И родится Белая плеть

Душу съест

Телом запьёт

В Земле отыщешь

За кем теперь пришёл?

      — Би хара, ты похож на отца, — задумчиво произнесла Саба, обнимая свои колени в чане с тёплой водой.       Бурах усмехнулся и растерянно поглядел на мокрую тряпку в руках.       — Забавно, — на выдохе ответил он, окуная кусок материи в чан, чтобы снова полить спину девушки тёплой водой.       — Почему?       — Мне теперь кажется, что мы с ним совершенно разные. Я уже не понимаю, чего именно он добивался… не знаю даже, хочу ли я и дальше следовать его пути.       Артемий не услышал, но увидел вздох, качнувший плечи Сабы, печально опустившиеся вниз, отчего её спина стала казаться ещё меньше.       — Ты сам прокладываешь свой путь, Артемий. Исидор был уникальным человеком не потому, что слепо вверялся судьбе и делал то, чего от него требуют. Он шёл своей дорогой… и совершал свои ошибки. Но я сейчас не об этом. Твой отец был добрым, как и ты, — через плечо сказала девушка.       — Я не добрый, и мой отец тоже… руины Сырых застроек тому доказательство, — нахмурившись, Артемий обошёл чан и присел у коленей Сабы. Разглядев на них кровь и засохшую глину, он сосредоточенно принялся оттирать их — нежно и осторожно, как только мог.       — Великая судьба нередко требует великой жертвы. Дело тут не в Добре и Зле. То, под каким углом ты смотришь и какие обстоятельства влияют на твоё решение — вот, что на самом деле важно. Заколотив целый квартал, Исидор обрёк людей внутри на мучительную смерть, но для всего города это стало благом. А для него самого — неминуемой гибелью, он так и не смог вынести тяжесть этого бремени.       Артемий замер и отвёл взгляд, рука безвольно повисла над чаном, с тряпки в остывшую воду падали капли, разрывая всплесками тяжёлую тишину.       — Нет, не прав ты, ойнон, — задумчиво протянула Оспина, — Исидор был добрым. Что к городским, что к степнякам. Всё, что он делал, всё было из лучших побуждений. Жаль, что я не такая. Мне сложно так… любить. Во мне много, очень много злости. Этот гнилой город ненавистен мне, и ненавистен ещё больше оттого, что Исидор любил его… и обрёк себя на смерть — за него.       Голос Сабы дрогнул. Почувствовав взгляд Бураха, Оспина смутилась. Она отвернулась и сморгнула собравшиеся на нижних веках слёзы, капли стекли по щекам на шею и смешались с влагой на коже. Она никогда не говорила об этом. Никому не говорила, что была не согласна с Исидором, что не понимала его, не рассказывала о том, что гложет её. И сейчас, когда смятение ушло, ей стало гораздо легче, и мучительная тяжесть наконец ушла.       — Ты, верно, думаешь, что я Шабнак? — спросила она, усмехнувшись чему-то.       — Не говори глупости, — встряхнувшись, смутился Бурах.       — Знаю же, что думаешь. Ты сам сказал, — Артемий не стал отвечать, только макнул тряпку в чан, и снова сосредоточенно принялся обтирать ею бледную кожу девушки.       — Хватит, чисто уже, — вздохнула Саба, остановила его руку и вытащила ткань из сжатой ладони, — не кори себя. Ты не виноват в том, что случилось вчера. Такова… суть проклятья Оюна. Оно поднимает в тебе всё самое тёмное.       — Но я не хотел, я никогда не думал… о таком.       Оспина внимательно посмотрела в глаза Артемию.       — Что-то уязвило тебя… может, чьи-то слова вскрыли неуверенность, и потаённые страхи всплыли наружу? В любом случае — забудь, не надо ничего для меня делать из чувства вины. Надо было сегодня раскрыть меня, — с досадой проговорила она.       — Нет! Вина тут не причём, я… — мужчина замешкался с ответом.       — Хочешь сказать, что полюбил меня? — Саба сверкнула глазами, дерзко и строго взглянув на Бураха, и тот потупил взгляд. — Не надо этого, ойнон. Тебе ещё многому предстоит научиться, познать Уклад и принести ещё жертвы — не одну, и не две. Ты должен быть сильным.       