Путь домой

What would you do if I kissed you?

What would you do if I held your hand and laid you down?

Would you find me overly familiar to hold you?

Would you call me insensitive, and say that I deserve to die?

What do I do with all these feelings tearing me up inside?

What do I do with all these wasted hours dreaming of you and I?

            kuroiumi 黒い海 — passion (orig. Freshlyground — I'd Like)

      Какаши вздрогнул и открыл глаза. Перед лицом еще маячили окровавленные половицы, виднеющиеся сквозь щель в створках седзи. Но и они быстро растворились, осталась только темнота. Сон как рукой сняло — стоило закрыть глаза, как под веками снова появлялся гнетущий образ.       Какаши поднялся и вышел в коридор. Ему навстречу быстрым шагом двигались две медсестры, чтобы не привлекать лишнего внимания, он сделал вид, что идет в туалет. Поравнявшись с ним, они только вежливо кивнули ему и исчезли за углом. Проводив их взглядом, он воровато миновал дверь в свою палату, оказавшись на другом конце коридора, и проскользнул в полумрак чужой теплой палаты. Два стареньких шумных обогревателя работали на износ. На кровати, стоящей изголовьем к стене в центре комнаты, лежала укрытая одеялом девушка. Над кроватью тускло светился ночник с круглым плафоном, на дне кучкой лежали засохшие маленькие мушки. Какаши подошел к окну и распахнул оба ряда хлипких деревянных створок, впуская в комнату немного февральского влажного воздуха. На улице под фонарями грязно-желтыми пятнами лежал подтаявший снег, покрытый сероватым настом. И ни одной живой души — на дворе стояла глубокая ночь.       У изголовья кровати на столике отмеряли время маленькие часы, их слабое тиканье создавало особую гипнотическую музыку, напоминая о присутствии времени в замершем пространстве. Какаши не смотрел на черные стрелки, он давно выработал в себе чувство времени, как и многие другие шиноби. Однако часы он любил и в своем доме держал их исключительно из-за их монотонного мягкого хода, который спасал его от оглушительной тишины бессонными ночами.       Какаши знал, что сейчас около половины четвертого утра, глубокая ночь по февральским меркам. Его глаза скользнули по столику мимо часов и уперлись в вазу со свежими фиолетовыми ирисами с торчащими вверх темно-зелеными острыми листами. Парень поднял увесистую вазу, покрутил ее в руках, внимательно изучая цветы под светом лампы, и в груди у него неприятно отозвалась давно позабытая скользкая ревность. Ревность он считал беспросветной глупостью и тем более презирал себя, когда испытывал это чувство. Чувство из далекого детства.       Раньше ревности у него было много, к отцу. Какаши жутко ревновал его к мыслям, в которых он замыкался, к людям, которым он хотел что-то доказать. Какаши казалось, что такому человеку, как его отец, вообще не нужно было никому ничего доказывать, не понимал, зачем он так желал чьего-то одобрения. Еще в детстве Какаши заметил, что отец был не таким, как он. Отец был добрым и чувствительным. И в эти моменты Какаши ревновал его особенно сильно, к этим его слабостям, как он видел их. До некоторого времени ему даже казалось, что именно эти качества и привели отца к печальному исходу. Было время, когда он презирал их в себе и в других. Позже, обретая и теряя друзей, Какаши постепенно стал понимать, насколько тяжело было отцу, когда даже собственный сын не принимал в нем эти черты.       До чего глупый и высокомерный ребенок — уголок губ Какаши скривился в отвращении, он опустил цветы на столик и отвернулся к окну, заставляя себя выбросить из головы мысли об отце.       Это была уже третья ночь, в которую Какаши, как вор, пробирался в палату Акане. Обычно он подолгу сидел в кресле напротив ее постели не смыкая глаз. Хотел оказаться рядом, когда она придет в себя. Днем он больше спал, с небывалой покорностью проходил назначенные процедуры, принимал посетителей из руководства или из подчиненных, занимался отчетами, которые за него делала Акане, пока не оказалась на больничной койке.       Захлопнув окна, когда воздух в комнате освежился, Какаши опустился на край кровати. Он уже привычным движением коснулся лба девушки, измеряя температуру внешней стороной пальцев. Ее лоб оставался прохладным, таким же, каким он был и день, и два назад. Без привычной фиолетовой печати он казался больше. Эта деталь почему-то очень занимала Какаши, он мог рассматривать его целую ночь, то проваливаясь в сон, и продолжая видеть его даже там, то просыпаясь — и тогда он снова оказывался у него перед глазами, непривычно большой.       Исчезновение печати, снижение температуры, отсутствие сознания — все это стало следствием серьезной потери чакры и замедления ее тока по телу. И Какаши во всем винил себя. Его одержимость едва не стоила ей жизни. Он закрывал глаза, снова и снова возвращался мыслями в те дни, что они провели вдвоем, засыпая и просыпаясь под одной крышей в комнате старого отеля. Так нужно было для задания, — говорил себе Какаши, но чем больше он об этом думал, тем сложнее ему в это верилось. И тем больше он убеждался в том, что все это задание целиком было его прихотью, продиктованной несдержанными эмоциями. Это не должно повториться, — думал Какаши, открывая глаза, снова упираясь взглядом в бледный лоб, в черты ее холодного лица, будто бы упрекающего его за то, как эгоистично он обошелся с ней.       