На старт, внимание, лето!

      — …и ещё Феликс мне браслет из ракушек сделал, — просиял Джисон, словно маленький ребёнок, и протянул перед другом руку, красуясь простеньким браслетом на худощавом запястье. — Классный, правда?       Хёнджин, едва проснувшийся этим утром, неожиданно очнулся от дремоты и удивлённым взглядом уставился на украшение. Маленькие ракушки, пронизанные посередине ниткой, переливались в тёплый лучах утреннего солнца, и, вынутые из морской воды, кое-где побледнели — узор на них стал не ярким, бледным, но всё ещё виднелся. Джисон довольно потряс рукой, и ракушки, стукнувшись друг о друга, зашуршали, напоминая звуки прилива воды — и Хан улыбнулся ещё ярче, глядя на маленькое напоминание о море на своей руке. Хёнджин поднял взгляд прищуренных глаз на друга.       А только ли о море?       Хван мало обращал внимание на веснушчатого пацана, у которого было странное имя Феликс (как оказалось, он переехал из Австралии, но странным имя от этого быть не перестало) и очень глубокий голос, который никак не сочетался с ангельской внешностью, зато отлично сочетался с задорными огоньками, которые плясали в ореховых глазах. Джисон, в отличие от Хёнджина, всё своё внимание дарил исключительно Феликсу: он всё время старался садиться поближе к младшему, с интересом слушал все его рассказы и глядел на него сияющими глазами. И Хан всё время с улыбкой рассказывал о своём «новом друге», а Хёнджин слушал и учтиво молчал, стараясь не рушить эту своеобразную идиллию.       В целом, недостаток в Феликсе был только один — он дружил с Чонином, а в остальном он казался довольно приятным человеком, особенно когда звал Хёнджина к ним в компанию, состоящую из него и Джисона. Хван соглашался и садился чуть поодаль, рядом с молчаливым Сынмином, который всегда читал какие-то книги и не обязывал разговорами.       Сынмин, кстати, тоже был хорошим — может, немного ворчливым для своих семнадцати, но точно не плохим. Иногда он отрывался от прочтения, и Хёнджин тихо интересовался сюжетом книги, получая в ответ красочный пересказ и тщательные размышления. И Сынмину нравились те же исполнители, что и Хёнджину — это, определённо, был огромный плюс.       — Да, красивый, — тихо согласился Хван, проводя пальцами по сглаженным уголкам ракушек.       — А хочешь, тебе такой же сделаю? — словно из-под земли вырос Феликс — солнечный, улыбчивый и тёплый, как и всегда.       Джисон резко убрал руку, обхватывая запястье ладонью и пряча браслет. Хёнджин заметил этот взволнованный взгляд друга, брошенный в его сторону, и то, как дрогнула широкая улыбка Хана, когда Феликс задал вопрос — да, наверное, это украшения было гораздо более важной вещицей, чем простое напоминание о море и лагере.       — Не надо, спасибо, — мягко улыбнулся Хёнджин, качая головой. — Я редко ношу украшения… И я очень неаккуратный, боюсь, я могу его случайно порвать. Будет обидно.       Феликс улыбнулся и повёл плечами, подходя ближе к умывальникам, у которых они стояли. Джисон до смешного нелепо похлопал глазами и удивлённо посмотрел на Хёнджина — конечно, ведь он знал, как обожал украшения Хван (чего только стоили его бесчисленные кольца, которые вне лагеря красовались на его руках постоянно) и насколько тот бережно относится к подаренным вещам. Хёнджин чуть улыбнулся и наклонился к раковине, чтобы умыться.       Холодная вода обдала лицо, тут же каплями скатываясь вниз к подбородку, и прежняя сонливость исчезла. Хёнджин кинул взгляд из-под мокрых ресниц на Феликса, который подставил щётку под струю воды и протяжно зевал, не трудясь прикрыть рот рукой. Сбоку от Хвана показался Сынмин, вид которого был далёк от радостного — он окинул всех угрюмым взглядом и тихо поздоровался. Чонина нигде не было видно.       Хёнджин обрадовался… Обрадовался же?       — Доброе утро! — звонко поприветствовал Кима Джисон, шепелявя из-за торчащей изо рта щётки.       — Может, у вас оно и доброе, — недружелюбно отозвался парень, умываясь и заглушая половину слов руками, — но у меня просто отвратительное.       — Что случилось? — тут же обеспокоенно спросил Хан, наклоняясь вперёд, чтобы лучше видеть нелюдимого приятеля.       — Чанбин-хён отобрал книгу, которую я читал. Бесит.       — Ты читал её после отбоя, — пожав плечами, заметил Феликс, приглаживая растрепанные пушистые волосы к голове — но это не помогло, и они снова подпрыгнули, разлетаясь в разные стороны. — Не переживай, он же сказал, что отдаст утром на отрядном сборе.       — Впервые вижу человека, который после отбоя читает книжки, — засмеялся Джисон, но в его смехе не чувствовалось ничего злобного, и Сынмин даже немного улыбнулся на это.       Хёнджин слушал их разговор, водя щёткой по зубам и то и дело хмуря брови: у него было стойкое чувство, будто чего-то не хватало, но чего именно — он сказать не мог. И в голове настойчиво крутилась мысль о том, куда запропастился Чонин — эту троицу если не всегда, то очень часто можно было увидеть вместе. Хёнджин даже специально обернулся, — вдруг младший прячется за его спиной, чтобы потом слащавым голосом поинтересоваться о том, «не волновался ли за него хён», — но его нигде не было. Хван подумал о том, чтобы спросить у Феликса или Сынмина, где они потеряли своего чудика, но что-то останавливало его — не будет ли это слишком странно?       Зато сейчас никто не лип к нему, не тянул это приторное «хён», не спорил ради издёвки и не стебал — он уже и забыл, какого это начинать утро не с кипящего раздражения, а в покое. Проснувшиеся птицы щебетали где-то вдалеке, нарушая тихие переговоры подростков, которые стояли у умывальников. Прохладный утренний ветерок задувал под просторную футболку, заставляя кожу покрываться мурашками — но это было приятно. Тихие смешки мешались с журчанием воды из кранов, и в воздухе пахло росой и мятной зубной пастой. Солнце ещё не палило, а только мягко грело, позволяя подставлять лицо под лучи и наслаждаться ими. Спокойное, мирное утро — такое, каким оно должно быть и каким оно здесь было всегда (естественно, до того, как появился Чонин).       Хёнджин прополоскал рот и, выплюнув воду, смешавшуюся с зубной пастой, вытер лицо полотенцем, которое висело у него на шее. Он кинул быстрый взгляд на Джисона: парень тоже полоскал рот и уже заканчивал с утренними процедурами — значит, можно идти к домику, чтобы наконец собраться и, заглянув на общую площадь, чтобы послушать результаты вчерашних конкурсов, отправиться в столовую. Хёнджин развернулся, чтобы уйти, но заметил Чонина, который подошёл к почти спящему Феликсу и, открыв кран, подставил сложенные ладони под струю воды. Никто никак не отреагировал на его появление, и Хван смущённо задумался о том, стоит ли ему вообще здороваться с младшим.       Он тогда наговорил ему ужасных вещей: теперь было стыдно вести себя как ни в чем не бывало, но и извиняться Хёнджину не хотелось, — тем более при всех. Хван неловко потоптался на месте, молясь всем богам, чтобы Джисон поскорее закончил плескаться в воде, и вновь вернул взгляд к Чонину: тот выдавливал пасту на зубную щётку, словно не замечая присутствие старшего.       А потом он поднял на него свой взгляд, посмотрел пару секунд и вновь вернулся к своим делам — словно они не были знакомы. Хёнджин удивлённо похлопал глазами и даже уже думал что-то сказать, — что конкретно — он не знал, но сказать хотелось, — но Хан неожиданно выпрямился и, махнув всем рукой, направился к их домику. Хван кинул последний растерянный взгляд на Чонина, который чистил зубы, разглядывая утекающую в слив воду, и направился следом за Джисоном.       — Вы что, поссорились? — шёпотом спросил Хан, когда они отошли на достаточное расстояние. В голосе парня отчётливо прослеживалось беспокойство, хотя обычно ему не было особого дела до взаимоотношений друга с младшим.       — Да, — потерянно кивнул Хёнджин, не зная, что можно было ещё ответить, — можно и так сказать.       В любом случае, в этом однозначно виноват он сам. В голове промелькнула мысль о том, что извиниться всё-таки было бы неплохо.