Бурах отвернулся и протянул Сабе полотенце, когда та выпрямилась в чане. Она обтёрлась, укуталась в накидку и продолжила мягче:       — Все считают, что я Шабнак — дурное порождение степи. Я и сама стала думать, что так и есть. Лучше так, чем вообще никем не быть. Даже твой отец ничего не мог сказать о моём происхождении. Так вот… я не знаю, кто я.       Она задумалась на какое-то время, а потом продолжила:       — Тебе наверняка говорили, что после первой вспышки в Сырых застройках никто не выжил. Это неправда.       Бурах изумлённо взглянул на неё.       — Я выжила. Твой отец обследовал заколоченный район, он занимался вывозом трупов и инспекцией зоны, когда всё закончилось. Там он нашёл меня. Я была без сознания. Так он сказал.       — Это просто чудо, что он не принял тебя за труп, — проговорил Артемий, — то есть… он определил, что ты жива — это хорошо, — он поймал красноречивый взгляд Оспины, но вскоре её глаза вновь смягчились:       — Да… твой отец был выдающимся человеком и многое замечал. Он скрыл меня от остальных, чтобы не пошла молва, закутал в свою накидку, — Оспина невольно провела рукой по холщовому воротнику, — и спрятал, чтобы меня не забрали. Когда наступила ночь, он, рискуя собой, принёс меня в убежище. В эти самые стены, — девушка обвела комнату глазами.       — Как он узнал, что ты здорова? — нетерпеливо перебил её Артемий.       — Он не знал.       — Как это?       — Решение заколотить целый квартал с живыми людьми далось ему нелегко. Я почти уверена, что так он желал наказать себя за это, - Оспина невольно поморщилась. - Ведь он знал, чего это может ему стоить. Конечно, он не хотел умирать бездумно и тем более не собирался никого заражать. Он закрылся со мной на складах. Мы просидели тут безвылазно несколько дней, а он выходил только ночью — в степь за травой и на колонку за водой. А в тот момент, когда он уже понял, что опасности нет… он как будто бы не был доволен. Знаешь, я чувствовала, в глубине души он надеялся, что я заражена и песчанка заберёт его в расплату за то, что он сделал с теми людьми.       Двое замолчали, думая каждый о своём. Артемий пребывал в смятении, ему было горько, что он не находился в городе с отцом, когда всё это случилось, что не мог его поддержать, что не ведал, какие муки тому пришлось вынести. И история с Оспиной — он слышал, что она уважала отца и почитала его, но чтобы между ними была такая связь…       — А ты? Как ты выжила в заколоченном квартале? — спросил мужчина в надежде услышать больше подробностей.       — Я ничего не помню, — грустно улыбнулась девушка.       — А есть вероятность, что ты… выздоровела после чумы?       — Данковский проверял мою кровь, Исидор проверял, но антител в ней не было. Бакалавр сказал, что у меня она какая-то особенная, но это он только хотел задеть меня. К тому же я не так давно заразилась снова, и твоя панацея вытащила меня из пасти Суок, ты и сам знаешь.       Бурах тяжело вздохнул и сложил руки.       — А что потом? Ты осталась жить у отца?       — Да, сначала я жила в его убежище, он посвящал меня в свои дела, рассказывал про Уклад, про Степь. Потом, когда я набрала вес и окрепла, он купил у Вара старый дом на окраине города, ту самую ночлежку, и отправил меня жить туда, приглядывать за мясниками. Я стала его глазами и ушами рядом с Бойнями и Термитником, а Уклад стал моей семьёй. Исидор подарил мне новую жизнь.       — Ты никогда не рассказывала… — произнёс Бурах.       — Ты и не спрашивал, ойнон.       Он коротко кивнул, поджав губы.       — Саба, мне нужно знать. Он… сердился на меня?       Оспина покачала головой:       — Он редко говорил о тебе, а я сама никогда не спрашивала. Но порой я видела, ему становилось тоскливо, и он как бы вскользь упоминал о тебе, и всегда говорил только хорошее, гордился тобой. Он верил в тебя, Артемий. И его вера передалась мне, вместе с его любовью к тебе.       Артемий поднял на неё взгляд.       — Я хочу быть полезной тебе, — в глазах Сабы загорелся огонёк, — и отдать свой долг твоему отцу.       — Ты полезна, — он сел рядом и взял её руку, — то есть, всё, что ты сделала для меня… для моего отца — я ценю. И мы вместе ещё много чего можем сделать… для Уклада. Мне понадобится твоя помощь.       Девушка осторожно отняла свою руку и печально улыбнулась.       — Так и будет, — спокойно произнесла она, — но для начала тебе нужно разобраться с Оюном.       — Точно! Оюн. Мне надо идти в Бойни для третьего испытания, — кивнув, Бурах быстро поднялся и направился к выходу, Оспина поднялась вслед за ним.       — Постой, я должна тебя предупредить.       — О чём?       — Тебе необходимо сегодня сразиться с Оюном… и победить его. Только тогда ты сможешь стать во главе Уклада.       — Но разве Уклад сам не хочет меня?       — Таковы обычаи, Артемий. Старшиной боен становятся в трёх случаях: первый — если предыдущий Старшина скончался, второй — если он по собственной воле освободил место новому Старшине, и, наконец, третий — если он был убит новым Старшиной в честном поединке.       Бурах смотрел на неё с недоумением.       — Исидор Бурах был предыдущим. И Оюн убил его. По велению Толстого Влада.       Ладони Бураха сжались в кулаки. Он догадывался о многом, но теперь знал наверняка.       — Иди, его проклятье больше не действует на тебя. И даже не думай вступать с ним в переговоры, он ведает, как в Укладе вершатся дела, знает, что ты убьёшь его рано или поздно. Ступай. Уклад на твоей стороне, Бурах.       По пути в Бойни Артемий, взвинченный, был вне себя от ярости. И он растил её, представляя, как низвергнет подлостью вознёсшегося наглеца Оюна, и казалось ему, что свершив месть, он наконец обретёт долгожданный покой и наполнится уверенностью в том, что всё делает как надо. Однако это, разумеется, было лишь нехитрым самообманом.       Когда кончился бой, стоя над бездыханным телом Оюна, Бурах почувствовал, будто упустил нечто важное и в итоге ничего так и не изменил. Ожидания не оправдались. Теперь он — Старшина, но что ему с этим делать? Неужели именно этого он и хотел? Ответ не шёл к нему.       Обессиленный, Бурах вдруг ощутил приступ тошноты и, согнувшись, почти наощупь стал пробираться к выходу, однако до свободы было ещё далеко. У выхода из Бычьего Зева его ждала разношёрстная толпа степняков: черви, мясники, травяные невесты. Рокочущая толпа сомкнулась вокруг него, и все они одной большой массой двинулись куда-то, куда — Артемий не мог видеть, и только слепо следовал пути, протоптанному их шагами.       Когда движение прекратилось, толпа расступилась полукругом, освободив проход к ступеням на Кургане Раги, который Артемий уже видел сегодня днём несколько часов назад. Он обернулся, озираясь поверх голов, и тогда вперёд выступил Червь. Он приглушённо заговорил клокочущим, нечеловеческим голосом:       — Бурах победил Оюна в честном поединке. Дело ещё не завершено, обряд для принятия нового Старшины не проведён.       Круг становился теснее, и Червь двинулся на него, побуждая идти вверх по ступеням.       — Торопись, ойнон, Солнце должно видеть, — прохрипел он, указывая подобием руки на полыхающий алый закат.       Артемий стал подниматься, предчувствуя беду. И сердце его не обмануло. На самом верху перед ним разворачивалось то же действо, свидетелем которого он стал днём. Он обернулся к ним и проговорил, побледневший:       — Что вы делаете? Мы без неё и дня не протянем!       — Саба сказала, жертва — она. Земля родила её, Мастер Бурах вырастил её для тебя, её кровь питательна и полезна, хочет вернуться к Земле. Перережешь пуповину, кормящую тебя, станешь править мудро.       — Идиоты! — процедил Артемий сквозь зубы и наклонился к Оспине. — Зачем ты сказала им, что жертва это ты?!       