Какаши насильно остановил поток мыслей о собственных ошибках, поднялся и снова сел на край ее постели. Та жалобно скрипнула под его весом. Он занес ладонь над ее тонкими пальцами, хотел дотронуться, согреть в своих руках. Но всякий раз, как и сейчас, его рука напряженно застывала в паре сантиметров от ее ладони — не тронь, — и отдалялась.       — Я не должен был втягивать тебя, — вздохнув, вполголоса заговорил Какаши. — Почему ты не сказала «нет»?       Он смотрел на неё так, будто надеялся, что вот-вот она откроет глаза и ответит ему. Он ждал, впившись в ее губы взглядом, но ее губы не двигались.       Какаши поднялся, сунул руки в карманы, прошелся по палате, постоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, которое тут же запотело от тепла его кожи, снова распахнул створки и принялся в сотый раз измерять шагами комнату. Пройдя от одной стены к другой, он вернулся к подоконнику, закрыл окно и снова опустился в кресло. Какаши погрузился в некрепкий, тонкий сон, из глубины которого доносилось механическое клацанье часов. Он стал вспоминать о том, как лежал в кромешной темноте номера, вместо часов — дыхание Аканэ справа от его плеча, ближе к стене. Пространство комнаты растягивалось и преображалось — то расширялось, то сужалось, разводя их по разным концам, а после снова придавливая друг к другу, словно качели на незамысловатом аттракционе, и казалось, что, стоит ему протянуть руку, как он коснется ее лица. И почти каждую ночь ему снился один и тот же сон, или это была фантазия, похожая на сон.       Мягкая прохладная ладонь находит в темноте его руку, пальцы нежно и аккуратно ступают по коже предплечья, отзывающейся мелкими мурашками на их прикосновения, осторожно скользят по щеке, зарываются в волосы; грудь и плечо приятно тяжелеет от веса чужого тела, длинные волосы нежно щекочут шею, становится жарко от горячего дыхания, пытливые губы прижимаются к его коже влажно и мягко, заставляя все внутри сжиматься и трепетать перед этой неведомой и таинственной силой притяжения. И когда её губы встречаются с его губами, он не сопротивляется, подбородок расслабляется и поддается их касаниям, его губы целуют в ответ крупно и глубоко, жарко. Он хочет больше, хочет схватить, прижать к себе, накрыть своим телом, но боится пошевелиться. Он что есть мочи сопротивляется этому желанию, не позволяет себе ни единого движения, дышит чаще и почти вскрикивает от возбуждения, когда внизу его член обвивают тонкие сильные пальцы. Он стискивает зубы, пока она внизу проделывает с ним всякое, заставляя его выстанывать мольбы не останавливаться. Он готов заскулить, когда рука вдруг замирает, отпускает его и забирается под кофту. Нет, — Какаши срывается и резким движением возвращает её обратно, кусает губы, свои, её; он хочет её здесь и сейчас до боли, до исступления.       Какаши вздрагивает и открывает глаза, в паху сводит приятной возбуждающей судорогой. Он упирается взглядом в широкий лоб, срывается с кресла, быстро идет в туалет, запирается в кабинке, врезается лбом в ледяную плитку стены, суетливо и резко стягивает штаны на бедра, обнажая последствие бесстыдного сна. Он всякий раз обещает себе, что будет сдерживаться, не станет больше потакать своим фантазиям, но рукой уже обхватывает твёрдый член, сжимает до боли, до крови прикусывает нижнюю губу и делает все быстро, словно подросток, опасающийся, что его вот-вот обнаружат и накажут.       Прислушиваясь к шорохам, он держит перед глазами один образ — ее лицо, строгое, свирепое, желающее, просящее — что-то из этого дорисовывает его фантазия, — с изумрудными цепкими глазами. Ярость, отчаяние и нежность закипают внутри, душат его; он дышит рвано, шипит сквозь зубы, глядя в эти глаза. Кто-то заходит в соседнюю кабинку, громко хлопает дверью. Какаши готов убить его. Нога дергается и с глухим стуком бьется в стенку тесной кабинки — он не справляется с накатившей волной дрожи, сдерживает едва не сорвавшийся стон, сжимает губы и беззвучно проливает в ладонь горячие капли, с силой дергая за цепочку, тут же с шумом выпускающую воду из бачка унитаза, и под этот шум наконец позволяет себе выдохнуть скопившееся напряжение.       Когда все звуки чужого присутствия стихли, Какаши вышел из кабинки и навис над раковиной. Не глядя в глаза своему отражению, он начисто вымыл руки, стянул маску, сполоснул ледяной водой лицо и рот. В голове было пугающе пусто, хотя сердце билось как сумасшедшее. Как пацан, — вот, как он себя чувствовал. Как она заставляла его себя чувствовать. Чувства, которых в его жизни не было, вдруг настигли его и теперь рвали на части. Ещё эти сны. Он боялся и одновременно ждал их. Всё началось с этих снов или это сны стали следствием чего-то другого, Какаши не понимал, но одно он мог сказать наверняка — его тело никогда никого не хотело так, как ее. Он не мог разобраться с причинами, да и не желал об этом думать — эти мысли разлагали его, делали уязвимым, что сейчас было совсем не к месту.       