На старт, внимание, лето!

      Этот проклятый Чонин всё никак не хотел вылезать из головы.       Хёнджин не знал, что ему делать: злиться, плакать или смеяться. Это уже было похоже на какое-то безумство, просто помешательство — он не спал полночи, вспоминая как будто бы хитрую улыбку, прищур лисьих глаз и радостный голос Чонина, когда тот говорил с ним. Хёнджин пытался понять, издевается ли этот пацан над ним, или он действительно такой милый и дружелюбный? Эти оба варианта в любом случае не исключали раздражение Хёнджина, но он всё равно отчаянно анализировал все действия парня, хотя уставший после насыщенного эмоциями дня мозг отказывался правильно функционировать и всё время уводил своего хозяина в какие-то дебри: Хёнджин то успокаивался, думая о том, что Чонин вряд ли представляет какую-либо опасность для его репутации, то судорожно накручивал себя, представляя как совсем скоро все полностью обратят своё внимание к этому пацану.       Утро вышло гадким. Хёнджин снова проспал всё на свете и проснулся только тогда, когда половина парней из его комнаты уже почти собрались. Перспектива вновь идти на завтрак с нечищеными зубами совсем не прельщала, поэтому Хёнджин, захватив с собой пасту, зубную щётку и ещё спящего Джисона, отправился к общим раковинам, которые находились на улице. Там уже собрались такие же сони, как и они: кто-то едва водил щёткой по зубам, разглядывая текущую из крана воду, кто-то плескался и дурачился вместе со своими друзьями, позабыв про зубную пасту, а кто-то, как Хёнджин, хотел поскорее закончить утренний туалет и удалиться обратно в домик.       Чужая болтовня с утра пораньше давила на голову снаружи и изнутри, и Хёнджин всей своей душой желал, чтобы окружающие его люди замолчали хотя бы ненадолго. Он слышал, как некоторые знакомые бодро приветствовали его, и кивал в ответ, не удосужившись даже промычать с зубной щёткой во рту. Рядом кто-то громко смеялся и плескался водой, и один рукав от пижамы Хёнджина уже стал мокрым, когда он, раздражённо выдохнув, метнул злой взгляд вбок, к человеку, который совсем недавно окатил его водой.       Злость усилилась вдвое, когда рядом с собой Хёнджин заметил хихикающего Чонина. Парень постоянно переглядывался со своим веснушчатым другом, — как заметил Хёнджин, они частенько ходили вместе, — и, отпуская какие-то дурацкие комментарии, плескался в него водой. Кончики волос Чонина, как и его лицо, блестели от воды, по его подбородку была размазана зубная паста, и вид у него был до того глупый, что Хёнджин даже немного растерялся — и это тот самый невероятно ответственный и крутой Чонин?       Он ведь похож на ребёнка!       — Может хватит тут устраивать великий потоп? — раздражённо прошипел Хёнджин, буравя взглядом Чонина, который вздрогнул от неожиданности и посмотрел на старшего таким непонимающим и растерянным взглядом, что злость Хвана чуть приуменьшилась. — Вы тут всех водой заливаете.       — Ох, извини, хён, — виновато улыбнулся Чонин, кидая расстроенный взгляд на мокрый рукав хёнджиновой футболки.       — Не называй меня хён, — раздражённо буркнул Хёнджин, чувствуя, как паста начинает жечь язык. — Я тебя даже не знаю.       — Меня зовут Чонин! — совсем не смутившись грубому замечанию, представился парень, растягивая губы в своей привычной улыбке, которая вызывала у Хвана табун мурашек. — Тебя зовут Хёнджин, я знаю. А ты, — Чонин посмотрел на проснувшегося Джисона, который до этого с интересом наблюдал за намечающейся потасовкой, — ты Джисон, верно? Вы друзья, да?       — Ага! — для убедительности кивнув пару раз, согласился Хан, улыбаясь улыбкой, обнажающей дёсна. — А как тебя зовут? — Джисон посмотрел на веснушчатого парня.       — Феликс, — парень растянул губы в очаровательной улыбке.       И злость Хёнджина притупилась, когда он подумал, что этот Феликс, — какое странное имя, — со своими светлыми пушистыми волосами и сияющими глазами похож на ангела во плоти — и, судя по обескураженному лицу Джисона, тот думал также. Чонин на его фоне казался маленьким чертёнком со своими лисьими глазами и всегда будто бы хитрой улыбкой — и даже растерянный и невинный взгляд не лишал его рожек на голове в представлении Хёнджина.       В любом случае, Хёнджину совсем не понравилось то дружелюбие, с которым Джисон разговаривал с Чонином — это почти автоматически обязывало самого Хвана вести себя хотя бы чуточку милее с этим пацаном, который одним своим видом вызывал только раздражение и ничего кроме раздражения. Чонин выглядел загадочно, и Хёнджина это бесило, Чонин выглядел радостно, и Хёнджина это бесило, Чонин выглядел глупо, и Хёнджина это бесило. Он не понимал, как можно так дружелюбно общаться с этим человеком.       — Теперь, — Чонин приблизился к Хёнджину, и он почувствовал запах клубники, которой пахла паста парня, — я ведь могу называть тебя хёном, да?       — Нет, — отрезал Хван, вытирая рот от пасты и промывая щётку под струёй воды. — Я вообще не понимаю, зачем ты мне представился. Я не хотел с тобой знакомиться. Отъебись.       По тому, насколько быстро с лица Джисона слетела радостная улыбка, оставляя только взволнованную растерянность, Хёнджин понял, что его последние слова, кажется, были лишними. Феликс удивлённо хлопал большими глазами, видимо, не особо понимая причину такого грубого ответа, а Чонин… На него Хёнджину, почему-то, было страшно смотреть — может, он боялся увидеть на его лице презрение, обещавшее растрезвонить на весь лагерь, что милый и дружелюбный Хван Хёнджин на самом деле тот ещё мудак.       Хёнджину неожиданно стало до жути стыдно — он с самого начала прекрасно понимал, что его злоба по отношению к Чонину никак не оправдана, и теперь, когда он не смог сдержать эмоции, ему казалось, что он самый ужасный человек на планете. Чонин был с ним дружелюбным и вроде бы даже очень искренним, и всё было не так уж плохо, если бы он просто немного поворчал себе под нос — Хан бы наверняка звонко рассмеялся и убедил новых знакомых в том, что Хёнджин просто встал не с той ноги.       Теперь даже такой прекрасный адвокат, как Джисон, который всегда мог выгородить лучшего друга, вряд ли бы справился с этой ситуацией. Хёнджин был слишком прямолинеен, чтобы его слова можно было трактовать иначе.       — Вы что, опять людей терроризируете? — послышался усталый голос позади них, когда Хёнджин уже открыл рот, чтобы начать извиняться и оправдываться. Они все обернулись — за ними стоял парень их возраста с ужасно скептичным взглядом, который был направлен на Феликса и Чонина. — Уже надо на площадь идти, а вы всё ещё в пижамах.       — Да-да, Минни, мы уже идём, — встрепенулся Феликс, вновь растягивая губы в лучистой улыбке и промывая свою щётку.       Феликс выключил воду и, закинув на плечо небольшое полотенце, убежал в сторону домика. Чонин быстро умылся, и на его лице вдруг показалось удивительное спокойствие. Он кинул на растерянного Хёнджина быстрый взгляд, в котором читалось что-то, совсем далёкое от презрения или обиды, и это ещё больше удивило Хвана — на месте Чонина он бы смертельно обиделся и постарался бы показать это всем своим видом. Но вместо этого на губах Чонина вновь заиграла улыбка, из-за которой внутри Хёнджина всё похолодело, и в лисьих глазах заплясали искорки.       — Ещё увидимся, — тихо сказал Чонин, подходя близко к Хёнджину, — хён.       И он ушёл, оставляя разгоравшегося от злости и непонимания Хёнджина наедине со своими мыслями.

