Путь домой

расти

не увядай во мне

неважно где и с кем

и когда

и я не жду в ответ

что превратится нет

в да

Эм Калинин — Реши

      Комната вибрировала кондиционером, работающим в полную мощность, и рассыпалась на блёклые пятна перед глазами Рокудаймё. В этом размеренном гипнотическом шуме постепенно растворялся жужжащий голос старой Кохару, втолковывающей «юнцу», что Учиху нужно держать в узде. Сколько ей стукнуло в этом году? Восемьдесят? Порядочные шиноби не доживают до таких лет. Если бы Даймё прислушивался к кому-нибудь, кроме этих двоих, то собрания велись бы совершенно иначе. Но все прекрасно знали, что Даймё боится. Мощь Конохи росла, вместе с тем крепчало и её влияние на экономику и политику Страны Огня. А у страха глаза велики. Лопнет терпение неуверенного лорда, как перетянутая струна на сямисэне, и начнутся споры, народ воспользуется суматохой, скинет неугодную обленившуюся династию, и придётся привыкать к новому правителю, развеивать его страхи. Или, того хуже, ввязаться в новую войну, только уже против своих. Были те, кто считал, что Листу нужно отделиться и стать самостоятельным государством, но, благо, большая часть понимала, что Конохе было выгодно находиться в подчинении Страны Огня, пусть и весьма условном.       Нет, Какаши решительно не хотел допускать подобного беспорядка, он знал, чем всё может обернуться. Сейчас странно было в этом признаваться, но война с Мадарой и Акацуки стала для мира шиноби холодной кровавой зимой, без которой невозможно было наступление долгожданной оттепели. Горькая истина заключалась в том, что люди могут забыть свои мелкие распри только перед лицом огромной беды: сердца упрямых гордецов-правителей смягчились, сражавшаяся плечом к плечу с иноземцами молодёжь заводила новые порядки. Приход весны, шаг за шагом робко расцветавшей в мире шиноби, ощущался всё явственнее.       Даймё Огня всегда был трусом. И пусть, так было даже лучше. Коноха диктует свои условия, и до тех пор, пока Стране Огня и суверенитету лорда ничего не угрожает, Даймё не решится на открытое притеснение деревни. В общем-то, здесь всё было просто. Мало-мальски поддерживать надутый образ величия Даймё Огня и в мелких вопросах не спорить со старейшинами — глазами и ушами лорда. А если и спорить, то сдержанно и продуманно.       Кохару замолчала, но её слова тут же подхватил Хомура, и комната вновь задребезжала от скрипучего низкого голоса. Рокудаймё плавно кивнул в знак внимания и сдержал улыбку, вспомнив, как несладко приходилось этим двоим при Цунаде. В те времена ситуация была иная, у Хокаге был карт-бланш, на многое закрывались глаза, ибо каждый просчёт стоил жизни людей и влиял на исход мировой войны. Но времена изменились. Какаши соблюдал осторожность, тщательно взвешивал каждое слово и всегда гнул свою линию — методично, без спешки. Даже если для этого приходилось по сто раз повторять одно и то же. Вопрос Саске за эти пару лет уже встал ему костью в горле. Альянс требовал кристальной прозрачности и выдвигал порой унизительные условия, с которыми сам Учиха не всегда был согласен, старейшины упирались, полагая, что Рокудаймё слишком мягок к предателю, тыкали его, как нашкодившего котёнка, носом в необъективность его собственных действий и привязанность к ученику, твердили, что он повторяет ошибку Третьего с Орочимару.       Придя на совет, Какаши знал, что и в этот раз его не погладят по голове. Просто так отпустить виновного во всех смертных грехах «змея», да ещё и собственноручно отдать ему «главное оружие деревни и страны» — Учиху. Для них это было почти что сродни преступлению. И в этот душный августовский день претензии о несостоятельности в руководстве над делом Учиха сыпались на него одна за другой, к ним добавились и ещё более серьёзные обвинения в неспособности должным образом обеспечить признание авторитета Конохи и Страны Огня другими странами и скрытыми селениями, постепенно терявшими доверие к тактике Листа. Со слов старейшин, разумеется.       — Мы надеемся, вы осознаёте все риски, на которые идёт Коноха, господин Шестой Хокаге? — слова Кохару впились в Какаши, словно острые клыки изворотливой куницы: «Ты не смотри, что я дряхлая», — говорили её блестящие глаза, — «зубы у меня острые».       — Да, — негромко, но твёрдо ответил мужчина.       С дивана напротив старуха пристально смотрела на него своими чёрными угольками в морщинистых прорезях глаз.       Она причмокнула губами, будто попробовала его «да» на вкус. Маска очень кстати скрыла дёрнувшийся в отвращении уголок рта Какаши.       — Каковы планы Шестого Хокаге по изменению текущего положения? — проскрежетал Хомура, задрав нос.       Жёсткий взгляд его глаз, увеличенных линзами очков, медленно прошёлся по лицу Рокудаймё.       Какаши подавил тяжёлый вздох и неторопливо стал выкладывать, как гадалка — карты на стол перед неисправимыми скептиками, все аргументы, все причины и все возможные последствия его действий. Неважно, что он говорил почти то же самое, что на прошлом собрании, на позапрошлом и на многих других, только иными словами. Его уважительный тон внушал доверие, и не уступающие в твёрдости каменным изваяниям на скале Хокаге лица стариков смягчались, всё больше начиная походить на человеческие.       Когда Какаши закончил, Хомура и Кохару коротко переглянулись, веки старухи слегка качнулись.       — Ты мудрый Хокаге, сын Белого Клыка… — вздохнув, тихо заговорил Хомура.       Он замолчал и направил взгляд в сторону, за спину Какаши, где за окном простирались бескрайние леса, обнимающие стены деревни.       — Пусть будет так, — наконец произнёс он.       Старейшины и Рокудаймё одновременно поднялись со своих мест. Какаши поклонился, соблюдая протокол, Хомура и Кохару ответили тем же.       — Вы, молодёжь, слишком полагаетесь на своё сердце, но верный ли это путь — рассудит время, — перед уходом проскрипела Кохару. — Коноха и Страна Огня надеются на твоё благоразумие, Шестой, не дай чувствам ослепить себя.       Она пристально и строго посмотрела на него, будто придирчивый художник, оценивающий свою работу со стороны. Мужчина с достоинством выдержал долгий обжигающий взгляд чёрных глаз. Как только дверь за ними притворилась и стихло эхо мелких перебирающих шажков, Какаши без сил опустился на диван, откинулся на спинку, широко растянув руки по обеим сторонам, запрокинул голову и закрыл глаза, поддаваясь беспокойным мыслям под гипнотическое шуршание старого кондиционера.       Какаши больше не опаздывал. Только не на встречи с Сакурой. Да, он приходил вовремя, но всегда выжидал ещё минут двадцать-тридцать, прежде чем показаться ей. Это было из уважения, как он думал — сам же приучил свою команду к тому, что у них, как правило, было ещё минимум полчаса после наступления обозначенного времени встречи. Он знал, что она ещё не готова, оттого и опаздывал. Или же он всего-навсего боялся, что его непривычная пунктуальность вызовет подозрения и отпугнёт её. Последнее было куда ближе к правде.       А правда состояла в том, что боялся он чертовски сильно. Сакура взрослела, её облик и характер обретали черты, которые за столько лет прочно поселились в его сознании неугасимым образом — лучшим воспоминанием за всю жизнь. И он оберегал его; всё-таки Сакура для него была ещё и ученицей, Какаши зарёкся, что ни одним словом, ни единым взглядом, ни малейшим вздохом не выдаст своей самой большой тайны. И он успешно следовал этому правилу ровно до сегодняшнего вечера.       Всё пошло наперекосяк с того момента, когда она открыла дверь.       — Какаши-сенсей!       — Йо, Сакура… — собственный голос показался мужчине чужим.       