул. — Все до единого. Вся их архитектурная магия, все их секреты... канули в небытие.       — Вы уверены? — Дамблдор пристально посмотрел на собеседника. — Мне доложили, что тот, кто руководит оборонными разработками Каталонии, носит именно это имя. И, судя по тому, с какой лёгкостью их оружие находит цели, а их защитные системы остаются непроницаемыми для разведки, этот человек не просто носит это имя. Он обладает всеми знаниями своего рода. Вы ведь помните, чем это грозит?       Он сделал паузу, позволив Муну самому додумать. Бывший глава МЧС был профессионалом: он прекрасно знал, что такое магическая архитектура, как она вплетается в фундаменты и стены зданий и как с её помощью можно создать защиту, которую не пробьёт и рота авроров. В своё время Министерство обороны умоляло Макнамара поделиться секретами, но те отказали. А затем их не стало.       — Если этот человек жив, — медленно произнёс Дамблдор, глядя Муну прямо в глаза, — и если он точит на нас зуб за резню, то скажите мне, Леонард: что ему помешает вскрыть само Министерство, как жестянку с консервами, стоит ему только захотеть? Все эти кабинеты, секретные архивы, хранилища Отдела Тайн... Вы же знаете, что строили их именно его предки, в основе всех барьеров и охранных чар лежат их формулы и печати. Я не знаю, в чём конкретно состоит его план, но я знаю другое: если ему понадобится ударить в самое сердце нашей власти, он сможет это сделать. И, полагаю, сделает это без малейших колебаний.       Лицо Муна побледнело. Дамблдор видел, как в его глазах зажёгся тот самый, знакомый огонь паранойи — огонь, который когда-то сделал его блестящим специалистом по чрезвычайным ситуациям.       Какое-то время Леонард стоял, опершись на столешницу и буравя взглядом разложенную на столе карту Британии, словно на ней были начертаны ответы на все терзавшие его вопросы.       — Это в корне меняет дело, Альбус, — заговорил наконец Мун. — Если всё обстоит именно так, как вы полагаете, то мы не в праве игнорировать угрозу такого уровня. Но для начала — осторожность. Нам нужна информация — точная, проверенная, собранная на месте. Никакой прямой атаки — это будет самоубийством. Но у нас есть одно преимущество: их лидеры — отнюдь не бестелесные духи. У них есть привычки, распорядок дня, слабости, за ними можно и нужно наблюдать и делать выводы. И я знаю, кто и как мог бы это сделать. У меня есть несколько проверенных людей, способных действовать не грубой силой, а хитростью. К тому же, все они — анимаги. Но мне нужно знать, на что именно обращать внимание, кроме очевидного — уязвимостей, связей или пристрастий. Чего мы ждём?       — Возможности, — просто ответил Дамблдор. — Особое внимание следует уделить её привязанностям и пристрастиям.       — Её? — переспросил Мун.       — Прозерпины Салазар, — пояснил Альбус, и в его голосе зазвучали нотки, которых Мун никогда раньше не слышал. — Главы рода. Женщины, на которую, судя по всему, завязано всё — от бизнеса до боевого духа армии. И женщина эта, как мне доложили, просто неприлично красива. — Он сделал паузу, позволяя Муну осмыслить услышанное. — У такой женщины, Леонард, не может не быть поклонников — это закон человеческой природы. Мужчины, которые теряют голову от её красоты — богатые, влиятельные, не обременённые интеллектом и одержимые настолько, что готовы пойти на любые меры, лишь бы заполучить желанный трофей. Если мы найдём такого человека... нам даже не придётся раскрывать свои карты. Достаточно будет аккуратно подтолкнуть его в нужном направлении. А когда угроза нависнет над доньей Салазар, — Дамблдор посмотрел на Муна и его губы тронула тонкая, острая усмешка, — Макнамара начнёт совершать ошибки. Такие люди, как он, теряют голову, когда речь заходит о тех, кого они... ценят. И вот тогда-то мы и нанесём удар.       Мун долго молчал, переваривая услышанное. Затем поднялся, подошёл к окну и, не оборачиваясь, произнёс:       — Вы говорите о политическом убийстве, Альбус. Прямо или косвенно, но именно к этому всё и идёт.       — Я говорю о защите, — жёстко ответил Дамблдор. — О защите нашего мира от угрозы, которую мы пока даже не можем оценить в полной мере. И от людей, для которых нет ни идеалов, ни запретных методов.       Мун обернулся. Его лицо было бледным, но взгляд стал твёрдым.       Они оба знали: игра вступила в новую, самую опасную фазу, где на кону стоят не только их жизни, но и судьба всего магического мира.

***

      Я — клиническая идиотка.       Это не фигура речи, не самобичевание и не кокетство. Это диагноз. Поставленный, между прочим, не каким-то там дипломированным эскулапом из Мунго, не доньей Каэтаной, ехидно взиравшей на меня со своего портрета и даже не Юджином, который, кажется, скоро начнёт сам выписывать мне рецепты. Нет. Диагноз поставила я сама, имея на то все основания.       Потому что я, дура такая, имея за плечами две жизни и вагон знаний из совершенно другой эпохи, умудрилась забыть о малярии. О банальной, эндемичной для Испании начала двадцатого века малярии! Вот о чём я думала, когда меня начало знобить и ломать неделю назад? О магических хворях, в том числе и о тех, о которых знала лишь по упоминанию в томах моей библиотеки! Потом, когда симптомы стали совсем уж характерными, я, со всем апломбом доктора Хауса, поставила себе другой диагноз: вернулась «испанка». Да-да, та самая, что выкосила народу больше, чем война. Логика железная, правда? Эпидемия, Испания, двадцатый век — всё сходится!       Не сходилось только лечение, точнее, полное отсутствие эффективности. Я глотала собственноручно сваренные зелья, как пьяный матрос глотает ром в портовом кабаке, а толку — ноль. Лихорадка не спадала, голова была чугунной, а перед глазами то и дело плясали сначала мелкие, противные мушки, которые вскоре превратились в монструозные цветные кляксы.       Не знаю, сколько бы я ещё героически пыталась перенести эту заразу на ногах, убеждая всех вокруг, что «всё в порядке, я просто устала», если бы не Юджин.       Он ворвался ко мне в кабинет, даже не потрудившись постучать. За его спиной маячила знакомая фигура — сухонький старичок с саквояжем целителя, дон Алехандро. Юджин одним взглядом оценил мой вид (а видок, надо признать, был тот ещё: бледная, взъерошенная, с трясущимися руками, пытающаяся что-то нацарапать в блокноте), и на его лице отразилась такая гамма чувств, что я на мгновение забыла о лихорадке.       — Зеро, — сказал он ледяным тоном, от которого у меня мурашки побежали по спине, — если ты сейчас же не прекратишь страдать хернёй и не дашь себя осмотреть, я лично привяжу тебя к этой кровати.       — Юджин, это всего лишь...       — Молчать! — рявкнул он так, что старичок-целитель вздрогнул.       