Она почти без сил положила руку ему на шею и притянула ближе к себе, так, что сухие губы коснулись уха, и зашептала быстро:       — Прости, что беру на себя твоё право решать… Уклад хотел жертву, они хотели Инквизитора, но я знаю, ты не сможешь… а если и убьёшь, то это станет твоей гибелью. Ты не должен повторять путь Исидора.       — Но это не мой выбор! Это не мой Путь.       — Путь складывается обстоятельствами, я — лишь одно из обстоятельств, виток, поворот, который не сам Путь, но то, что поведёт тебя, а ты уж дальше сам… сделаешь выбор.       — Безумие, я не стану убивать тебя! Отец справился без убийства, вот и я что-нибудь придумаю! — воскликнул он, отстранившись.       — Исидор был… опытным. Он знал, что ему нужно, — произнесла Оспина.       Она снова притянула его к себе и прошептала совсем тихо:       — Я выпила у тебя смертельную дозу Бурой твири, она убивает меня прямо сейчас, если ты ничего не сделаешь, я умру напрасно.       — Нет… ты врёшь, — прошептал Бурах, снова отстранившись и вглядываясь ей в глаза.       — Раскрой меня, ойнон, — уже не опасаясь быть услышанной, громче сказала Оспина, — я хочу послужить Укладу в последний раз.       Она вложила ему в трясущуюся ладонь перст Менху.       Уняв дрожь, Артемий приложил горящее багрянцем от последних лучшей солнца изогнутое лезвие к её груди и вёл, вёл, пока кровь, уходящая по каналам в жадную Землю, не наполнила плиту под её телом.       Закончив, Бурах сидел неподвижно, почти не дыша наблюдал, как жизнь покидает её глаза, устремлённые в остывающее охрово-сизое небо. Взгляд её был спокоен и будто даже радостен с этим буйством вечерних красок, без пятен тоски и печали — впервые за всё время.       После ритуала Бурах вернулся с тяжёлым сердцем. Он размышлял, долго и тщательно обдумывая каждое её слово, сказанное на прощание. Думал, пока усталость не повалила его в сон, думал после пробуждения, когда остался последний день перед Советом, искал ответы внутри себя.       Под конец двенадцатого дня, когда завершилось собрание и до удара пушек оставалось ещё пара часов, когда закат уже разлился по краю неба тусклым пурпуром, Артемий пришёл на Курган. Вчерашним утром степняки предали тело Сабы Земле, и наверху ничего не напоминало о ней, даже холодный камень — и тот впитал её кровь.       — Я пришёл к тебе, Саба, — медленно заговорил Артемий, опустившись рядом с плитой, — ты должна знать — я полюбил тебя. Ты стала мне сестрой… и другом. И мне будет не хватать тебя… Ты не такая как я. Ты была настоящей хозяйкой Уклада — умной, преданной, готовой на всё ради своей семьи… Знаешь, ты, наверное, засмеёшься, но сейчас будет единственный раз, когда я скажу, что Бакалавр был прав, — Бурах улыбнулся. — Я был бы Старшиной, ты была бы хозяйкой Уклада. Мы бы были опорами друг для друга.       Ты действительно была для меня красной нитью, связывающей меня с Укладом, с отцом. Теперь придётся самому проводить новые линии. И я знаю, с чего начну. Я хочу сохранить город, но это будет уже не тот город, который ты ненавидела. Он будет другим: дети построят его заново. А Уклад… мне предстоит много работы. Но я буду не один. Подрастает Тая, когда она будет уверена, что готова, она станет во главе Уклада, а я буду ей помогать. Аглая… останется со мной. Когда-нибудь, когда я уже стану не нужен здесь, мы уедем. Но я надеюсь, что к тому времени это место изменится настолько, что отсюда уже не захочется уезжать.       Глубоко и протяжно вздохнув, Артемий замолчал. Он поднялся и посмотрел на плиту так, будто вместо холодного камня увидел там одобряющий взгляд Сабы, в груди он почувствовал спокойное волнение — такое, когда понимаешь, что всё сделал правильно.       Артемий уже собрался уходить, когда заметил молодой росток, вытянувшийся у самого края плиты. Мужчина наклонился, чтобы получше разглядеть — то была Белая плеть. Улыбнувшись печально, он присел рядом, коснулся рукой тонкого стебелька и тихонько запел ему старую степняцкую песню.