***

      Овсяная каша, в которую Джисон уже успел насыпать целую тонну сахара, приговаривая, что так будет вкуснее, не лезла в горло, и Хёнджин пустым взглядом рассматривал свой завтрак. Он чувствовал на себе обеспокоенный взгляд Чана, который, тем не менее, тактично молчал, а ещё знал, что вечно голодный Минхо заглядывается в тарелку Хвану. Джисон, единственный за их столом, кто продолжал балаболить несмотря ни на что, иногда замолкал и, наверное, смотрел на Хёнджина растерянным взглядом.       Хёнджин не понимал, что он чувствовал: с одной стороны, Чонин раздражал своей непоколебимостью и этим дурацким «хён», с другой, его непонятная реакция внушала страх того, что он специально очернит репутацию Хёнджина каким-нибудь гадким слухом, а с третьей, вся эта ситуация заставляла Хвана испытывать недоумение. У Хёнджина, кажется, мозг был готов закипеть от того бульона мыслей, который варился в его черепной коробке.       Хёнджин впервые испытывал столько эмоций из-за одного человека, с которым, к тому же, был почти незнаком.       Теперь от Чонина действительно веяло чем-то загадочно-зловещим — будто бы он на самом деле гораздо более сложная личность, чем может показаться на первый взгляд. Как минимум, Чонин был достаточно независим для того, чтобы никак не отреагировать на грубость со стороны довольно популярного в лагере человека — а это уже означало, что он стоял на ступень выше Хёнджина, для которого общественное мнение было чуть ли не на первом месте. Это тоже раздражало.       — Чё опять случилось? — профырчал Минхо с набитым ртом.       — Ничё, — в той же неформальной манере ответил Хёнджин, кривляя своего вожатого. — Ешь свою кашу. Я свою тебе не отдам.       — Больно она мне нужна, — обиженно заявил Ли, вздёргивая подбородок вверх и выпрямляя спину, чтобы возвыситься над Хёнджином. Чан тихо цокнул и, положив руку на плечо коллеги, опустил его обратно на стул.       — Не веди себя, как ребёнок, — шикнул на пристыженного Минхо Бан и перевёл взгляд на Хёнджина, который светился из-за мнимой победой над старшим. — И ты тоже, — Хван закатил глаза и вновь уткнулся взглядом в пресловутую кашу, которая постепенно превращалась в противное месиво. — Так что случилось, Хёнджин?       — Он сегодня с парнем из соседнего отряда поссорился! — подал голос Джисон, сходу отбиваясь от летящих в него хёнджиновых кулаков. Он кинул на друга возмущённый взгляд. — Чего ты дерёшься?       — Мы с ним не ссорились, — буркнул Хёнджин, скрещивая руки на груди и отворачиваясь от Хана и вожатых. — Просто я… немного неправильно выразился.       — Спизданул хуйню, да? — уточнил Минхо, тут же получая подзатыльник от Чана. — Ох, Джисон, как же я понимаю тебя… Насилие в дружбе — ужасная штука!       — Вот-вот! — согласно закивал Хан.       Если уж быть совсем честным, Хёнджину было ужасно стыдно за те слова, которые абсолютно случайно вылетели у него изо рта. Если бы он был сдержаннее хоть чуточку, ему сейчас не пришлось терзать себя сомнениями о том, прав ли он в данной ситуации, — хотя подсознание и огромная совесть утверждали, что всё же нет, — или не прав. Он чувствовал, что ему, возможно, стоило бы извиниться перед Чонином, который всего-то хотел подружиться, — судя по всему, — но дурацкая гордость истошно вопила о том, что этот пацан не заслуживает даже виноватого взгляда, не то что извинений.       А почему, собственно, этот пацан их не заслуживал? Хёнджин с растерянностью пришёл к выводу, что никаких аргументов, кроме как «потому что он меня бесит», у него не нашлось. Выходит, что извинения были бы очень даже к месту, и Чонин, не сделавший ничего предосудительного, был просто обязан их получить. Хёнджину, правда, очень бы хотелось, чтобы извинялся не он сам, а кто-то другой, но это даже звучало глупо.       Он подпёр щёку рукой и бросил короткий взгляд на соседний стол, за которым сидел Чонин, обсуждавший что-то со своими друзьями. Он не был расстроен или хмур, он выглядел и вёл себя абсолютно также, как и предыдущие дни, и Хван с непонятной обидой заметил, что ему, судя по всему, нет никакого дела до слов Хёнджина.       Так почему сам Хёнджин терзал себя муками совести, когда Чонину на него было всё равно?       С другой стороны, если было бы совсем всё равно, стал бы Чонин пытаться с ним познакомиться? Хёнджин был озадачен этим парнем, его поведение и восприятие вызывало множество вопросов, на которые почему-то очень хотелось узнать ответ. Хёнджин не хотел заводить себе врага, но и дружить с Чонином у него не было никакого желания, и ему стоило бы понять парня, чтобы построить у себя в голове план взаимодействий с ним: не ссориться, но и не сближаться.       