Целитель, осмотрев меня за пару минут (пара движений палочкой, какой-то диагностический артефакт, похожий на карманные часы, несколько ничего не значащих вопросов), вынес вердикт. Малярия. Обыкновенная, маггловская, эндемичная малярия. Лечится хинином. Через неделю буду как новенькая.       Когда он вышел, оставив меня наедине с Юджином и моим стыдом, я попыталась что-то сказать — объяснить, свести к шутке. Но чёртов Макнамара не дал мне и рта раскрыть.       Он подошёл к окну, открыл его настежь и, обернувшись ко мне, произнёс:       — Мунин!       В комнату, хлопая крыльями, влетел чёрный ворон. Устроился на спинке кресла, склонил голову набок и уставился на меня блестящими глазами-бусинками. А потом началось.       — Сеньора Салазар! — пропел он, и в его голосе было столько яда, что любая кобра посыпала бы голову пеплом от зависти и ушла в монастырь. — Какая несказанная радость лицезреть вас в добром здравии! Хотя, прошу простить мне эту вольность, вы больше похожи на оживший труп, который по ошибке забыли прикопать!       Я открыла рот, чтобы возмутиться, но эта пернатая нечисть и не думала останавливаться.       — Какая восхитительная, умопомрачительная, непроходимая глупость! Вы, сеньора, переплюнули всех известных мне идиотов! А их, уж поверьте, я повидал немало! Вы умудрились забыть о малярии! О малярии, сеньора! В Испании! Это всё равно что забыть о существовании моря, живя на побережье! Или о том, что небо голубое! Вы — уникум! Вы — феномен! Вы должны быть занесены во все учебники по медицине — в раздел «Как не надо делать»!       Я перевела взгляд на Юджина, ища хоть каплю поддержки. Но тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня взглядом, в котором не было ни тени веселья. Только страх. Только что-то такое, чему я не могла подобрать названия.       — Хозяин! — продолжал ворон, заметив мою реакцию. — Сеньора Салазар, кажется, хочет что-то возразить! Но она слишком слаба! Лихорадка выжгла остатки её разума! Может, принести ей хинину? Или сразу вызвать священника для последнего причастия?       — Мунин, — голос Юджина прозвучал тихо, но ворон мгновенно умолк. — Достаточно.       Ворон каркнул что-то себе под нос (кажется, «совсем обнаглели, даже поругаться вволю не дают») и вылетел обратно в окно. А его хозяин всё смотрел на меня.       И я увидела в его взгляде то, от чего моё сердце пропустило удар.       Я помнила абсолютно разные взгляды в арсенале Юджина. Весёлые, когда он делился очередной безумной технической идеей. Гневные, когда речь заходила о политике или о том, что кто-то посмел обидеть Тома. Ироничные, когда он подтрунивал над Тариком или спорил с Геллертом. Спокойные, почти ледяные, когда он работал. Но то, что я увидела сейчас, было совсем другим.       В его зелёных глазах плескался самый настоящий, неподдельный, хтонический страх. Страх потери. Страх, который я слишком хорошо знала, потому что сама испытывала его каждый день, глядя на сына.       Мне показалось? Я попыталась прогнать эту мысль, списать на лихорадку и больное воображение. Но мысль, подлая и упрямая, не уходила. Французский философ Фрэнсис Бэкон когда-то сказал: «Надежда — хороший завтрак, но плохой ужин». И он был тысячу раз прав. Нельзя. Невозможно. Не сейчас. Не со мной. Не с ним. У меня просто глюки от жара. Просто показалось.       Я закрыла глаза, проваливаясь в спасительный, дарованный лекарством сон, и последнее, что я почувствовала — это то, как чья-то рука осторожно, почти невесомо коснулась моей щеки. Или мне и это приснилось?

***

      Юджин переступил порог Женералитата с тем особым выражением лица, от которого скрипел зубами даже Жиль де Рэ, а вояки поскромнее разбегались в разные стороны, как тараканы. Макнамару такое положение дел полностью устраивало, тратить время на расшаркивания и бюрократическую ересь решительно не хотелось. Он был предельно собран, чертовски зол и готов решать проблемы с той же эффективностью, с какой его ракеты превращали в пыль вражеские позиции.       — Догадываюсь, зачем я вам понадобился, — кивнул он, входя в кабинет и даже не здороваясь. — Но выслушаю приличия ради.       Алькальды переглянулись. Вид у обоих был такой, словно им одновременно предстояло сообщить о смерти любимой тётушки и визит к дантисту.       — Юджин, — начал Хайме Альварес, — у нас проблема. Точнее, задача. Точнее…       — Ближе к делу, — отрезал Макнамара, опускаясь в кресло.       Родриго хмыкнул и развернул на столе карту Киева.       — Нужно вытащить из СССР жену нашего нового пилота. Марию Нестеренко. И чем быстрее, тем лучше.       Юджин бросил взгляд на карту, и его лицо окаменело.       — Киев. Очаровательно, — саркастично бросил он. — Вы хоть понимаете, что там сейчас творится?       — Именно поэтому мы и вызвали тебя, — Хайме посмотрел ему прямо в глаза. — Ты единственный, кроме доньи Серпины, кто владеет и русским, и украинским.       — Это ещё не всё, — произнёс алькальд. — Порталы. Красные маги накрывают их с завидным постоянством. Нам нужен не просто портал, Юджин. Нам нужен нормальный портал. Такой, который можно надёжно спрятать, который выдержит любые помехи и который не развалится через пять минут после активации. Не та времянка, которой тебе предстоит воспользоваться, чтобы попасть туда.       Юджин откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Перед его мысленным взором пронеслись страницы книг из фамильной библиотеки Салазаров — той самой, что стараниями одной неугомонной леди пополнилась сотнями томов на всех возможных языках. Русский, украинский, польский, грёбаный санскрит и, прости господи, такая экзотика, как науатль… Зеро. Будучи одержима жаждой знаний, тащила в дом всё, до чего могли дотянуться её загребущие руки. И он, как верный друг и соратник, прошёл через эту библиотеку вслед за ней. Просто потому, что язык — это инструмент. А инструментов у хорошего мастера должно быть много.       — Языки — это не проблема, — сказал он наконец. — Порталы тоже.       Он открыл глаза и обвёл собравшихся таким взглядом, что оба алькальда невольно выпрямились в креслах.       — Но есть одно условие, — произнёс он ледяным тоном. — Зеро не должна знать. Ни слова. Ни полслова. Ни единого, мать его, намёка.       — Но, Юджин, — начал было Хайме, — донья Серпина — глава рода Салазаров, она имеет право…       — Она имеет право лежать в постели и выздоравливать! — отрезал Макнамара. — У неё малярия, если вы забыли. Она едва на ногах стоит. И если эта своенравная леди хоть краем уха узнает, что я отправляюсь в Киев…       Он сделал паузу.       — Да даже будь она в добром здравии, — продолжил он тише, — я бы ни за какие коврижки не стал бы рисковать ею. А если бы она решила всё же попытаться увязаться за мной… — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Я бы посадил её под замок. И плевать, что она потом со мной сделает.       За столом снова повисла тишина. Нарушил её Родриго:       — Ты ведь понимаешь, что она нам за это устроит? Когда узнает?       — Если узнает.