До рассвета было уже недалеко, у Какаши оставалось всего несколько часов, чтобы еще немного побыть с Акане. Пусть ему было неловко возвращаться после того, что сейчас произошло, но мысль о том, что остаток ночи он проведет без сна в своей холодной темной палате, вызывала в нем еще большее отвращение. Он пробрался в палату Акане, опустился в кресло и понадеялся, что здесь ему удастся вздремнуть хотя бы полчаса, пока голова ещё оставалась легкой и пустой. Вскоре это обманчивое ощущение его покинуло, даже тиканье часов не помогло ему погрузиться в сон, он ворочался в кресле, постоянно открывая глаза и проверяя, не проснулась ли Акане, не наступил ли рассвет. Голова быстро наполнилась непрошенными мыслями. Едва лишь появлявшихся на горизонте размышлений о влечении к Акане он стыдился и тут же задвигал их в дальний угол, а вместо них снова и снова прокручивал в голове проваленное задание, гонял воспоминания по кругу, как жвачку во рту:       я докладываю в письменной форме о задании и его планируемых результатах напрямую Хирузену, тот дает разрешение, мы с Акане порознь покидаем Коноху, сначала я, затем Акане с отрывом почти что в сутки в компании с другим членом Анбу, который ничего не знает о главном задании, должен только сопроводить ее до деревни N. и оставить на попечение местных травников. Оттуда Акане двигается по координатам и тайно прибывает в назначенное место, где ее уже жду я. Мы меняем внешность — я маскируюсь под местного крестьянина, Акане — превращается в меня и до заката выполняет порученные задания, находясь на виду, а я тем временем слежу за ней, высматриваю подозрительную активность. После заката Акане возвращается в гостиницу, я ещё пару часов продолжаю следить за входом, а затем обращаюсь в работника гостиницы и захожу внутрь, не вызывая подозрений. Когда я наконец убеждаюсь в слежке за Акане, приходит время исполнения главной и самой опасной части плана, который предполагает поставить Акане в заведомо уязвимое положение, чтобы без лишних подозрений дать ее поймать. Мы претворяем план в жизнь на третий день. Акане заверяет меня, что для нее не проблема поддерживать технику трансформации в алкогольном опьянении. Она в моем образе встречается со своим давним другом перед отъездом, роль друга, конечно же, играю я сам. Мы встречаемся в неприметном маленьком трактире, когда Акане приходит, я уже сижу там и жду её. Мы говорим ровно о том, что отрепетировали ночью в комнате. Говорим загадками, не произносим ничьих имен, но при этом много смеемся и поддерживаем дружеский тон беседы.       Акане справляется отлично, мой образ на удивление хорошо ей дается.       И, конечно, мы много пьем. Я незаметно выливаю саке за воротник, внутренняя одежда насквозь пропитывается спиртом. Акане снимает маску и пьет по-настоящему. Я застываю на несколько секунд, когда узнаю ее губы и ее подбородок. Улыбаюсь чему-то, сам уже не помню. Прощаюсь с ней, выхожу, прячусь и жду, когда она выйдет. Дальше все зависит от нее. Она остается в трактире, за соседним столиком ее стерегут двое, делает вид, что отходит в туалет. Через окно я вижу, как подозрительный тип подсыпает в недопитую бутылку снотворное. На это я и рассчитываю. Акане, пошатываясь, выходит из трактира, специально идет по узкому темному переулку, где притворяется, что снотворное ее свалило. Двое выскакивают из темноты, тут же подбирают ее, связывают и уносят на заброшенный склад, я следую за ними, пробираюсь внутрь и жду.       Я пошёл ва-банк, однако у похитителей был козырь в рукаве, и он покрыл все мои карты разом.       Спустя несколько часов наблюдения за Акане, которую держат в клетке, я замечаю, что она вернулась к собственному облику, похитители не удивляются и, более, выглядят удовлетворенными. По спине стекает холодный пот. Я уже понимаю, что будет дальше. Тот, кого я решил перехитрить, сам продумал все до мелочей. Все резкие и необдуманные действия под запретом — я в уязвимом положении. Мне велят выйти, и я подчиняюсь. Велят встать на колени. И я подчиняюсь. Жизнь Акане важнее. Наши взгляды встречаются, она в ярости, пытается разрушить клетку, но чем больше попыток она предпринимает, тем больше чакры вытягивает прочный металл. Раньше я только слышал о подобном, но на себе никогда не испытывал. Редкая и дорогая штука эта клетка, на черном рынке за такие артефакты требуют баснословные деньги. Едва ли у этих двоих могли быть деньги и амбиции на покупку такой роскоши. Они — всего лишь пешки, это я понимаю. Клетку с ослабевшей Акане грузят в телегу, мне связывают руки и ноги, надевают на голову пыльный мешок и садят между собой, в случае любой выходки угрожая расправой над Акане. По ощущениям, они двигаются кругами. Едут медленно, около пары суток. Я понимаю, к чему все ведет — как раз столько нужно, чтобы предатель добрался сюда из Конохи, чтобы получить шаринган, а всех остальных списать в утиль. Я хочу довести дело до логического конца, хочу увидеть, куда нас везут и кто за этим стоит. Шаринган — слишком ценная вещь, чтобы доверять его каким-то посредникам, это было ясно. Но при этом я не могу не думать об Акане. Мы наконец останавливаемся и нас выгружают из телеги. Я велю им снять с меня мешок и дать взглянуть на Акане: она едва дышит и уже не приходит в сознание. И без того истощенная техникой превращения, требовавшей постоянной траты чакры, Акане уже почти на нуле, в критическом состоянии. И я замечаю это слишком поздно. На что я надеялся, когда позволил этому случиться? Я требую вытащить ее из клетки, похитители отказываются и этим подписывают себе смертный приговор. Я пускаю все задание псу под хвост, но ждать дальше уже не могу — делаю то, что должен был сделать сразу. Перед тем, как убить, пытаюсь выпытать у наемников, на кого они работают, но они, разумеется, ничего не знают. Забираю Акане из клетки, бросаюсь сначала к ближайшей деревне, чтобы согреть ее и накормить пилюлями, восстановить часть чакры, сразу после возвращаюсь в Коноху и передаю ее в госпиталь.       