Нейтральные отношения были бы идеальным исходом, и они бы без труда были бы выстроены между ними, если Чонину бы вдруг не пришло в голову начать называть Хёнджина хёном и пытаться с ним познакомиться.       — Если ты нагрубил, — твёрдый голос Чана вырвал Хёнджина из мыслей, — то лучше извинись. Самому же легче будет.       — Фу, ты говоришь прямо как в детских книжках, — сморщил нос Минхо, кидая неприязненный взгляд в сторону своего коллеги. Он перевёл взгляд на растерянного Хёнджина и усмехнулся. — Если этот мудак заслужил, чтобы ты ему нагрубил — не извиняйся. Я разрешаю.       — Он не заслужил, — тихо ответил Хван, опуская взгляд на свою многострадальную переслащенную кашу.       — Тогда мудак ты.       — Спасибо, хён, ты всегда знаешь, как поддержать.       Впрочем, Минхо был прав.       Хёнджин неопределённо повел плечами и, не желая и дальше выслушивать поучения старших, — а он видел по лицу Чана, что ещё секунда, и тот начнёт распыляться о морали, — осушил стакан апельсинового сока, который чуть неприятно начал пощипывать обкусанные пухлые губы. Сахарная каша так и осталась нетронутой, когда Хёнджин взял в руки поднос и встал из-за стола, сдержанно улыбаясь скептичным взглядам вожатых; Джисон тоже подскочил со своего места, едва проглотив последнюю ложку каши, и быстро сгрудил грязную пустую посуду на свой поднос — Хан прекрасно понимал, что, если целью нравоучительной лекции Чана будет не Хёнджин, то ею обязательно станет он.       Хёнджин понимал, что Джисон не поддерживал его в той грубости, которую он сказал Чонину, и Хан даже выразил своё лёгкое осуждение, когда они стояли на общей площади плечом друг другу под палящим солнцем, но с другом было спокойнее: он один из немногих, кто знал все недостатки и откровенные минусы Хёнджина, но не презирал его за них.       Они подошли к небольшому столику, на который ставили подносы с посудой; дежурные девушки из соседних отрядах о чём-то радостно щебетали, собирая посуду и отдавая её работникам столовой. В толпе все ненароком пихали друг друга, и небольшая очередь казалась невообразимо длинной: кто-то ронял ложки и, ойкая, пытался их поднять, кто-то неожиданно начинал болтать с дежурными, задерживая очередь. Хёнджин вновь задумался, впившись взглядом в свою кашу и слушая тихие напевы Джисона, который стоял сбоку.       Из вороха мыслей его вырвали звук бьющегося стекла и неприятное чувство, как будто что-то холодное брызнуло на него со спины. Мокрая футболка прилипла к коже, и рукав справа пропитался чем-то сладко-пахнущим и липким.       Апельсиновым соком.       Хёнджин повернул голову, цепляясь разъедающим взглядом за взгляд прищуренных лисьих глаз, в которых на секунду блеснул озорной огонёк — и тут же исчез, оставляя только деланную вину. Хёнджин впился пальцами в несчастный поднос в своих руках, воображая, как его пальцы также впиваются в нежную кожу шеи Чонина, который, очевидно, и был виновником всего происшествия. В голове промелькнула мысль выворотить всю тарелку каши на чужие смоляные волосы, но взгляды некоторых окружающих помешали это сделать.       Одна из дежурных тихо выругалась, а другая, удручённо вздохнув, направилась за тряпкой.       — Ох, прости, хён! — лицо Чонина резко приобрело донельзя виноватый вид. — Я споткнулся, извини!       Насколько же Чонин изворотливый и мстительный, что он не побоялся выставить себя неуклюжим идиотом в глазах окружающих только ради того, чтобы Хёнджин почувствовал себя дураком, стоя в мокрой липкой футболке посреди столовой? Самое неприятное во всей этой ситуации было то, что Хёнджин даже не мог наорать на Чонина или отомстить ему прямо сейчас — это бы разрушило его репутацию доброго и дружелюбного человека, коим он и правда являлся, но точно не сейчас.       Он тихо вздохнул, не позволяя ни одной мышце на его лице выдать ту бурю эмоций, которая бушевала у него внутри.       — Всё в порядке, — тихо ответил Хёнджин, выдавливая из себя милую улыбку. — Со всеми бывает.       — Рад, что ты не злишься, — Чонин ответил такой же улыбкой, но было в ней что-то такое, из-за чего Хван окончательно убедился, что пролитый на него сок не был случайностью, — хён.       Хёнджин сдержанно кивнул и, повернувшись к столу, бухнул на него свой поднос, а после стремительно вышел из столовой, думая о том, что теперь он, кажется, впервые за все свои дни в лагере нажил себе врага.       Чонин, наверное, теперь ненавидел его. В любом случае, это было взаимно.