***

      Портал выбросил его на окраине Гостомеля.       Юджин едва успел удержать равновесие — всё-таки времянка, собранная на скорую руку, не отличалась плавностью хода. В ушах ещё звенело, перед глазами плясали остаточные сполохи.       Он огляделся. С запада к посёлку подходила песчаная дорога, разбитая телегами до состояния стиральной доски — после недавнего дождя она превратилась в вязкую колею, в которой увяз бы и автомобиль, и телега, и танк. Вдоль улиц жались к земле низкие белёные хаты-мазанки с маленькими, подслеповатыми окнами. Где соломенные, где уже жестяные крыши серебрились в скупом майском солнце. Между дворами тянулись плетни, торчали колодезные журавли, склоняли ветви яблони и вишни — они ещё цвели, но цвет был какой-то редкий, неуверенный, словно деревья сомневались, стоит ли тратить силы.       В центре, куда он направился первым делом, было чуть оживлённее. Почта — приземистое здание с облупленной вывеской. Несколько кирпичных домов дореволюционной постройки, глядевших на мир пустыми глазницами окон. Базарная площадь, где раньше, должно быть, шумели крестьяне из окрестных хуторов. Сейчас там было пусто. Только ветер гонял пыль да одинокая собака рылась в куче мусора, не обращая на Юджина никакого внимания.       На площади его ждали.       Делегация — человек десять, не меньше. Юджин почувствовал их магию раньше, чем увидел лица. Мощные очаги, сильные, закалённые — с такими резервами в Британии шли в аврорат. Но здесь… здесь они выглядели так, словно не ели неделю. Измождённые, бледные, с тёмными кругами под глазами. Одежда висела мешками на исхудавших фигурах. Но взгляды — цепкие, внимательные, готовые ко всему.       — Доброго дня, — произнёс Юджин по-украински, и его голос прозвучал чуть хрипло — сказывалось напряжение настройки портала. — Я з Барселони. Мені потрібна Марія Нестеренко.       Но ответа не последовало.       — Патруль! — выдохнул кто-то из молодых, и площадь мгновенно пришла в движение.       Пять человек в знакомой форме НКВД появились из-за угла почты. Шли уверенно, цепко оглядывая улицу — явно что-то почуяли. Возможно, всплеск магии от портала. Возможно, донесли «доброжелатели» из местных. А может, просто патрулировали по расписанию — в тридцать третьем патрули были везде.       Юджин ещё не успел выхватить палочку, как его буквально сдёрнули с места. Чья-то крепкая рука ухватила за шиворот и втащила в ближайшую калитку, за плетень, под прикрытие маскировочных чар, накинутых на низенькую хату с жестяной крышей.       — Сиди тихо, пане, — прошептал молодой парень, почти мальчишка, с выгоревшими на солнце волосами и отчаянно-голубыми глазами. — Дід Опанас зараз усе владнає.       «Дід Опанас» и не думал прятаться. Он, наоборот, вышел навстречу патрулю, шаркая ногами и опираясь на клюку. Весь его вид — сгорбленная спина, подслеповатый прищур, беззубый рот — кричал о том, что перед чекистами безобидный сельский дед, у которого и мыслей-то в голове нет, кроме как о погоде.       — Здоровенькі були, товариші! — прошамкал он на суржике, широко улыбаясь. — Чого це ви до нас завітали? Чи, може, почули щось? Та то воно так, буває. Друг мій із Житомиру приїхав! Трансгресія, знаєте, справа така — грюкає трохи. Вибачайте, якщо потривожили!       Старший патруля — лейтенант с тяжёлым, не предвещавшим ничего хорошего взглядом — недоверчиво сощурился:       — Какой ещё друг? Из какого Житомира? Дед, ты чего мелешь?       — Так пролетарі ж усіх країн, єднайтеся! — дед Опанас всплеснул руками с таким искренним воодушевлением, что даже Юджин, наблюдавший из укрытия, на мгновение поверил. — От ми й єднаємося! А чари ваші, товаришу, спрацювали не на того — то в мене настоянка особлива, для здоров'я. Її тільки в спеціальному артефакті й тримати, бо скисне. Ось він, артефакт!       Он вытащил из-за пазухи какую-то глиняную баклажку, заткнутую тряпичной пробкой, и потряс ею перед носом у лейтенанта.       Чекист брезгливо поморщился:       — Взять его. И обыскать дома.       Двое патрульных шагнули вперёд и грубо скрутили деда. Тот даже не сопротивлялся, только продолжал что-то причитать насчёт «настоянки» и «здоров'я».       И в этот момент украинские маги ударили.       Юджин, видавший на своём веку немало боевых операций, мысленно присвистнул. Это была не магия. Это была работа профессионалов — слаженная, чёткая, с брутальной эффективностью спецназа. Ни одного заклинания. Ни одной вспышки. Только точные, выверенные удары — и через три секунды все пятеро чекистов лежали на земле без сознания. Деда Опанаса уже освобождали от верёвок, и он, кряхтя, потирал запястья.       Юджин вышел из укрытия и одобрительно кивнул. Он мысленно похвалил себя за предусмотрительность. Перед тем как отправиться в Украину, он стащил у Зеро — разумеется, без спроса — целый флакон крайне интересного зелья. Это был побочный продукт, получившийся в результате её многомесячных экспериментов по созданию лекарства от ликантропии. Лекарства, которое она таки создала, спася от проклятия сына дона Хайме, молодого Анхеля. Но в процессе синтеза образовалось и это вещество — чрезвычайно мощный стиратель памяти.       Одной капли было достаточно, чтобы начисто уничтожить несколько последних часов жизни человека. Причём уничтожить без следа, без возможности восстановления. И что самое важное — эти уничтоженные воспоминания можно было заменить любыми другими, если знать нужную технику. Конечно, Юджин не мог потягаться в ментальной магии с самой Прозерпиной, но и он кое-что мог. Особенно когда дело касалось такой тонкой, почти хирургической работы, как подмена воспоминаний.       Макнамара не стал изобретать самолёт, вложив в головы незадачливых чекистов вопиющую, банальную прозу жизни, в которую поверят и сами НКВДшники, и их начальство. Они просто нажрались. Беспробудно, по-свински, по случаю какого-то мифического дня рождения. И именно из-за этого их якобы и приложило такой головной болью. Пьянка, как и разбой, была для них делом привычным. За такое, конечно, по головке не погладят, но и не расстреляют. Скорее, просто посадят на гауптвахту.       