Путь домой

Грохот и треск Пепел и дым Я с тобой здесь Здесь со мной ты Пожарные спят, им всё равно Окна горят, мы прыгнем в окно Нас не спасут люди внизу Мы упадём вдвоём

Аффинаж — Окна

      Чего стоит моя жизнь, если я так легко готова променять её на другую? Кто были те люди, которых я называла своими друзьями, близкими? Я могла бы забыть их всех, и они бы жили себе дальше, погружённые в свои большие и маленькие дела, и были бы счастливы. Даже Саске.       Сможет ли кто-то из нас двоих хоть когда-нибудь стать счастливым?       Я уже плохо помню, что было год назад. С кем я говорила, что делала. Всё казалось ненастоящим, меркло перед той новой жизнью, что ждала меня здесь. Перед сном я представляла, каким будет всё вокруг и какой буду во всём этом я. Выбрала новый цвет волос — не чёрный, а, скорее, тёмно-коричневый, синеватый, как мокрые стволы деревьев. Жизнь наполнилась светом, в ней снова появился смысл. Единственное, что меня беспокоило — я так и не узнала, что именно я должна была сделать здесь. Зачем всё это? Какаши не сказал мне.       Прошлая жизнь так долго оставалась позади, что, кажется, её будто и не было. Иногда я жалею себя, и тогда мне на ум приходит образ: одинокая джонка мотается по бескрайнему океану, и любой берег, к которому она сможет пристать, тут же покажется ей домом. Только одно воспоминание не даёт покоя, зовёт туда, откуда всё началось. Как полярная звезда зовёт одинокую джонку.       Он сидел прямо передо мной, говорил много и долго о том, как попасть в Анбу, как пройти проверки Ибики, как убедить Третьего, какой легенды стоит придерживаться… в комнате разом стало так глухо, что мне показалось, будто раньше я слышала непрестанный шелест танцев смешных маленьких стрижей в бамбуковых зарослях на стенах в гостиной, а этот разговор их спугнул, легкие перья и листья бамбука из живых стали плоскими. Волшебство развеялось.       И ни слова о моём предназначении в прошлом. Странно, но мне тогда, кажется, было всё равно. Я стала задаваться этим вопросом совсем недавно. Наверное, только из жалости к тем окаменевшим стрижам и поникшим веткам бамбука я спросила его:       — И всё-таки, почему я?       — Потому что… — он замялся, — потому что я помню тебя.        Тогда всё внутри меня запротестовало, было в том что-то жуткое, я ещё не понимала, что именно. Вопросы задушили, загудели в голове наперебой, будто десятки птиц со свистом и щёлканьем протискивались в маленький скворечник и били изнутри по стенкам своими маленькими крыльями.       Я вскочила и принялась ходить по комнате. Он смотрел, смотрел. Я не видела тогда, но теперь, возвращаясь туда снова и снова, я чувствую страх, наполнявший его глаза и вслед за ними — всю комнату. Неужели ты боялся, что я сойду с ума, Какаши? А может, ты и сам был на грани?       — То есть всё это время вы знали? — медленный кивок, его взгляд скользнул по моим трясущимся рукам, и я крепко схватила себя за запястье, успокаивая. — Но как? Я чем-то выдала себя? — я снова опустилась на диван.       — Ты… сделала так, чтобы я узнал.       На мгновение мне показалось, что рядом кто-то активировал взрывную печать. В ушах зазвенело.       — Зачем?       — Я… — он засмеялся! — я не знаю.       Какаши закрыл лицо руками, с силой потёр глаза основаниями ладоней, тряхнул головой, и к нему вернулась былая невозмутимость.       Его спокойствие передалось мне, а странную реакцию я приняла за неловкость, которую в такой абсурдной ситуации мог бы ощутить любой человек.       Как же я ошибалась.        — А что будет, если я решу ничего вам не рассказывать?       В ответ послышался странный звук: его голосовые связки только напряглись понапрасну — первый рокот слова заглох, и оно исчезло навсегда.             Спустя год я всё так же гадаю, что он пытался сказать и почему остановил себя.       — Тогда расскажите мне, как всё будет?       — Не могу, прости.       — Почему?       — Я хочу, чтобы каждый выбор ты сделала сама.       — Какая разница, если прошлое не изменить? Или всё же есть вероятность? А если нет, если всё в любом случае пойдёт так, как должно, то почему бы и не рассказать?       — Прости… не могу.       Удивительно, но я тогда и я сейчас — это два разных человека, дело даже не в имени и не в цвете волос. Теперь я вижу: я была непозволительно глупой. Я решила, что заживу своей жизнью, но всё равно думала лишь о Саске. Как он будет скучать по мне, как узнает, что я на секретном задании, детали которого известны только Хокаге, как у меня появится своя тайна, своя история…       Ну что за дура. Противно от тебя. Ещё бы тебе разглядеть, какую печаль Какаши носил в душе все эти годы. Неужели ты просто сказала ему «увидимся» и свалила? Зваться тебе последней сволочью, если так всё и было, Харуно.       Ты и есть последняя сволочь, ведь я — это ты.       Я — не ты. Ты уже случилась, я ещё только буду.       