И родится Белая плеть

Пульс корней

Шелест ростков

Тяжесть бутонов

Терпкий запах цветов

      Бурах открыл глаза. Веки были тяжёлыми, тело, к чему он уже сполна привык, ломило от усталости. В ноябре никогда не высыпаешься — это он помнил хорошо.       В попытке понять, который час, Артемий нащупал взглядом единственное окно: оно было заколочено досками, сквозь них в комнату тонкими вытянутыми прямоугольничками украдкой пробивался слабый, но яркий свет. Утром на Горхоне расстилался туман, рассеивающий мягкий полумрак, солнце же поднималось только к обеду, да и то не всегда, а проспать до обеда в эти дни — роскошь, которую Артемий Бурах не мог себе позволить. Мужчина вскочил, выругавшись, и инстинктивно потянулся рукой к карману на груди — проверить, всё ли на месте. Привычный жест немного успокоил его, он перестал суетиться и мгновенно ощутил, как в голове разгорается пульсирующая боль. Прижав ладонь к макушке, он невольно опустился на пол. Что произошло вчера? Сейчас он был у Оспины, это он понимал, но причина, по которой он проснулся здесь, а не на складах, оставалась для него загадкой. Воспоминания не шли к нему, мелькали надоедливые обрывки голосов, лиц, мест, но ясности не было.       Разочарованно и зло выдохнув, Бурах вдруг понял, как сильно он хотел пить. Он осмотрел комнату в поисках воды, пересохший рот вязяла терпкая горечь трав, а на языке чувствовался кисловатый молочный привкус. Разглядев свой рюкзак в тёмном углу, он поднялся медленно, чтобы не провоцировать лишние пульсации в раскалывающейся голове, и в несколько глотков осушил бутылку. Стало намного легче. Вскинув рюкзак на плечо, Артемий в нерешительности замер на месте. С одной стороны, времени разбираться в том, как он здесь оказался, не было. Но он отчаянно цеплялся за короткие и бессмысленные обрывки снов-воспоминаний, и тело не слушалось его — ноги не двигались с места, а взгляд продолжал лихорадочные блуждания по сумеречной комнате.       В пустоте и мраке глазам было почти не за что зацепиться, и его внимание быстро привлекла записка на столе. На пути к столу он не переставал озираться по сторонам и заметил что-то в углу. Это была всего лишь тряпка, но почему-то он остановился, не дойдя двух шагов до записки, и направился в дальний угол, чтобы поближе её разглядеть.       Холщовая ткань наощупь была неприятно шероховатой, её прикосновение к коже вызвало странное чувство. Бурах быстро развернул тряпку, разведя её в стороны двумя руками — она оказалась простым женским платьем, совсем не похожим на те замысловатые, что носили другие девушки. Он осторожно покрутил его в руках. Местами порванное, оно было покрыто мелкими рыжеватыми пятнами. Мужчина поднёс его к окну, под полосы света, чтобы получше разглядеть, и убедился окончательно — платье было испачкано кровью. Артемий нахмурился и осторожно положил платье обратно в угол. Находка смутила его окончательно. Когда ткань выскользнула из его рук, он брезгливо осмотрел их, ему вдруг показалось, что на пальцах осталась кровь. Приглядевшись, он ясно увидел засохшие бурые хлопья под ногтями и на ладонях. Дрожащими пальцами он принялся оттирать руки. Внутри быстро поселилось гнетущее чувство. Он раскрывал невест, убивал убийц, он успел пролить и кровь невинных людей, но никогда не боялся, не терзался тревогой. Сейчас он был в смятении. Почему он здесь? Почему руки его в крови? Чьё это платье? Где Оспина? Опустившись у стены под окном, он нервно провёл ладонью по лицу и снова принялся лихорадочно копаться в памяти.       Фрагменты ночных воспоминаний, которые Бурах поначалу посчитал за беспокойные бессмысленные сны, хаотично возникали перед глазами, как наяву. Он зажмурился, и перед ним вдруг отчётливо предстало лицо Оспины, он почувствовал её горячие ладони на своих щеках. Она поила его чем-то горьким, терпкий привкус трав с молоком во рту теперь стал совсем невыносимым, а в ушах стоял шёпот. Это Оспина бормотала на степном языке, что-то о проклятье, «вгрызается в нутро… заставляет делать ужасные вещи, а потом ты кончаешься и умираешь»; затем она замолчала, посмотрела ему прямо в глаза, прижалась лбом к его лбу, и снова зашептала, но уже совсем тихо, так, что нельзя было разобрать ни слова.       Тогда он вспомнил про записку на столе. Быстро поднявшись, он осторожно взял маленький клочок с края стола. Сглотнув, он поднёс мятую бумажку к свету и с трудом прочёл несколько мелких косых строк: «Осквернение плоти Менху есть страшное преступление в Укладе, здесь Сабе Успнэ больше нет места. Принеси жертву на Кургане Раги, омой Землю кровью, и тогда Уклад примет тебя».       Теперь он вспомнил. Всё вспомнил.       На ходу сунув записку в карман, он бегом бросился к дверям ночлежки — в степь.       