Он повернулся к стоявшему рядом дедуле и спросил на чистейшем украинском, которому научился за считанные недели благодаря библиотеке Зеро и собственной безудержной жажде знаний:       — Ну, що, діду? Показуйте дорогу. І розповідайте, що тут у вас коїться.       Юджин кивнул и, сам того не замечая, коснулся внутреннего кармана пиджака — туда, где лежала карта Дрейка. Ему вдруг мучительно захотелось написать Зеро. Просто узнать, как она. Просто сказать, что всё в порядке. Но он не мог. Не имел права. Пока — не мог.       Оставалось только ждать.       Юджин знал о Голодоморе.       Знал из прессы — той, что доходила до Каталонии окружными путями, через третьи руки, с купюрами и пометками «не для печати». Знал из слухов, которыми делились шёпотом в портовых тавернах Барселоны. Знал из донесений, которые Родриго получал от своей агентурной сети — скупых, сухих, но от этого не менее страшных.       Но одно дело — знать. И совсем другое — видеть своими глазами.       Они вышли затемно. Местный маг, вызвавшийся сопровождать Юджина до Киева, представился просто: «Олекса». Молодой — лет двадцать пять, не больше. Худой, как щепка, с заострившимися скулами и тем особым, затравленным блеском в глазах, который появляется у людей, слишком долго живущих в страхе. Но держался он уверенно и двигался по городу с ловкостью человека, знающего каждый закуток.       До Киева добрались на стареньком грузовике, который Олекса «одолжил» у каких-то знакомых. Дорога была пуста, если не считать редких телег да одиноких фигур, бредущих по обочинам неизвестно куда и неизвестно зачем. Юджин смотрел на них и молчал. Украинец тоже молчал. Слова здесь были не нужны.       Первое, что бросилось в глаза уже в городе, — люди.       Большинство выглядело так, словно их только что вытащили из лагеря для военнопленных. Измождённые, с серыми, осунувшимися лицами, на которых кожа обтягивала череп так плотно, что, казалось, вот-вот порвётся. Одежда висела мешками. Глаза — пустые, стеклянные, устремлённые куда-то внутрь себя. Люди не шли — они передвигались, как сомнамбулы, медленно и неуверенно, словно каждый шаг давался им ценой неимоверных усилий. Некоторые сидели прямо на земле, прислонившись к стенам домов, и было непонятно, живы они ещё или уже нет.       Второе, что заметил Юджин, — силовики.       Их было много. Очень много. Милиция патрулировала улицы почти в открытую, не особо скрываясь. То и дело проводились рейды — особенно в районе рынков и вокзалов, где скапливались голодающие, пришедшие из сёл в надежде найти хоть какую-то еду. Их вытесняли, выгоняли, заталкивали в грузовики и увозили прочь из города. Куда — Макнамара предпочёл не спрашивать.       Но настоящей проблемой были не милиционеры в форме. Настоящей проблемой были чекисты в штатском. Их Юджин вычислял по особым приметам, которые когда-то, в другой жизни, выучил назубок: специфическая манера держаться, цепкий взгляд, которым они обшаривали прохожих, едва заметная выпуклость под пиджаком — кобура. Они сливались с толпой, но не принадлежали ей. Они были здесь чужими. И их было очень много — гораздо больше, чем можно было бы ожидать даже от тоталитарного государства.       Плюс информаторы. Олекса, понизив голос, объяснил, что доверять нельзя никому. Сосед мог донести на соседа. Жена — на мужа. Ребёнок — на родителей. Люди были запуганы до такой степени, что боялись собственной тени. Они говорили тихо, оглядываясь по сторонам. Они не обсуждали власть, не обсуждали ситуацию в стране, не обсуждали ничего, что могло бы привлечь внимание. Киев тридцать третьего года был городом, где даже у стен были уши. И эти уши принадлежали НКВД.       Люди распродавали последнее. На импровизированных развалах, которые возникали то тут, то там, можно было увидеть всё: от фамильного серебра до детских игрушек. Продавали одежду, обувь, книги, посуду. Продавали за бесценок. За кусок хлеба. За горсть крупы. За глоток молока для ребёнка.       А в центре города всё было иначе.       Здесь царила иллюзия нормальности. Ходили трамваи — чистенькие, выкрашенные в красный цвет, они звенели на перекрёстках, перевозя пассажиров, которые старались не смотреть по сторонам. Работали кинотеатры — на афишах мелькали названия фильмов, о которых Юджин никогда не слышал. Магазины, кафе, рестораны — всё было открыто, всё функционировало. Повсюду висели агитационные плакаты, прославлявшие партию, великого Сталина и счастливую советскую жизнь. Яркие, кричащие, они смотрели на город с глумливым оптимизмом, совершенно не соответствовавшим тому, что творилось в каких-то двух кварталах отсюда.       — Ціни, — тихо произнёс Олекса, когда они проходили мимо одного из таких магазинов.       Юджин взглянул на витрину и замер.       Цены были астрономическими буквально на всё. На хлеб, на молоко, на мясо. Таких цен не было даже в Лондоне в разгар Великой депрессии. Это были не просто высокие цены. Это были цены, которые кричали громче любых газет: здесь происходит не локальный кризис, не временные трудности. Здесь происходит системное, организованное, спланированное уничтожение людей. Государство не просто не боролось с голодом — оно его создавало и поддерживало.       — Нам потрібен інший портал, — произнёс Юджин, когда они остановились в подворотне, подальше от чужих глаз. — Не лайно на одну людину. Транспортний. Такий, що витримає і людей, і вантаж.       Остап удивлённо поднял бровь:       — Вантаж? Який?       — Їжа, — коротко ответил Юджин. — У Барселоні війна, але риби там вистачає. І хліба теж. Якщо ми можемо вивезти людей, ми можемо і привезти те, що їм потрібно.       Он не знал, что скажет Зеро, когда узнает о его самодеятельности. Не знал, одобрит ли Родриго эту операцию. Но он знал одно: он не мог просто так взять и уехать отсюда, сделав вид, что не видел этих лиц, этих глаз, этих людей, распродающих последнее. Он не мог закрыть на это глаза.       И он сделает всё, чтобы помочь. Даже если для этого придётся построить чёртов транспортный портал прямо под носом у НКВД.       За Марией Нестеренко решено было для начала проследить. Юджин, наученный горьким опытом британского подполья, знал: за кадровым военным, чей муж внезапно «погиб» при загадочных обстоятельствах, а на деле перешёл на сторону врага, почти наверняка должен быть хвост. НКВД не верило никому, а жёнам таких вот «пропавших» — в особенности. Поэтому, прежде чем выходить на контакт, следовало убедиться, что за женщиной не следят.       