Ошибаешься. Всё уже давно произошло, и это был твой выбор.        Нет, я всё исправлю. Я обещаю, Какаши, я всё исправлю.              По щекам хлынули слёзы. Сакура задавила подушкой собственный крик.       Конечно, ты всё исправишь. Прямо сейчас выметайся из дома, вали обратно на гору и активируй печать призыва.              Последняя мысль вошла иголкой в мягкий мозг. Пригвождённая к кровати, Сакура потратила последние силы, чтобы подтянуть колени к лицу, сжаться в крохотную точку, и, кусая в кровь губы, тихонько заскулила, как побитая хозяином собака.       Постель под её лицом, влажная, липкая, холодная, напомнила ноябрьский день, настигший её год назад, когда она впервые открыла глаза и нашла под собой землю простуженной, чужой осенней Конохи. Перед невидящими, опустевшими от бессилия глазами поплыли едва зарубцевавшиеся воспоминания.       Как она на трясущихся ногах поднялась на колени, выставив перед собой сначала одну руку, потом другую, будто очень давно не вставала в полный рост и теперь удивлялась, каким высоким вдруг оказалось собственное тело. Неуклюже выпрямившись, заторможенно оттирая плащом склизкую глину с пальцев, она осматривалась сиротливо, тревожно прислушивалась к доносившимся с равнины крикам, нервно прижимала руки к груди, впивалась пальцами в измятый грязный плащ как в единственное напоминание о том, что она ещё существует в какой-то из этих жизней.       Мокрая простынь под щекой превратилась в ледяной пол камеры, в которой она провела без малого две недели. Как какой-то преступник. Сакура не сделала ничего плохого, но её уже ненавидели. В череде пыток, дознаний и испытаний её тела и способностей дни тянулись невыносимо долго, настолько долго, что она уже поверила, будто и в самом деле потеряла память. Ей стало казаться, что на этом её жизнь и кончится — бесславная и никчёмная.       Тогда она впервые увидела его.       Его голос просочился в тюремный коридор вместе со скрипом тяжёлой железной двери. Там был кто-то ещё, но дверь захлопнулась, отрезав их двоих от внешнего мира. Сакура соскочила с лавки и стала вслушиваться в приближающиеся неторопливые шаги. Сердце бешено застучало и добралось аж до самой головы, стук заполнил всю черепную коробку, и даже стены камеры будто подрагивали в такт ему, девушка почти перестала дышать, чтобы утихомирить всплеск отчаянной радости и страха, едва не разорвавший её грудь.       Почему-то только сейчас до Сакуры дошло, что вот-вот она увидит своего сенсея таким, каким его описывал капитан Ямато, когда они с Наруто доставали его расспросами во время заданий. «Вы бы его не узнали», — рассказывал Ямато, — «враги боялись его как огня — он убивал хладнокровно, не мешкал; он был суровым, недосягаемым, предъявлял высокие требования, даже товарищи сторонились его. Однако капитан он был что надо, его выбор не раз спасал жизни». Вспоминая всё, что говорил Ямато, Сакура чётко поняла для себя — радушной встречи с сенсеем ждать не стоило, вместо этого ей предстояло знакомство с идеальным убийцей, её будущим капитаном.       Камера находилась в самом конце длинного коридора. Звуки шагов непрерывно множились, отражаясь от каменных стен, и гуляли по тёмным закоулкам этажа, обращались в шумное месиво, неуклонно приближавшееся к ней.       Шаги стали невыносимо громкими, Сакура сжала кулаки и облизнула губы, еле ворочая сухим языком. Сердце сделало кульбит, когда все звуки внезапно стихли, и ключ, звякнув, вошёл в замочную скважину; с гулким щелчком повернулись массивные цилиндры замка, и дверь распахнулась. Из коридора в сумрак камеры, освещённой лишь подыхающей жужжащей лампочкой, пролился яркий свет. Сакура заслонила глаза рукой, и её взгляд упал на расстелившуюся по полу вытянутую тень. Когда тень качнулась и заползла на её ноги, она шагнула вбок, будто обходила лужу. Силуэт замер, дёрнулся и исчез, оставив после себя только трапецевидное притягательное пятно холодного синеватого света. Тут же послышался жалобный стон несмазанных петель — широко распахнутая дверь учтиво приглашала её выйти. Она решилась поднять взгляд, стараясь выглядеть как можно более отстранённой.       — Выходи. Я пришёл не пытать тебя, а поговорить.       Его голос сразу исказился эхом. Он был слегка выше привычного Сакуре тембра сенсея, и в нём не хватало мягкости, с которой он обращался к ней, но она всё равно почувствовала неконтролируемый прилив доверия к единственному доступному ей во всём этом море неизвестности безопасному островку, и тут же одёрнула себя за подобную неосторожность — она точно знала, что под обманчиво безмятежной рябью у берега крылись острые скалы.       