Бездарная, бессмысленная миссия. Единственное, что удается понять — человек, желающий навредить, из Конохи, и ему доступна информация, известная лишь узким кругам от руководства Анбу вплоть до Хокаге. Только там могут знать, что я выходил не один. Я уже давно подозреваю Данзо, а теперь и вовсе уверен. Однако без весомых доказательств это так и остается только моими домыслами, не более. Хокаге ничего не сможет сделать. Я ничего не могу сделать.       От злости у Какаши сводило скулы. Агрессия сорвавшимся с цепи бешеным псом металась вдоль границ, которые он выставил в своей голове. Не в праве выместить злость на настоящих виновниках своего положения — закрывающих на все глаза власть имущих, он носился по кругу и вгрызался в собственный хвост, истязая себя обвинениями в беспомощности и глупости.       Он медленно, словно в тягучее болото, погружался в этот шаткий болезненный сон, состоящий из вспышек образов и обрывков фраз, и почти потерялся в нем, когда почувствовал, как что-то прохладное и мягкое слегка касается его, и он наконец может различить слабое пятнышко луны сквозь мглистую толщу воды. Он стремится к нему, прохладный свет тянет его на поверхность, Какаши плывет изо всех сил, в нетерпении протягивает руку и знает, чувствует этот свет на своей коже, и ему наконец удается поймать луну. Он отчаянно сжимает ее в руках и вздрагивает, испугавшись этой силы, которой вдруг налились его руки, боится раздавить ее, отпускает и падает вниз, глядя, как луна удаляется от него.       И, наконец, открывает глаза. В груди будто осталась дыра — он потерял, не смог удержать. И сердце колотится как бешеное. Но ее рука — в его руке, и он крепко держит ее, сжимает до хруста в пальцах.       — Плохой сон? — тихо, хрипло спрашивает она, изумрудные глаза глядят на него из-под сени ресниц.       — Нет, — сглатывая, осторожно отвечает Какаши, дыхание перехватывает.       Он знает — он все ещё во сне, но теперь он не отпустит ее, не повторит своей ошибки.       — Хорошо, — слабый голос в сумерках комнаты едва доносится до его ушей, она закрывает глаза, и Какаши чувствует, как ее ладонь слабо сжимает его в ответ.       Постепенно сон наполняется слишком реалистичными деталями — словно из ниоткуда вдруг появляется тиканье часов, небо за окном светлеет на горизонте, и сумерки в палате начинают рассеиваться. Но ее рука все еще у Какаши на коленях, спрятанная в его ладони.       Он опустил глаза на ее побелевшие кончики пальцев, торчащие из его кулака. Тогда к нему окончательно пришло осознание того, что все это происходило наяву. Сердце дрогнуло. Ее рука будто превратилась в тлеющий уголек, от которого ладонь вдруг заныла — стало горячо и трудно держать её. Мысли метались, он чувствовал себя вором, пойманным с поличным. Что Акане сделает, если сейчас вдруг придет в себя и увидит, как он вцепился в ее ладонь? Как объяснить ей, если он и сам не знал, как это получилось. Но хуже было то, что в то же время он хотел держать ее, хотел касаться, хотел, чтобы она открыла глаза и увидела, сама все увидела и почувствовала то же, что чувствует он.       Какаши сомневался, глядел то на ее пальцы в своей ладони, то на ее лицо. То боялся, что она проснется, то желал этого всей душой. Он старался не шевелиться, почти не дышал, когда его большой палец, осмелев, осторожно провел маленькую окружность по ее ладони. Кожа девушки была сухой и бледной. Парень позволил себе ещё несколько минут слабости — его стали посещать мысли, которых он стыдился. Росло желание коснуться её кожи губами, приложить её ладонь к своему лицу и медленно вдохнуть её запах. Это смущало его, он чувствовал себя преступником. Но желание стало таким сильным, что ему почти невозможно было сопротивляться. И вместо этого Какаши слегка сжал ее ладонь, тут же опасливо проверяя, не проснулась ли она. Однако всё оставалось по-прежнему: девушка спала так крепко, будто его не было в этой комнате, а ее рука не лежала в его руке.       Утро тем временем двигалось к восьми часам — медсестры вот-вот должны были начать обход пациентов. Какаши нехотя поднялся, аккуратно вернул ее руку на кровать и в последний раз вышел из ее палаты.       Они увиделись только спустя месяц, ближе к концу марта. Какаши решил, что даст Акане как можно больше работы в госпитале и на время отстранит ее от выходов на миссии — отчасти из желания дать ей как следует отдохнуть и восстановить силы, отчасти из нелепого, не понятного ему страха просто заговорить с ней, хотя бы обсудить все, что произошло, признать, что он зашёл слишком далеко и из-за своей слепоты позволил ей оказаться в таком положении.       Еще он стал бояться, что с ней снова что-нибудь случится. Ему нужно было отойти, остыть. Дать себе передышку от ее взгляда, от ее голоса, запаха, цвета, от ее ничем не обоснованного тепла в его сторону. Он чувствовал, что почему-то важен ей. Её слова и взгляды не отдавали душком бессмысленного восхищения, с которым ему часто приходилось сталкиваться, как, например, у Югао, это было нечто совершенно иного рода. Чувство, будто она знала его уже много лет. Или он знал ее. Его влекла ее тайна, и Какаши чувствовал, как она заставляет его терять бдительность, что мысли его спутаны и он лукавит теперь даже с самим собой. Это все было непривычно для него, болезненно и утомительно. Так что он нашел единственно верный способ — прекратить их встречи хотя бы на какое-то время.       