Для этой задачи Олекса выделил одного из своих людей — молодого, вертлявого паренька по имени Тарас. У Тараса было два неоспоримых достоинства. Первое — его анимагическая форма. Он превращался в шустрого, взъерошенного воробья. Второе — полное отсутствие актёрского тщеславия. Парень не гнушался вести себя как типичный представитель воробьиного племени: мог демонстративно искупаться в пыли, нагло украсть крошку хлеба из-под клюва у голубя, затеять драку с пернатыми сородичами и вообще изображать из себя самую обыкновенную, ничем не примечательную птаху. Даже опытные маги НКВД, натасканные на поиск анимагов, в жизни не заподозрили бы в этом нахальном, чирикающем комочке перьев волшебника.       Пока Тарас, превратившись в воробья, отправился на разведку, Олекса повёл Юджина к месту, которое, по его словам, идеально подходило для создания портала. Место это называлось Зелёный театр, и, как вскоре убедился Макнамара, название было обманчивым.       Зелёный театр — так местные называли это место. Хотя ни зелени, ни театра в привычном понимании здесь не было. Перед ним, уступами спускаясь по склону, громоздились старые кирпичные стены — массивные, грубые, крытые потрескавшейся штукатуркой. Это были не декорации и не парк, а огромные подпорные сооружения, оставшиеся от старых крепостных укреплений. Когда-то, века назад, здесь держали оборону. Теперь здесь царили тишина и запустение.       Сверху ещё доносились звуки города: трамвайный звон, редкие автомобильные гудки, далёкое радио из открытого окна — бодрый марш, прерываемый пафосным голосом диктора. Но чем ниже по склону он спускался, тем тише становилось вокруг. Город отступал, сжимался, пока не исчез вовсе, оставив только шум ветра в кронах старых акаций да хруст гравия под ногами.       Людей здесь почти не было. Только однажды навстречу попался какой-то рабочий — усталый, в запылённой спецовке, с узелком в руке. Он спешил домой, даже не взглянув на Юджина. И всё. Больше никого.       Юджин поёжился. Несмотря на позднюю весну, здесь, внизу, чувствовался почти зимний холод. Сырой, пробирающий до костей, он сочился из старых кирпичных стен, из замшелых камней, из самой земли. Словно это место хранило память о всех зимах, что пережило за свою долгую историю.       Он оценил иронию. Сверху, буквально над головой, в каких-то нескольких сотнях метров, располагались Липки — престижный район, где окопались партийные бонзы и чекистское начальство. Там были тепло, свет и иллюзия нормальной жизни. Но Зелёный театр их не интересовал. Им было плевать на старые руины, на древнюю магию, на историю, которой дышали эти стены. Плевать — и слава Мерлину.       Хотя подгадить они всё же успели.       Юджин прикрыл глаза и переключил восприятие, сканируя пространство. Магическая архитектура этого места была старой. Очень старой. Возможно, даже старше, чем родовой особняк Салазаров. Она была повреждена — изрядно, варварски, беспощадно. Но она всё ещё дышала. Всё ещё работала. А поверх неё, как грубая заплатка на старинном гобелене, был «наклеен» следящий контур.       Он присмотрелся внимательнее. Простой, рабочий и чертовски эффективный. Красные маги не стали заморачиваться: они просто наложили своё заклинание поверх древней структуры, как наклеивают агитплакат на старую кирпичную кладку. Контур был грубым, топорным, но работал стабильно. И тянулся далеко — Юджин проследил его мысленным взором на сотни метров, до самого выхода на поверхность.       — Значит, вот как они засекают порталы, — пробормотал он себе под нос. — Интересно.       Да, идея была проста и оттого гениальна. Любой несанкционированный портал, активированный в зоне действия контура, мгновенно фиксировался. Сигнал уходил наверх, в Липки, и уже через несколько минут на место прибывал патруль. Вот почему украинские маги не могли работать в Киеве: их порталы засекали почти мгновенно.       Но на большее такая топорная работа не тянула.       Контур был примитивен. Он не различал оттенков магии, не анализировал структуру заклинаний, не умел адаптироваться. Он просто висел поверх старой архитектуры, как чужеродный паразит. И это давало Юджину возможность.       Работать придётся осторожно. Очень осторожно. Нужно вплести портал в старую структуру, не повредив сигнальный контур. Чтобы он не просто не сработал — чтобы он сам подтвердил: здесь всё чисто, тревога ложная, никакой несанкционированной магии не зафиксировано. А заодно — если получится — восстановить старую структуру. Хотя бы частично. Хотя бы настолько, чтобы она снова начала дышать.       Он достал палочку и принялся за работу.       Время текло незаметно. Юджин чертил руны, вплетал заклинания в древнюю кладку, распутывал узлы старой магии, как терпеливый археолог, восстанавливающий рассыпавшуюся мозаику. Сигнальный контур висел над ним, незримый, но ощутимый — как дамоклов меч. Одно неверное движение — и он сработает. Одна ошибка — и сюда сбегутся все чекисты Киева.       Но Юджин не ошибался. Он вообще редко ошибался в таких вещах.       И всё же мысли его то и дело возвращались к ней.       Интересно, что бы она сказала, если бы узнала, куда он сунулся? Наверное, для начала обругала бы его последними словами. Потом, уже спокойнее, потребовала бы подробного отчёта. А потом, возможно, посмотрела бы на него тем своим долгим, изучающим взглядом, от которого у него каждый раз перехватывало дыхание.       Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Не время. Не место. И, наверное, не случай.       В этот момент сверху, откуда-то со стороны Липок, послышался шум. Юджин напрягся, но почти сразу расслабился: это был всего лишь ветер, качнувший ветви старого каштана. Он усмехнулся собственным нервам и вновь склонился над работой.       Где-то там, наверху, ничего не подозревающая партийная элита наслаждалась вечерним покоем. А здесь, внизу, в двух шагах от них, архитектор магии плёл свою самую опасную и самую амбициозную сеть. И если всё получится, то уже скоро эти стены увидят то, чего красные боялись больше всего: магию, над которой они не властны.