Артемий скоро добрался до Кургана Раги, то быстрым шагом, чтобы перевести дух, то снова переходя на бег. На вершине кургана и вдоль каменной лестницы собрались черви и степняки, они встретили Бураха шумным гулом одобрения, и он желал этого одобрения, в нём он будто бы чувствовал направляющую его руку отца, как в детстве, когда он гладил его непослушные соломенные волосы. Но сейчас лицо его непроизвольно искривилось в отвращении — в нём родилась мысль о глупости и варварстве этих невежественных созданий, но он утопил её тут же, опасаясь того, к чему она может его привести. У самых первых ступеней Артемий подобрал чёрную увесистую холщовую накидку и стал быстро подниматься, стараясь не замечать восторженных криков и взглядов, и хотя одонгов собралось немного, ему казалось, что в этот момент на него обращены тысячи глаз.       На самом верху, на каменной плите на спине лежала с закрытыми глазами Оспина, полностью обнажённая. Артемий замер на мгновение, попав под чары этого таинства. Он помнил её лишь в сумраке ночлежки в мешковатом тряпье и с жёстким хитрым взглядом, сложно было даже сказать, какого она пола, а о том, чтобы догадаться о её возрасте, не шло и речи. Но сейчас перед собой он видел лёгкую, юную девушку, такую хрупкую под тяжестью холодно-голубого неба, безмятежную, словно она теперь стала с Землёй единым целым.       Здесь, наверху, рокот степняков стал едва слышен, остались только треск огня и шёпот прохладного ветра. Одонги жгли стебли савьюра, окуривая маленькое, худое, почти что мальчишеское тело жадным сладковатым дымом, и посыпали землю вокруг плиты пеплом. От ветра стебли тлели быстро, обуглившийся и тут же потухший серый цветок упал прямо в пупок девушки, в тот же миг рассыпавшись в бесформенную труху. И хотя её грудь вздымалась от дыхания размеренно, будто во сне, Артемию вдруг показалось, что это вовсе не она дышит, а только ветер, нежно треплющий черные короткие волосы, колышет её лёгкое тело.       Заворожённый красотой момента, Бурах растерянно наклонился и легонько подул на живот девушки, сдувая пепел. Её веки дрогнули, и она открыла серо-зелёные, почти прозрачные глаза. Помня всё, что натворил, Бурах боялся заглянуть в них, но когда их взгляды встретились, он не увидел и тени упрёка. Почему? Почему она не злится на него? Девушка смотрела с глубоким почтением, с всё той же покорностью в глазах. Артемий почувствовал, как в нём поднимается волнение.       Спустя мгновение один из червей протягивает Бураху остро заточенный ритуальный Перст Менху. Он невольно принимает орудие и чувствует ладонью замысловатый узор на резной рукояти. Мгновения бегут, минуты уходят, Оспина, видя его замешательство, осторожно берёт его напряжённую, сжатую в тугой кулак руку и твёрдо прикладывает к своей груди, из-под лезвия сразу выступает капля крови и скатывается вниз к животу.       Вдыхая жадно и порывисто, девушка низким, шелестящим голосом произносит тихо, так, чтобы только он один мог расслышать её слова:       — Я осквернила тебя, раскрой меня, ойнон, я уйду, оставлю это злое тело, стану добрым духом степи, зацвету твирью, принесу тебе пользу… — Саба зажмурилась и свободной рукой посильнее ухватилась за жёсткие стебли трав у плиты.       Бурах сжал зубы и покачал головой:        — Нет… ты нужна… ты мне здесь нужна.       Слова эти вселили в него уверенность, и, словно не замечая недовольного ропота степняков, Бурах укрыл Оспину накидкой и поднял с холодного камня.       Никто не погнался за ними, никто не пытался остановить. Казалось, что все степные звуки и вовсе стихли, и под холодное молчание степи Артемий понёс лёгкое тело Оспины в своё убежище. Она не противилась, лишь робко, как ребёнок, обвила руками его шею и прильнула головой к плечу, а он прижал её крепче, и волнение в груди постепенно затухало, сменяясь теплым мягким спокойствием.       — Ты пахнешь как он, — вдруг произнесла девушка.       — Что?       — Нет, немного не так. Ты пахнешь осенней землёй, покрытой первым снегом… и опавшей листвой.       — Это осень, мы сейчас все так пахнем, — улыбнулся Артемий.       — Нет, осень здесь пахнет смертью, тяжёлой полынью и горькой твирью, — холодно сказала Оспина, — ты и сам знаешь. У каждого есть свой запах. Ты пахнешь тепло и уютно, как твой отец. Но он пах иначе — я помню запах старой бумаги и горячей, прогретой солнцем земли.       Вдохновлённый яркими образами, Артемий попытался представить себе отца и понял вдруг, что не может вспомнить его лицо. Только голос и запах. От Исидора в его воспоминаниях пахло старыми книгами, запаха земли он не помнил, но ему запомнился запах трав — одежды отца всегда обильно пахли ими.       — Интересно, чем пахну я? — вдруг произнесла девушка, прервав мысли Артемия об отце.       Бурах остановился и неловко наклонился лицом к её макушке. Первое, что он почувствовал — это запах сладковатого дыма, которым окуривали её тело степняки. Тогда он принюхался ещё сильнее, стараясь различить оттенки. И почувствовал запах сырости — как после дождя — лёгкий и приятный.       — Ты пахнешь дождём.       Оспина подняла на него взгляд, и их глаза встретились: яркие, цвета весенней зелени — Бураха и тусклые, как отражение в лужице в пасмурный день, — Сабы. Она с любопытством смотрела на него, и даже когда он отвёл глаза, он всё ещё чувствовал на себе её пристальный взгляд.