Какаши вышел из больницы в тот день, когда она пришла в себя, и больше не появлялся. Он полностью на месяц передал командование над ней корпусу ирьенинов Конохи, редкие сторонние распоряжения, касающиеся непосредственно деятельности Анбу передавал ей через Тензо. Тот говорил, что Акане спрашивала о нем, несколько раз приходила в казармы, чтобы его отыскать, но Какаши упорно стоял на своем, объясняя это тем, что так лучше для нее. Тензо и все остальные ему верили. Все, кроме Акане.       Месяц спустя они встретились снова. Сначала столкнулись их взгляды — ее, хмурый и укоряющий, и его, замутненный и взволнованный. Руки коснулись его тела — холодные над горячей, пульсирующей раной. Какаши с облегчением выдохнул: теперь, когда она рядом, с ними все будет в порядке.       Многие были ранены. Но больше всего досталось Какаши, прикрывшему Югао. Он не простил бы себе, если бы с ней что-нибудь случилось. По спине пробежал холодок, едва он представил себе реакцию Акане, не успей он вмешаться и защитить девочку. Как хорошо, что все обошлось. Ему было плевать, насколько серьезные у него раны, он знал, Акане придет и все будет хорошо. Югао смогла остановить кровь, но с такой глубокой раной, как у него, не справилась и принялась за остальных. Им повезло, что они были недалеко от границы Конохи, отряд ирьенинов быстро подоспел на помощь.       — Извини, — вырвалось у Какаши, когда выбившаяся из пучка волос черная прядь скользнула по его лицу.       Оторвавшись от его груди,        девушка на мгновение замерла, на её лице отразилось лёгкое удивление.       — Извини, что пришлось вытащить тебя сюда, ты ещё недостаточно восстановилась, — хриплым голосом продолжил Какаши.       — Я в полном порядке, а вот вам лучше помолчать. Целый месяц ни слуху ни духу, а сейчас пробило поболтать? — Сакура сверкнула глазами, заправила выбившийся локон за ухо, отчего ее щека, кончик уха и волосы испачкались в крови, и снова сосредоточилась на ранении.       Она злилась, и он ожидал этого. Почему-то знал, что она будет злиться. Но что бы она сейчас ни сказала, Какаши был рад её видеть, он хотел сказать что-то ещё, дать ей знать, что он ждал её, но сил на большее не оставалось. Он почти не чувствовал боли, только жжение, давление в груди и усталость, пропитавшую каждую мышцу. Он перестал сопротивляться смыкающей веки тяжести, закрыл глаза и слушал ее напряженное дыхание, концентрировался на том, чтобы прочувствовать каждое прикосновение ее умелых пальцев к его коже, и мягко провалился в беспамятство.       Когда Какаши открыл глаза, вокруг были знакомые стены, залитые ярким послеобеденным солнцем. Трещина в тысячном слое бледной бирюзовой краски какого-то особенно болезненного оттенка уходила от потолка вниз, а затем сворачивала налево, где разветвлялась на два уса разного размера — правый сильно короче левого. Палата 302.       Какаши на несколько секунд сомкнул веки и прислушался к собственным ощущениям. Тело было лёгким, рана почти не саднила, разве что мышцы ещё немного ныли. Парень заглянул под простыню, на бледной коже не осталось и следа от вчерашней рваной раны — узнавалась рука Акане. После стараний местных ирьенинов приходилось ещё неделю сидеть на странного вкуса пилюлях с какой-то приторно-сладкой травой в составе и про выход на задания можно было забыть как минимум на несколько дней. Но Акане справлялась на высшем уровне. Некоторые считали, что она каким-то образом могла быть связана с Цунаде, но никто об этом не распространялся, как и о её силах. Для них она все ещё была чужачкой, к которой относились с недоверием все, кроме Какаши, Тензо и Югао. Какаши не спешил подтвердить или опровергнуть слухи о связи между Акане и одной из тройки легендарных саннинов, но, будучи официально главным ответственным за неё лицом, понимал, что она и её знания нужны Конохе как никогда. Он надеялся, что сможет постепенно поднять её авторитет в глазах не только остальных членов Анбу и верхушки госпиталя, но и всех жителей в целом, позволив ей стать частью деревни, однако не афишировал сильно все её успехи, боясь, что она столкнется с чрезмерным давлением. И это был ещё один повод держать её в госпитале, подальше от того, чем они занимались в Анбу.       Выдернув из вены капельницу, парень сел на край кровати, его лицо окунулось в тёплые лучи наредкость погожего мартовского дня. Давно Коноха не видела такого яркого солнца. Какаши поднялся и подошёл к шкафу, куда помещались личные вещи раненых и новый комплект формы. Он надеялся переодеться и улизнуть через окно, избежав встречи с трясущимися за отчёты медсестрами, но вещей в шкафу не оказалось. Какаши не нужно было долго гадать, куда они подевались, через несколько минут он стоял в кабинете у Акане.       Её на месте не оказалось, но дверь была незаперта, Какаши вошёл и без зазрения совести принялся исследовать шкафы в поисках форменных брюк и кофты. Как и предполагалось, новый комплект с биркой на его имя и личная катана спокойно дожидались его на одной из полочек. Удовлетворенный, Какаши натянул штаны и скинул с себя простую хлопковую рубаху с запахом, в которую его одели уже в госпитале. Как раз в этот момент в кабинет вошла Акане. На сквозном ветру дверь громко хлопнула, словно отрезав их двоих от остального мира.       