***

      В тот день Марию Нестеренко снова задержали на работе. В который раз за последние три недели. Начштаба, больше партиец, чем военный — с вечно прищуренными глазами и неприятной, понимающей ухмылкой, попросил её задержаться для «сверки отчётности». Отчётность была в полном порядке — Мария знала это точно, поскольку сама же её и составляла, — но спорить не стала. Спорить с начальством в Киеве было не просто бесполезно, а откровенно опасно.       Она сидела в полупустом штабе, перебирая одни и те же бумаги, и чувствовала, как внутри закипает бессильная ярость. Она знала, что происходит. Она поняла это ещё после третьего такого задержания. Её квартиру обыскивали. Осторожно, почти ювелирно, так, чтобы хозяйка не заметила ничего. Но Мария Нестеренко, будучи и сама военной, никогда не была дурой. Она замечала разницу в мелочах. Чуть сдвинутая занавеска. Книга, стоявшая не под тем углом. Фотография на комоде, повёрнутая на миллиметр иначе, чем она её оставляла.       И каждый раз, когда её задерживали под любым благовидным предлогом, в квартире появлялась какая-то мелкая, почти незаметная перемена. Чекисты работали профессионально, этого у них было не отнять. Но и она была не лыком шита.       От Павла не было вестей с самой его отправки в Испанию. Это было логично: у военного лётчика на секретной миссии и вовсе не было возможности писать домой. Но женщина интуитивно чувствовало неладное. Что-то случилось. Что-то, о чём ей не говорят. И эти обыски, эти задержания были как-то с этим связаны.       В тот вечер она возвращалась домой особенно поздно. Сумерки уже сгустились, и уличные фонари, тусклые и редкие, едва разгоняли мрак. Она поднялась на свой этаж, устало перебирая в голове события дня, и, открыв дверь, щёлкнула выключателем.       Свет вспыхнул, и Мария застыла на пороге, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в пятки.       Прямо в коридоре, прислонившись плечом к стене, стоял совершенно незнакомый мужчина. Высокий, темноволосый, с острыми, словно вырезанными из камня чертами лица. Его зелёные глаза смотрели на неё спокойно, почти устало. Он не делал резких движений, не угрожал, не направлял на неё оружие. Просто стоял и ждал. От шока у Марии пропал голос. Она открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Единственной мыслью было: «Вот и всё: за мной пришли».       — Мария Петровна, — произнёс незнакомец, и его голос, низкий и ровный, прозвучал на чистейшем русском языке, лишь с лёгким, едва уловимым акцентом, который она не смогла опознать. — Не пугайтесь. Я не из НКВД. У меня письмо от вашего мужа.       Письмо. От Павла. Эти слова пробились сквозь пелену ужаса, окутавшую её разум. Она машинально, словно во сне, взяла протянутый ей конверт. Её пальцы дрожали, когда она разворачивала сложенный втрое лист бумаги.       «Маша, родная моя. Если ты читаешь это, значит, я жив. Жив и здоров, и воюю, но не за тех, за кого меня отправили. Так вышло. Я не могу объяснить всего в письме, но знай: я сделал выбор. Выбор, который позволит мне смотреть тебе в глаза, когда мы встретимся. Человек, который передал тебе это письмо — мой командир и мой друг. Он вытащит тебя. Доверься ему, как доверился я. И прости меня, что так вышло. Я люблю тебя. Павел».       Мария дочитала и подняла взгляд на незнакомца. Только теперь она заставила себя по-настоящему его рассмотреть. Он был красив — это она отметила краем сознания. Но красота эта была какой-то измученной. Под глазами залегли глубокие тени, кожа была бледной до синевы, как у человека, который не видел солнца много недель. И пальцы, длинные, тонкие пальцы инженера, едва заметно дрожали.       Ему можно было дать и двадцать пять, и все пятьдесят. Возраст на этом лице стёрся, растворился, уступив место чему-то иному — то ли колоссальному опыту, то ли запредельной усталости.       — Вы... Вы кто? — прошептала она наконец.       — Это неважно, — ответил он. — Важно то, что я обещал вашему мужу вытащить вас отсюда. И я это сделаю.       Он протянул ей фотографию. Мария взяла её и застыла, забыв обо всём на свете. На снимке, сделанном явно не в студии, а где-то на военном аэродроме, стоял её муж. Живой. Целый. Он улыбался своей обычной, чуть смущённой улыбкой, которую она так любила. А рядом с ним... «Господи, что это?» — пронеслось у неё в голове. Рядом с Павлом стоял... самолёт. Но такой самолёт, каких она никогда в жизни не видела. Стремительный, хищный силуэт, острый, словно наконечник копья, нос, широкие треугольные крылья. Он был похож на пришельца из будущего, на машину, сошедшую со страниц фантастического романа.       — Это... это он? — выдохнула она, не в силах оторвать взгляд от снимка. — Он жив? И он... летает? На этом?       — Жив, — кивнул незнакомец. — И летает. Ваш муж — один из лучших пилотов, каких я видел. А машина, — он позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку, — моя работа. Так что будьте уверены: он в надёжных руках.       Мария перевела взгляд с фотографии на незнакомца и обратно. В её голове не укладывалось происходящее. Павел жив. Он перешёл на сторону врага — или, может быть, на сторону друзей? — и теперь летает на каком-то невероятном, фантастическом самолёте. А этот странный, измученный человек с лицом смертельно уставшего ангела пришёл, чтобы вытащить её из ада, в который превратился её родной город.       — Что я должна делать? — спросила она, и её голос, только что дрожавший от ужаса, теперь зазвучал твёрдо.       — Для начала — собрать вещи, — ответил он. — Только самое необходимое. То, что поместится в небольшой саквояж. И помните: никто не должен знать, что вы уходите. Ни соседи, ни сослуживцы, никто.       Мария кивнула. Она чувствовала, как внутри неё, где только что плескался ледяной страх, разгорается пламя надежды. И это пламя было горячее любого страха.