Какаши обещал себе не смотреть, но не мог оторвать глаз. Он никогда не видел её такой. Униформа шиноби сменялась белым халатом, под халатом — неизменно скромное укороченное ципао с бриджами, ничего лишнего, как и полагается профессиональному шиноби, всегда готовому к экстренной ситуации. А девушку, которая стояла сейчас перед ним, смущённо придерживая шляпу тонкой рукой, он раньше будто и не встречал вовсе. Дело было не в том, что воздушное платье, открывающее острые розоватые колени, придавало её облику лёгкое романтическое настроение, и даже не в том, что одни только изгибы точёных запястий под струящимися рукавами волновали сильнее, чем самые яркие сцены «Ича-ича». Какаши не принадлежал к ряду мужчин, падких на женскую красоту. Женщин он не разделял на красивых и некрасивых, плотская сторона человеческих отношений мало его интересовала. Может быть, поэтому он так полюбил книжки Джирайи — его «красочные» истории восполняли недостаток той части жизни, из которой он выпадал. Мужчина смотрел на Сакуру и не мог насмотреться, но не потому, что её вид возбуждал его или вызывал в нём желание обладать ею, он смотрел жадно, будто видел её в последний раз и хотел сохранить этот образ в памяти в мельчайших подробностях.       — Какаши-сенсей, как прошло сегодняшнее собрание со старейшинами? — осторожно спросила Сакура, с беспокойством взглянув на мужчину.       Какаши проморгался. Он совершенно не заметил, что они уже давно вышли из дома и брели по безлюдной тропинке в тенистой роще вдоль городского сада. Не заметил, потому что всё это время не сводил глаз с Сакуры. Его бросило в жар.       — Ничего нового, пока всё под контролем, — как можно спокойнее проговорил он, в душе понадеявшись, что не выглядел как последний извращенец.       Возможно, его слова прозвучали слишком сухо, потому что Сакура только коротко кивнула и потупила взгляд, притворившись заинтересованной рассыпанными на земле шишками.       Мужчина заметил её замешательство, но не спешил натягивать разговор. Он решил — пусть всё идёт своим чередом. Сухая хвоя мягко шуршала под ногами, до заката оставалась ещё пара часов, а в тени густых крон было не так душно и пахло лесной свежестью. Какаши никогда здесь не бывал. Он искоса посмотрел на Сакуру, гадая: его ли ноги сами принесли их сюда, или это она позаботилась о том, чтобы им не докучало непрошенное внимание? В любом случае, мужчина был рад тому, что сейчас они были именно в таком месте. В последнюю их встречу вне стен резиденции каждые пять минут к ним подходили знакомые и незнакомые — поприветствовать, справиться о делах Конохи, поговорить о погоде, рассказать о своих проблемах, будто Хокаге круглые сутки только об этом и думает. Определённая известность Какаши среди шиноби и раньше доставляла ему хлопоты, однако ею он всё-таки тайно наслаждался. Титул Хокаге же на корню срубил желание появляться в общественных местах.       — Как там Саске? — меньше всего мужчина хотел говорить на эту тему, но ничего другого он не придумал: только в разговорах о нём Сакура иногда открывала свои истинные чувства.       Какаши прекрасно понимал, каково это — в одиночку выдерживать тяжесть своих мыслей, и пользовался этим знанием, чтобы лучше узнать её. И понять себя.       — Саске… — Сакура пожала плечами, — как обычно.       Какаши не увидел, но услышал, как девушка нахмурилась, он сразу разгадал эту эмоцию. В её тоне сквозила обида.       Какое-то время Сакура молчала, может быть, надеялась, что сенсей переведёт тему, или пыталась разобраться в своих мыслях, отсеивая слишком личное. В тишине рощи было отчётливо слышно, как её лёгкие набирали воздух, чтобы она могла выговориться, но в последний момент её губы смыкались, и Сакура снова начинала подбирать подходящие слова.       В конце концов она шумно вздохнула и заговорила с отчаянием в голосе:       — Я его совсем не понимаю! То есть, нет, я чувствую, что для него это всё очень важно, как и для нас. Он и правда как будто изменился, — её тон стал мягче, — но я на самом деле не понимаю, что он чувствует, о чём думает, что у него на уме. С ним совершенно невозможно разговаривать, каждый раз боишься сказать глупость! — Сакура взглянула на Какаши, ища поддержки.       Он участливо кивнул, и она взволнованно продолжила:       — Знаете, мне показалось, что за время моих командировок в Звук между нами… лёд между нами тронулся, я это точно почувствовала, — она стала говорить тише, будто сама не доверяла своим словам, — то есть, ничего такого, просто, ох… — девушка обречённо застонала, густо краснея.       