Какаши, едва не вздрогнув, так и застыл с кофтой в руках. Сакура тоже не двигалась. Она знала, что найдёт его здесь, даже полагала, что он уже мог улизнуть, и злилась, была вне себя от мысли о том, что он отстранил её от заданий, посадил в кабинете, а теперь ещё убегает, как ребёнок, и приходится ловить его, чтобы просто поговорить.       Однако сейчас, когда он стоял перед ней, и она могла наконец высказать ему все, что держала в себе весь этот месяц, слова почему-то не шли. Разум застыл, но глаза сработали профессионально — они впились в его оголенный торс и уже успели определить, насколько стабильно прошёл процесс регенерации кожных покровов.       Какаши слегка смутился под её пристальным взглядом, вдруг осознав, что стоит посреди комнаты в одних штанах. Он отбросил кофту на кресло и бодро сказал:       — Я как раз искал тебя, думал, ты захочешь полюбоваться результатом своих стараний.       Парень нарочно развёл руки в стороны и сделал несколько шагов навстречу — ей оставалось только протянуть руку, чтобы дотронуться до его тела.       «Наглец», — Сакура нахмурилась, и усилием воли не отводя взгляда от его глаз, тёмно-серого и ярко-алого, небрежно, почти что со шлепком уложила руку на торс.       Через мгновение послышался шелест чакры, проникающей в мышцы, Какаши почувствовал внутри лёгкое медитативное покалывание, ладонь девушки приятно холодила кожу. Тянуло закрыть глаза, позволить себе слегка расслабиться, но Какаши твёрдо и спокойно удерживал её красноречивый взгляд — пара глаз вдруг стала морями, где поднимала малахитовые волны буря негодования, грозя перелиться через край, заставляя волноваться и его собственное сердце. Стоило ей поднять руку выше, и она бы почувствовала трепет в его груди, который сказал бы больше, чем он мог себе позволить. Но уже через мгновенье Сакура отступила и двинулась мимо него вглубь кабинета, по пути прихватив с кресла его кофту.       — Вот, зачем вы пришли на самом деле, — она потрясла кофтой в воздухе.       Какаши почувствовал себя дураком.       Сакура села за стол, кофта заняла почётное место прямо перед ней. Подбородком она небрежно указала ему на стул напротив.       Парень подавил раздражение, ему вдруг захотелось убраться отсюда как можно подальше, однако он все же сел и терпеливо заговорил:       — Акане, я не могу долго здесь находиться, ситуация на границе ухудшается с каждым днем…       — Вот именно! — Сакура едва не подпрыгнула на месте. — Ситуация ухудшается, наш отряд получает ранения, а я остаюсь в стороне! А что было бы, если бы вас ранили не на границе, а в другой стране? Даже не хочу думать об этом! — Сакура задыхалась от переизбытка эмоций, её грудь часто вздымалась, она слышала пульсацию крови в голове и чувствовала, как что-то сжимается в шее у самого горла.       Сделав глубокий вдох, она аккуратно спрятала дрожащие пальцы под кофтой перед собой и продолжила уже тише и спокойнее:       — Капитан. Вы слишком легко готовы расстаться со своей жизнью. Для члена Анбу и шиноби в целом это норма, но не для капитана. Не потому, что его жизнь ценнее, чем жизни других, а потому, что он несёт ответственность за каждого из команды.       Заметив, как похолодел взгляд Какаши, Сакура поняла, что допустила ошибку и едва не ушла в абстрактные назидательные рассуждения вместо того, чтобы высказать то, что она на самом деле думала. Выдохнув, девушка отвела глаза и откинулась на спинку стула. Она знала, что криком и угрозами Какаши не убедить, чувствовала — его терпение скоро иссякнет; воздух словно изменился, стал между ними плотной прозрачной стеной, каждый вдох и каждое слово давались ей с трудом:       — Нет, не так. На самом деле это я хочу, чтобы с вами все было в порядке. Не знаю, почему, но я… просто должна быть рядом.       Сакура осмелилась поднять глаза. Взгляд Какаши был суров, но в нем больше не было того пронизывающего холода. Девушка протянула ему кофту:       — Я не собиралась держать вас здесь, все равно же сбежите. Ранение в порядке, хоть завтра на задание…       Какаши принял кофту из её рук, внимательно следя за каждым её словом.       — Но я отправляюсь с вами, — твёрдо закончила Сакура, глядя ему прямо в глаза, которые словно испытывали её на прочность.       — Хорошо, — коротко ответил Какаши.       Сакуру насторожил этот тон — так отвечают тому, с кем не согласны, так отвечают, когда уже давно все решено.       Парень поднялся, одним движением натянул на себя кофту, затем подхватил с кресла протектор и катану.       — Как дела у всех остальных?       — Тензо в порядке, Ко в палате, его рана была попроще вашей, Югао неплохо справилась. Сегодня он уже сможет вернуться в казармы.       — Хорошо. Собрание завтра в четыре часа, передай ему.       Сакура кивнула. Она молча наблюдала, как он подошёл к зеркалу на стене, привычным жестом обвязал протектор вокруг головы, спрятав под ним шаринган, и, не прощаясь, закрыл за собой дверь.       У неё все ещё оставалось много вопросов о том, что происходило сейчас за стенами и в стенах Конохи, и, самое главное, вышло ли что-нибудь толковое из того задания, после которого Какаши словно подменили. Она надеялась, что, если не сейчас, то постепенно ей удастся снова разговорить капитана и понять, наконец, что с ним происходит.