***

      Вытащить Марию из Киева оказалось не так уж и сложно — во всяком случае, куда проще, чем Юджин ожидал. Он, наученный горьким опытом, привык к тому, что любая, даже самая тщательно спланированная операция рано или поздно идёт наперекосяк. Но здесь всё прошло на удивление гладко: ни погони, ни случайного патруля, ни сработавшей не вовремя сигналки. Мария, хоть и замерла на мгновение перед мерцающей бездной портала (заставить маглу шагнуть в эту бездну оказалось задачей куда более сложной, чем все переговоры с украинскими магами вместе взятые), в итоге всё же решилась. Она шагнула вперёд, и её фигура растворилась в серебристом мареве, исчезая из обречённого на голодную смерть города.       Юджин, однако, не обольщался. Он подозревал, что дело тут не в везении и уж тем более не в безалаберности чекистов. Скорее — в своевременном и незримом вмешательстве украинских магов. Что именно они делали, он не спрашивал. Он вообще редко задавал вопросы, ответы на которые мог домыслить самостоятельно. А домыслить было несложно: где-то там, наверху, кто-то очень умело отводил глаза патрулям, путал следы, создавал ложные цели. Это была их благодарность за рабочий портал.       Когда из него впервые, тяжело скрипя колёсами по древнему камню, выплыла пара обычных деревянных телег, доверху груженных провиантом — рыбой, хлебом, овощами, — у местных магов в глазах стояли слёзы. Юджин видел это своими глазами. Видел, как старый Остап, не стесняясь, вытирал мокрые дорожки на морщинистых щеках, как молодой Тарас, давясь, глотал горячую краюху хлеба, от которой шёл пар. И оно того стоило. Ради этого стоило рисковать.       Но у всего была своя цена.       Сам Юджин чувствовал себя хуже некуда. Голова трещала так, будто в неё кто-то засунул взбесившегося дракона. Перед глазами всё плыло, и он уже с трудом различал лица стоявших рядом людей. Руки не просто дрожали — он их почти не чувствовал. Пальцы, привыкшие к тончайшей работе с магическими контурами, превратились в чужие, непослушные отростки. Нет, он знал, что работа с такой структурой сложна. Архитектура магии такого уровня вообще не предназначалась для одного человека. Она создавалась под команду — минимум из трёх, а лучше из пяти опытных мастеров, работающих синхронно. Но он не ограничился одним порталом. Он полез глубже, туда, где старые, полуистлевшие нити древних защитных систем ещё теплились под слоем вековой пыли. Он восстановил их. Он даже сумел активировать древних стражей этих подземных залов — тех самых, что спали здесь со времён Речи Посполитой, а может, и раньше. И он был готов к последствиям. Знал, что заплатит. Знал — и всё равно сделал.       Он полез туда, где обычно работала целая команда, и сделал это сознательно, хотя мог ограничиться меньшим. Просто портал для беженцев и грузов — и хватило бы. Но он, словно одержимый, плёл и плёл заклинания, пока не почувствовал, что магия, бурлящая в его жилах, начинает пожирать его самого. Он и хотел, и не хотел возвращаться. Хотел — чтобы снова увидеть Зеро. Чтобы услышать её голос, пусть даже она будет бранить его последними словами. Чтобы увидеть, как она хмурится, когда сердится, и как уголки её губ едва заметно подрагивают, когда она пытается скрыть улыбку. Не хотел — чтобы ничего не чувствовать. Потому что чувства, переполнявшие его в последние месяцы, стали невыносимы. Эта женщина, эта невыносимая, гениальная, бесстрашная и бесконечно упрямая женщина, которую он знал как Прозерпину Салазар, а когда-то знал как Меропу Гонт, прочно обосновалась в его мыслях. И это было больно. Намного больнее, чем истощение. Уж лучше сдохнуть, чем заживо вариться в собственных чувствах, не имея ни малейшей надежды на взаимность.       В Барселоне он оказался почти без сознания. Портал, созданный его же руками, послушно выплюнул его в знакомом холле особняка Салазаров. Он ещё успел заметить, как к нему бросились чьи-то фигуры, но лица расплывались, словно под водой. Последнее, что он увидел, прежде чем темнота окончательно поглотила его, были глаза. Огромные, карие, полные не гнева и не ярости, а самого настоящего, животного, леденящего душу ужаса. Глаза Зеро.       «Испугалась, — успел подумать он с какой-то отстранённой, горькой нежностью. — Значит, не всё равно».       И провалился в черноту.

***

      Я теперь точно знаю, что такое малярия.       Чертовски скверная штука, доложу я вам. Особенно бесила цикличность. Я-то, наивная дура, надеялась, что после озноба и жара наступит хоть какое-то подобие функциональности. Что я смогу хотя бы сидеть в постели и читать. Или писать письма. Или хотя бы держать глаза открытыми больше пяти минут.       Да как бы не так!       После того, как лихорадка отпускала, накрывала такая жуткая, всепоглощающая слабость, что я не могла подняться сама. Буквально. Ни руки, ни ноги не слушались. Я лежала, беспомощная, как новорождённый котёнок, и ненавидела каждый дюйм своего предательского тела. Герпий, свернувшийся кольцами на соседней подушке, только вздыхал и качал треугольной головой.       Но когда меня немного отпустило — по-настоящему отпустило, настолько, что я смогла сесть и даже пройтись по комнате, не хватаясь за стены, — я почувствовала неладное.       Я не могла обнаружить Юджина.       Магия моего особняка, эти древние охранные чары, вплетённые в каждый камень, в каждую балку, в каждый гвоздь, позволяли мне чувствовать каждого, кто находился под моей крышей. Это было моё убежище, моя крепость, и я привыкла ощущать её как продолжение собственного тела.       Но сейчас, сколько бы я ни вслушивалась в магическую сеть особняка, я не могла найти Юджина. Его не было. Вообще. Словно он исчез с лица земли.       И, что самое подозрительное, меня тщательно избегал Сальвадор.       Мой дуэнде, обычно совавший свой любопытный нос во все дела, теперь куда-то запропастился. На мой зов не явился. На мои вопросы — даже мысленные — не отвечал. Я чувствовала его присутствие где-то на периферии, но он старательно делал вид, что страшно занят.       Вот тогда я и поняла: что-то случилось.       Правду я вытрясла из Тарика. Он, к его чести, особо запираться не стал. То ли понял, что врать мне бесполезно — всё равно узнаю. То ли сам был не в восторге от того, что ему пришлось скрывать. Он рассказал всё: и про Киев, и про портал, и про то, что Юджин категорически запретил мне сообщать, пока я не поправлюсь.       Я слушала его и чувствовала, как внутри всё холодеет.       Киев. Я знала историю — в прошлой жизни, в прошлом мире. Я знала, что там творится. Это было не то место, куда вообще был смысл соваться. Ни магу, ни маглу, никому. А он... он пошёл туда. Один.       К чему этот ненужный героизм?!       Я не помнила, как дышала в тот момент. Кажется, даже забыла, как это делается. Воздух застрял где-то в горле, сердце колотилось где-то в ушах, и я сидела, глядя в одну точку, пытаясь осознать услышанное. Тарик что-то говорил — кажется, успокаивал, убеждал, что Юджин не может не справиться, — но я его почти не слышала.       