Какаши, стиснув зубы, глядел прямо перед собой и почти не дышал. Лучше бы ему не слышать этого, лучше бы и вовсе ничего не спрашивать.       — Я имела в виду дружеские отношения, — на выдохе ответила Сакура и замерла, сдавшись под напором переживаний.       Какаши сделал ещё пару шагов, и только тогда остановился, уперев взгляд в пол. Он обернулся не сразу. По напряжению, отразившемуся на лице девушки, он понял, как странно это могло выглядеть со стороны. С трудом совладав с собой, мужчина ободряюще заговорил:       — Разве ты не этого хотела?       Сакура расслабилась и медленно зашагала ему навстречу, скользя взглядом по шишкам и веточкам под ногами.       — Да, но… это так тяжело. Чем больше времени я провожу с ним, тем больше осознаю, насколько он сложный человек… Наверное, я слишком много себе придумываю. Придумала вот, что мы друзья. А в последний раз он даже не стал говорить со мной, всю неделю я провела так, будто приняла обет молчания. И проводить меня он не вышел, впервые вместо него пошёл Орочимару, чтобы запечатать вход в убежище.       Сакура говорила спокойно, с частыми паузами, будто всё сказанное не имело к ней никакого отношения. Какаши понимал: так она лишь пыталась убедить себя, что всё это не должно печалить её.       «Сакура, Саске вёл себя так, потому что привык к тебе, и то, как он поступил, было понятным ему способом уйти от боли», — Какаши не сказал этого вслух, язык не поворачивался. Всё нутро готово было вывернуться наизнанку от скопившихся противоречий.       Сакура вздохнула и подняла взгляд вверх, сквозь кроны деревьев просачивалось розовеющее в лучах уходящего солнца небо. Чуть ускорив шаг, девушка обогнала сенсея и свернула с тропинки, туда, где редела стена из стволов вековых деревьев. Какаши последовал за ней, и вскоре они вышли к старой заброшенной части парка. Полуразрушенные стены будок с пустыми поросшими мхом прилавками были изрисованы пёстрыми граффити, разбавляющими тоскливый пейзаж. Листва зашептала ветру свою тихую многоголосую песню, и Сакура, завернувшись в палантин, опустилась на сидение качели с ржавыми цепочками. Прильнув к остывающей цепи, она погрузилась в свои мысли и легонько покачивалась, не отрывая ног от земли, отчего петли скрипели тонко и жалобно.       Какаши встал рядом, опёршись на металлическую балку, изъеденную коррозией. «К чёрту», — подумал он, проклиная самого себя за то, что собирался сказать.       — Сакура, послушай меня, — его голос, и твёрдый, и мягкий одновременно, тут же заставил девушку оторваться от своих размышлений, она замерла и внимательно посмотрела на него блестящими изумрудными глазами.       Мужчина прерывисто вздохнул, словно предоставляя себе последнюю возможность к отступлению перед прыжком в глубокую чёрную дыру, разраставшуюся в его сердце. Их взгляды встретились, и Какаши увидел в её глазах слабую искорку надежды, безграничное доверие. До него вдруг дошло, что отступать было некуда — решение уже давно принято.       — С Саске всё непросто. Я уверен, за два года он по-своему привязался к тебе, ты стала одной из немногих людей, кого он впустил в свою жизнь. Теперь он и сам не знает, когда сможет вернуться обратно, понимает, что вы долго не сможете увидеться. Я думаю, что он закрылся не потому, что не считает тебя своим другом, просто он не умеет по-другому переживать грусть. Я даже не уверен, что он до конца осознаёт, что ему грустно, и отчего он испытывает это чувство. Не накручивай себя, ты отлично справилась.       Договорив, мужчина неожиданно и сам почувствовал облегчение. Он убедился в правильности своего решения, едва увидев, как засияло лицо Сакуры, раскрасневшееся от стёртых наспех слёз. Она широко улыбалась, и её улыбка попала ему в самое сердце, будто разом растопив все глупые эгоистичные страхи, не имеющие никакой цены перед лицом её искреннего счастья.