What would you do if you knew the truth?

Oh what would you do if I told you the story of my life?

Would you find me overly familiar towards you?

Would you call me crude, fling me aside to the birds?

What do I do with all these feelings holding me back inside?

What do I do with all these wasted hours dreaming of you and I?

      Вопреки ее ожиданиям, Какаши больше не разговаривал с ней. В казармах он появлялся только на собраниях, в деревне его не было видно, на общие тренировки он приходить перестал.        Если бы Сакуру спросили, она бы никому не рассказала о том, что творилось с ней в ту весну, долгую, как целая жизнь. Ей казалось, что она сходит с ума.       В марте Сакура впервые пришла на обсуждение задания после перерыва в месяц. Он ни разу не взглянул на нее, даже когда давал задания лично ей, его взгляд всегда блуждал в картах или был брошен куда-то мимо неё. На миссиях он стал гораздо осторожнее, Сакура решила, что это на него так подействовал их разговор, и в душе была рада, но когда он всё-таки получал ранения, все равно не подпускал её к себе и обращался только к Югао, оправдывая это тем, что ей нужен опыт работы с полевыми травмами. Девочка мягко возражала и жалобно косилась на Сакуру, но та не могла спорить с капитаном, по крайней мере тогда уже не чувствовала за собой права на это. У остальных травмы были серьёзнее, и их всецело брала на себя Сакура, здесь Какаши не противился.       Остальные, кажется, его странного отношения не замечали или только делали вид, что ничего не происходит. Сакура же могла поклястья, что ощущала его холод собственной кожей. Она старалась изо всех сил, не спорила, делала все, как он говорил, но при этом все больше чувствовала себя брошенной, ненужной, не существующей. Каждый день она просыпалась с мыслью о том, что её тело — это камера пыток, где вечная сырость и где душа обречена переживать одинаковые, серые дни раз за разом.       Она стала много думать не только о том, что она делала не так, но и о том, зачем сенсею понадобилось отправлять ее сюда. Она злилась на него и на себя за то, что согласилась. Злилась на упрямого капитана с его странными действиями и гадала: происходило ли в жизни сенсея то же самое или тогда было совсем по-другому и она уже изменила прошлое?       Понемногу все дошло до того, что её уже перестало волновать что-либо вплоть до того, выживет она вообще или нет. Единственным, что еще доставляло ей удовольствие, была физическая боль. Задания стали сложнее, Сакура теперь стала действовать решительнее, напористее, жёстче. Её перестали волновать возможные выговоры, скорее, наоборот. Она хотела, чтобы он сказал ей хоть что-то, обратил на неё внимание. С каждой пережитой несостоявшейся смертью впрыск адреналина и дофамина в кровь оживлял ее на какое-то время.       Была ещё одна причина. Когда она оказывалась на волоске от смерти, он почти всегда появлялся рядом с ней. Защищал ее, касался. Иногда даже нес на спине. И она снова вдыхала его запах. Порой по щекам на его воротник стекали слезы, в глубине души она надеялась, что он тоже их чувствует.       Еще она умирала, чтобы он пришел навестить ее в госпитале. Он приходил всегда. Всегда спрашивал, как она себя чувствует, нужно ли принести чего-нибудь. Тогда их глаза встречались, и у Сакуры в груди происходил взрыв. Казалось, что ударная волна от этого взрыва каким-то образом доходила и до Какаши, потому что их взгляды тут же отталкивались друг от друга, точно два отрицательных полюса магнита.       После этого он еще мог какое-то время постоять у окна спиной к ней, на этом все и заканчивалось. Он снова исчезал из ее жизни до следующей миссии.       Иногда ей снился сон: она просыпается в палате, её рука в его руке. Ей казалось, что это не просто сон, это на самом деле было. Сакура даже смутно помнила, какая на ощупь кожа на его ладонях — шершавая, с загрубевшими мозолями, и как он сжимал её пальцы — сильно, до ломоты в костяшках. И это странное воспоминание прорастило в ней зерно надежды на то, что она была нужна ему здесь, и наступит время, когда он изменит свое отношение. Вместе с тем Сакура страдала от мысли о том, что все это происходит лишь в её голове, что она снова наступает на те же грабли, в который раз влезая в шкуру спасителя, которому стоит только протянуть руку, и он наладит чужую жизнь, словно по взмаху волшебной палочки.       Она больше не хотела никого спасать, но все чаще бросала себя в самое пекло сражения, становясь живым щитом для того, кто вовсе не нуждался в её защите, и ничего не могла с собой поделать.       