Я знала, что если сейчас начну думать об этом, то просто сойду с ума. Поэтому я сделала то, что делала всегда в таких ситуациях. Я ушла в работу.       В конце концов, у меня был отличный повод. Проклятый плазмодий сам себя не изучит. Да, лекарство от малярии существовало — тот самый хинин, которым меня пичкал целитель. Но вот эффективной профилактики не существовало даже в моём прошлом воплощении — двадцать первый век, антибиотики, вакцины, торжество доказательной медицины, а малярию так и не победили. Чем не повод?       Я работала до изнеможения. До того состояния, когда мысли наконец затихали, сменяясь тупой, монотонной сосредоточенностью на формулах, ингредиентах, пропорциях. Я выматывала себя до предела — только бы доползти до кровати и отрубиться без сновидений.       Вот только это не особо помогало.       Я действовала на рефлексах. Или на автомате — по заученной программе, как бездушный механизм. Что-то смешать, что-то нагреть, что-то записать. Повторить. Снова и снова. Я почти не спала, почти не ела, почти не разговаривала. Я просто функционировала, ожидая новостей. Ожидая сигнала. Ожидая хоть чего-нибудь, что скажет мне: он жив.       А потом — сигнал об активации портала.       Я сорвалась с места и помчалась вниз, не чуя под собой ног. Я ожидала увидеть всё, что угодно — хоть роту вооружённых до зубов головорезов НКВД, ворвавшихся в мой дом, хоть самого Сталина с волшебной палочкой. Я была готова драться, убивать, рвать голыми руками.       Но когда я влетела в холл и увидела его...       Он был почти без сознания. Бледный, как сама смерть. Его руки — те самые руки, которые могли собрать и ракету, и сверхзвуковой самолёт, — висели безжизненными плетьми. Под глазами залегли такие тени, что он был похож на покойника. Мне показалось, что он не дышит.       Я не помню, как оказалась в медблоке. Не помню, как вызвала помощь. Я вообще мало что помню из того, что было дальше, потому что в моей голове билась только одна мысль: он умирает. Он умирает, а я ничего не могу сделать.  Я с убийственной ясностью осознала то, что читала ещё в прошлой жизни: хирургам категорически, под страхом смерти, запрещено оперировать близких. И на это были причины, которых мне хватило с избытком: мои руки тряслись, глаза застилали слёзы, сердце колотилось так, что я не слышала собственных мыслей.       И тогда я сделала единственное, что могла.       Одним махом ахнула целый пузырёк с экспериментальным зельем. Я создавала его для работы на передовой, где каждая секунда может стоить жизни; оно должно было успокоить меня до состояния бездушной машины, начисто вырубить все эмоции. Я его пока не тестировала in vivo, о побочных эффектах не имела ни малейшего представления. Но мне было плевать. Мне нужно было спасти его.       Помощь подоспела быстро — Изабелла, ещё пара человек из госпиталя. Мы работали несколько часов кряду, и за это время я не проронила ни слова, не пролила ни слезинки, не дрогнула ни единым мускулом. Я была идеальной машиной. Я была тем, кем нужно было быть.       Назавтра эмоции вернулись.       Да так, что я готова была лезть на стенку. Эта штука, словно в отместку за то, что заглушила эмоции к чёртовой матери, спустя сутки вывела мои чувства на абсолютный, запредельный, невозможный максимум. Меня швыряло из гнева в страх, из страха в эйфорию, из эйфории в отчаяние. Я не контролировала себя. Я не контролировала ничего. Я была как оголённый нерв — дёргающийся, болезненный, реагирующий на малейшее прикосновение.       И в таком состоянии я кинулась к Юджину.       Он уже пришёл в себя. Сидел в постели, бледный, осунувшийся, но живой. Определённо живой. И когда я увидела его — такого уставшего, такого измученного, но всё ещё целого, — что-то во мне сломалось.       Я принялась распекать его. За самовольство. За инсульт. За то, что он, идиот такой, полез в самое пекло, даже не предупредив меня. За то, что заставил меня волноваться. За то, что чуть не умер. Слова сыпались из меня градом, бессвязные, сбивчивые, злые. Я говорила и говорила, не в силах остановиться, и с каждым словом мой голос дрожал всё сильнее.       А потом я понесла какую-то откровенную чепуху. Что-то о том, что не смогу без него. Что-то о том, что он — единственный... Что-то о том, что я...       Я не помню, что именно я говорила. Но судя по тому, как изменилось его лицо — как расширились его зелёные глаза, как приоткрылись губы, как он вдруг замер, забыв, кажется, дышать, — я явно наболтала лишнего.       Кое-как заставив себя не разреветься прямо там, я резко развернулась, собираясь сбежать. Запереться в лаборатории и сделать вид, что ничего этого не было.       Но мне не дали.       Физически.       Меня просто сгребли в охапку. Сильные руки, которые ещё вчера были безжизненными, обхватили меня за талию и притянули обратно. Я упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуться, но он держал крепко.       — Зеро, — произнёс он хрипло, и от звука его голоса у меня подкосились ноги. — Тихо. Успокойся.       — Пусти! — я дёрнулась, но он не разжал рук.       — Не пущу, — ответил он спокойно, и в его голосе прозвучала такая уверенность, такая несокрушимая, непробиваемая убеждённость, что я замерла. — Ты можешь орать на меня сколько угодно. Можешь обозвать идиотом. Можешь даже попытаться меня проклясть. Но сначала выслушай.       Я затихла, всё ещё дрожа, но уже не пытаясь вырваться.       — Зеро, — сказал он. Тихо. Отчётливо. — Я люблю тебя.       Мне показалось, что я ослышалась.       Нет. Не показалось. Потому что он повторил — уверенно, твёрдо, глядя мне прямо в глаза:       — Я люблю тебя. И если ты сейчас снова попытаешься сбежать, я поймаю тебя и скажу это ещё раз. И ещё. И ещё. Пока ты наконец не поверишь.       А потом он наклонился и поцеловал меня.       Легко. Почти невесомо. Так, словно спрашивал разрешения. Словно всё ещё сомневался, имел ли право. Словно я была чем-то хрупким, драгоценным, что он боялся разбить.       И всё. Все мои барьеры — те самые, что я возводила годами, укрепляла, защищала, — рухнули в одно мгновение.       Остались только двое. И мы набросились друг на друга с той жадностью, с той отчаянной, голодной страстью, которая возможна только для тех, кто побывал на грани. Кто чуть не потерял друг друга. Кто слишком долго притворялся, что может жить по отдельности.       Я очень плохо помню, как мы оказались в спальне. Помню только его руки — те самые, которые ещё вчера не могли удержать палочку, — обхватившие моё лицо с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание. Помню его шёпот, снова и снова повторявший те самые три слова. Помню, как отвечала ему тем же — так же тихо, так же искренне.       А потом мир перестал существовать. Остались только он, я и бесконечная, всепоглощающая нежность, которая наконец нашла выход.