Сакура недоверчиво шагнула к выходу, в пятачок света, и взглядом упёрлась в знакомое лицо: маска, один глаз внимательно следил за каждым её движением, второй — шаринган — спрятан под повязкой с протектором, как это было до войны, и только волосы лежали слегка по-другому, всё такие же непослушные. Это немного смягчило страх перед неизвестностью, девушка расправила плечи, подняла подбородок и, оказавшись за дверью камеры, посмотрела ему прямо в глаза, выдерживая оценивающий проницательный взгляд.       Не отрываясь от её лица, Какаши захлопнул массивную дверь и, ещё чуть дольше задержав на ней взгляд, сначала одними плечами, а потом и всем телом двинулся вперёд. За спиной, между лопаток, гипнотизирующе покачивалась катана.       — Мне рассказали о твоих способностях, — он заговорил негромко, но решительно, голос тут же наполнил пустоту коридора и отозвался дрожью в груди. — Я предлагаю тебе вступить в специальное боевое подразделение Конохи — отряд Анбу.       — Я помню, что такое Анбу.       — Неужели? — Какаши неожиданно остановился и повернулся к ней, так, что если бы она вовремя не среагировала, то наверняка врезалась бы лицом в его застёгнутую в серый жилет грудь.       Он смотрел на неё сверху вниз, хмурясь.       — Интересно слышать такое от человека, потерявшего память.       — Я забыла не всё, — мышцы на лице Сакуры, как зеркало, отразили его же эмоцию — надменное недоверие.       Не скрытая повязкой бровь парня слегка дёрнулась, как будто что-то удивило его. Девушка поспешно отвернулась, внутренне ругая себя за неосторожность: «ты видишь его в первый раз, а ведешь себя так, будто знаешь всю жизнь… он же не дурак, быстро смекнёт, что ты — одна сплошная ложь», и решила впредь вести себя скромнее.       Из тюремного бункера они вышли молча, минуя незнакомых Сакуре людей, которые обменивались с Какаши короткими кивками, а её провожали настороженными взглядами. Жестом приказав следовать за собой, он повёл её по крышам в сторону резиденции Хокаге.       — Скажем так: я тебе не доверяю, и никто не доверяет, — он заговорил на бегу. — Раз уж память ты не теряла, нет нужды объяснять тебе, что сейчас идёт война. От каждой новой вылазки за недели вперёд несёт смертью, а слабые ирьёнины мрут на заданиях как мухи, — он спрыгнул на мостовую и оказался у ворот, ведущих во двор резиденции.       На воротах стоял часовой, Какаши кивнул ему, и тот пропустил их, с любопытством поглядывая в сторону Сакуры.       — То есть мой выбор — смерть в темнице или смерть в Анбу? — задумчиво спросила девушка, когда они остановились у входа в штаб.       — В целом, да, — невесело усмехнулся Какаши, — если хочешь свободы, придётся платить за неё кровью, — беспечно проговорил он, не глядя протянув открывшему двери шиноби в маске птицы какую-то бумагу.       Они молча переходили из одного мрачного коридора в другой, Сакура окончательно запуталась и потеряла счёт лестницам и дверям, когда Какаши наконец остановился возле одной из одинаковых железных дверей.       — Жить пока будешь здесь, — он взялся за большую изогнутую трубу, служившую ручкой, и потянул на себя; замка не было, и дверь легко поддалась.       За дверью было темно. Парень шагнул во мрак, послышался щелчок, и по комнате длиною в четыре с половиной татами от лампы на потолке распространился почти белый электрический свет, будто обернув в стерильную плёнку жёсткую койку, старый письменный стол без ящичков и табуретку.       — Не лучше, чем в камере, но если не будешь доставлять неприятности, сможешь съехать и свободно передвигаться по деревне, — он пропустил Сакуру вперёд, а сам остался стоять в проёме, расслабленно сложив руки в карманы штанов.       Он с интересом поглядывал, как девушка растерянно осматривала комнату, а когда она вспомнила про него и обернулась, прочистил горло и выпрямился, притворившись, что стряхивает с жилета невидимые соринки.       — Я сейчас уйду, а ты жди здесь. К тебе придёт Тензо, он всё здесь покажет и расскажет, что делать дальше.       Какаши толкнул дверь и шагнул в тусклый коридор.       — Постарайся хотя бы на первом задании, — он остановился и только лицом повернулся в её сторону, под спадающими на лоб пепельными волосами она увидела край его открытого глаза с тёмно-серой радужкой, — не умереть.       Дверь закрылась с глухим хлопком.       «Вот индюк!» — шумно выдохнула Сакура и плюхнулась на жёсткую койку, тут же пожалев об этом: пронзившая тело тупая боль от удара спиной окончательно лишила её остатков желания вникать в эту новую странную жизнь.       Спазм постепенно утих, потускнела и заглохла какофония не сочетающихся друг с другом чувств отвращения, любопытства, раздражения и нежности, и вот девушка уже ощущала себя безучастным зевакой, спокойно наблюдающим бурю издалека. Она улетала всё дальше и дальше — неважно, кто именно, буря или сама Сакура, — пока не превратилась в крохотную точку, оставшуюся где-то на границе сознания, постепенно меркнущего перед окончательным погружением в сон под усыпляющий стук дождя о крышу маленького крестьянского домика.