I'd like to call you sometime

I'd like you to need me one time

      Какаши же твёрдо решил установить дистанцию между собой и Акане. Ещё тогда, в госпитале, когда её рука оказалась в его руке, он почувствовал, как горло сжимает страх — страшно было отпустить, но ещё страшнее было держать.       Почти все, кто был ему дорог, погибли. Мать, отец, друзья, сенсей.       Какаши ценил свою жизнь, ведь только это и осталось ему от его близких, но в тайне считал свое существование вселенской несправедливостью, насмешкой над ним самим. Он не должен был жить.       Когда кто-то говорил ему, что его жизнь очень важна, Какаши только кривил губы в горькой усмешке. Он был важной пешкой — это верно, вот, что они имели ввиду. Но эта девушка, кем бы она на самом деле ни была, вкладывала в свои слова нечто совершенно иное, он чувствовал, что уже давно не слышал подобного. Её голос, её взгляд были откуда-то из детства, оттуда, где звучали тихий смех Рин и спокойный, добрый голос сенсея, где воздух сотрясали резкие выкрики шумного Обито, где тяжёлая ладонь отца взъерошивала волосы на макушке. И Какаши всеми силами желал сберечь это нежное, похожее на наваждение чувство, которое возникало только рядом с ней.       Он прекрасно понимал, в каких они условиях, понимал, что ему не спрятать её от всего мира. Но он мог защитить её хотя бы от себя, от своей несчастливой судьбы.       Её близость, к тому же, сбивала его с толку, рядом с ней он чаще тревожился и принимал нерациональные решения, но и в госпитале держать её больше не мог. Акане была права — они нуждались в ней, но Какаши дал себе слово, что не даст ей повода для беспокойства и будет защищать её и остальных членов команды, даже если на кону выполнение миссии.       Однако многое, если не все, пошло не так, как он задумывал. Первое время все было спокойно, Акане была в тылу, чётко выполняла приказы, прикрывала лишь Югао и выполняла свои прямые обязанности — устранение угроз для жизней членов команды. Всем стало гораздо спокойнее, когда она вернулась. Тензо и даже скептик Ко стали действовать свободнее, временами ещё безрассуднее там, где это было нужно, процент выполнения миссий вновь достиг высшей отметки. Все почувствовали, что снова по праву могут называть себя элитным отрядом Анбу.       Из-за участившихся случаев шпионажа и скрытых диверсий на территориях страны Огня сложность заданий возросла. Их отряд работал без отдыха. Иногда Какаши отпускал Югао и Ко на небольшую передышку, так как их специфические навыки требовались не всегда. Он настаивал на том, чтобы Акане тоже взяла выходные, поработала немного в госпитале, но та наотрез отказывалась. Они выходили втроём, и тогда ему невольно приходилось расширять диапазон её действий, давать больше свободы.       Поначалу Какаши ещё мог контролировать её вмешательство, управлять тем, когда и в какой степени она окажется вовлечена в бой, но со временем это удавалось ему все хуже и хуже. Он нервничал и злился, однако не мог позволить себе проявлять рассеянность — в такие моменты Какаши работал на пределе, сосредотачивая внимание на всем и сразу.       Совсем плохо стало, когда Акане перестала соблюдать всякую осторожность в обращении со своим телом. Работала она превосходно, самозабвенно, но при этом взвешенно, никого другого не подвергая опасности. Здесь Какаши нечего было ей возразить, но часто её безумные выходки пересекали все границы. Благодаря её способностям команда справлялась с заданиями быстрее и с меньшим риском для остальных членов команды, однако почти после каждой такой миссии Акане приходилось какое-то время восстанавливаться в госпитале.       Какаши ничего ей не говорил. Он чувствовал, что больше не может на неё давить, и дал ей волю принимать собственные решения. В то же время он надеялся, что вскоре она устанет, и тогда у него получится убедить её хотя бы какое-то время поработать в госпитале. Конечно, для этого ему требовалось колоссальное терпение — невозможно было до конца привыкнуть к технике регенерации, всякий раз он боялся, что что-то пойдёт не так, но для себя решил, что будет делать все возможное, чтобы на заданиях незаметно быть рядом с ней и защитить, если ее жизнь по-настоящему окажется под угрозой.       Однако всему был предел. Однажды прямо перед обсуждением будущего задания Тензо твёрдо заявил:       — Капитан, я предлагаю отстранить Акане от задания.       Четыре пары глаз устремились на него.       — Я уже сказала — все в порядке! — Сакура пришла в бешенство.       Тензо проигнорировал её слова.       — Капитан, я настаиваю. Спросите мнение других членов команды, — Тензо бросил товарищам многозначительный взгляд.       Югао виновато скользнула глазами мимо Сакуры:       — Все верно, капитан. Акане-сенпай нужно как следует отдохнуть.       — Я считаю, вы лезете не в свое дело! — не унималась Сакура.       — А я согласен, — вальяжно протянул Ко, — что эти двое суют нос в чужое дело. Она работает на уровне профессионального шиноби, как и полагается члену элитного отряда Анбу, она сама решит, когда ей отдыхать.       Впервые за все время Сакура испытала к нему благодарность.       — А сам-то не на все задания ходишь! — подколол Тензо.       — Да! Я же не такой простачок, как ты.       Тензо пропустил его насмешку мимо ушей и серьёзно продолжил:       — Капитан, моё предложение продиктовано беспокойством о благополучии не только Акане, но и остальных членов команды. Мы слишком опираемся на её способности, если что-то пойдёт не так, мы не только лишимся лучшего ирьенина деревни, но и поставим под удар благополучие команды. И я говорю не только о её физической силе. Члены Анбу должны регулярно следить за состоянием своей психики.       Теперь четыре пары глаз остановились на Сакуре.       — А пацан прав. Я бы не хотел, чтобы она слетела с катушек и устроила мокруху, как в том отряде…       Ко вдруг замолчал под грозным взглядом Какаши. Сакура понятия не имела, о ком они говорят, но в комнате повисла неуютная тишина.       — Я всех услышал, — сухо сказал Какаши.       Несмотря на внешнюю невозмутимость, внутренне он испытал огромное облегчение от того, что кто-то ещё, кроме него, обратил внимание на действия Акане и, более того, посчитал их опасными для её здоровья. Сам он не решался выносить таких суждений из опасений быть необъективным по отношению к ней и как-то выдать свою неуместную привязанность. Теперь же его руки были полностью развязаны, и он мог, наконец, позволить себе больше.       Первым его порывом было тут же отстранить её от миссии и направить обратно в госпиталь, туда, где она будет в безопасности. Однако стоило ему столкнулся с растерянным, потухшим взглядом Сакуры, как он испытал укол вины. Что-то подсказало ему, что она не обрадуется такой перспективе.       — Собрание проведём без изменений, — твёрдо сказал Какаши. — Всё, что было высказано, крайне важно, и я испытываю гордость от того, что члены нашей команды искренне заботятся о благополучии друг друга. Но состав команды не поменяется. Акане нужна нам. Однако… — ему в голову пришла нелепая, диковинная идея, — после собрания вся команда проходит в тренировочный корпус, Акане должна стоять спарринг.       Тензо и Ко настороженно переглянулись. Югао в недоумении глядела то на капитана, то на Сакуру.       — Спарринг? — тихо переспросила Сакура и вопросительно глянула на Тензо.       — Форма наказания или проработки конфликтов в команде, — пояснил он, — члены команды стоят спарринг друг с другом. В особо сложных случаях — с капитаном. Ко вот в прошлый раз зубов не досчитался.       Ко что-то сердито пробурчал себе под нос. Сакура с любопытством уставилась на капитана, ожидая услышать что-то ещё, однако взгляд и руки Какаши уже сосредоточенно летали над картами, развернутыми на овальном дубовом столе. Вскоре в команде началось активное обсуждение задания, но Сакура то и дело теряла нить и пропадала в своих размышления. Сама мысль о том, что она сможет наконец отыграться за все свои мучения, приносила ей удовольствие. «Значит, стоять спарринг? — девушка незаметно скользнула взглядом по лицу капитана. — Надеюсь, не придётся поддаваться». Сдержав веселую улыбку, Сакура одернула себя и на сей раз принялась сосредоточенно вникать в детали задания.