***

      В тени крон высоких деревьев, которые высились рядом с домиками, гулял чуть тёплый ветерок, ероша пряди волос. Ветви с насыщенными зелёными листьями склонялись над тропинками и стоящими повсюду скамейками, укрывая обитателей лагеря от палящих лучей яркого полуденного солнца. Только-только прошло время обеда, и подростки, накупив себе мороженого в небольшом магазинчике, расселись тут и там на лавочки и наслаждались длинным перерывом перед приготовлениями к сегодняшнему мероприятию. В воздухе витал запах приторно-сладкого, вкусного мороженого и цветов, у которых летали маленькие пчёлы. Одна из них покружилась у большого лилового цветка и скромно залезла в бутон; Хёнджин наблюдал за полосатым насекомым, смакуя на языке сладкую вату, которая липла к пальцам и щекам, оставляя сахар на коже.       Ребята, усевшиеся на плед у самой лавочки, на которой разместился Хёнджин, играли в карты: то и дело кто-то восклицал, что колода плохо перемешана, или раздавался победный смех после того, как последняя карта была выложена. Хван не следил за ходом игры, — просто наблюдать было скучно, но для того, чтобы играть, нужно было доесть липкую вату, — но слушал переговоры друзей, которые поручили ему следить, чтобы никто не жульничал. Хёнджин то и дело кидал взгляд прищуренных глаз на Бомгю, которого ловили на этом чаще остальных, но, тем не менее, выполнял своё поручение спустя рукава.       — И, — с довольной улыбкой заявил Субин, кладя поверх королевы Ёнджуна туз, — я снова победил. Принимаю поздравления.       — И как ты это делаешь? — растерянно спросил Кай, смотря на две оставшиеся карты в своих руках.       — Он выиграл только потому, что я не участвовал, — засовывая в рот кусок сахарной ваты, заметил Хёнджин, расплываясь в довольной улыбке.       Субин на это только смешливо закатил глаза, но возражать не стал: Хван и правда был мастером карточных игр, умудряясь побеждать даже с самыми отвратительными картами на руках — именно он был создателем самых безумных идей для желаний, которые проигравшие должны были исполнять. Хёнджину не терпелось наконец присоединиться к игре, и, пока Ёнджун тщательно мешал карты, он запихнул в рот остатки сахарной ваты и, вытерев руки салфетками, пачка от которых уже успела заметно похудеть, уселся на плед рядом с остальными. Карты быстро оказались у него в руках, и он едва сдержал довольную улыбку — половина из них были козырной масти.       — О, там девчонки, — вдруг заметил Бомгю, откидываясь назад на плед.       — И? — фыркнул Ёнджун, вскидывая одну бровь и устремляя взгляд на друга.       — Хорошо, перефразирую. Там Юна. И другие девчонки.       Хёнджин поднял голову и устремил взгляд туда, куда до этого смотрел Бомгю. Компания девушек сидела на пледе под большим деревом и о чём-то активно переговаривалась; Юна находилась в самом центре, на коленях у неё лежала Йеджи, которая без устали рассказывала что-то. Волосы Юны были заплетены в небрежную, но красивую косу, в пряди которой были вплетены маленькие цветы; и сама девушка словно была цветком — самым ярким из всей компании. Хёнджин неопределённо повёл плечами, окидывая взглядом своих друзей — кажется, не он один был в восторге от Юны, которая, заметив их взгляды, чуть улыбнулась и скромно помахала рукой.       — Она чудо, — тихо вздохнул Кай, опуская руки и открывая всем вид своих карт; Хёнджин заметил, как Субин бросил короткий взгляд на карты друга и довольно усмехнулся.       — Ага, и не говори, — кивнул Бомгю, подпирая голову рукой.       — Оставьте свои влажные мечты у себя в голове, — с усмешкой хмыкнул Ёнджин, разглядывая свои карты. — Говорят, она вместе с этим новеньким… Как его там… Чонин, да?       Хёнджин мгновенно вернул взгляд на карты в своих руках, словно в них что-то могло поменяться — ему просто очень не хотелось вспоминать о том, как сияли глаза Юны, когда она говорила о Чонине. Он всё ещё пытался пережить тот факт, что его влюблённость оказалась невзаимной — последний раз такое было в начальной школе, он уже успел отвыкнуть от такого. Тем не менее, совсем не смотреть на Юну, которая о чём-то перешёптывалась со своими подругами, было невозможно. Она вновь бросила короткий взгляд на их компанию, и Хёнджин быстро понял, что девушка смотрела на него; он мягко улыбнулся ей и снова уткнулся в карты.       И как такое чудо, как Юна, могла влюбиться в такого придурка, как Чонин? Хёнджина этот вопрос мучал с тех пор, как девушка, алея нежными щеками, призналась ему в том, что ей нравится его заклятый враг (ну, не то что бы Чонин прямо-таки был его врагом, но в этой ситуации — очень даже). Младший, безусловно, был довольно учтивым с девушками — но разве Хёнджин не был таким же? Хван, как бы сильно он не любил подшучивать над девчонками, — как и все парни его возраста, — всё равно по итогу очень трепетно относился ко всем своим подругам: таскал чемоданы и сумки Йеджи, потому что та слёзно просила его об этом, хлопая своими длинными подкрашенными ресницами, охранял сон Рюджин, когда та неожиданно засыпала на его плече, подавал руку Юне, когда та спускалась с лестнице, хромая на свою ещё не до конца выздоровевшую ногу. Чем он был хуже Чонина?       — Чонин? — протянул Бомгю, смакуя чужое имя. Хёнджину резко захотелось поменять тему, лишь бы перестать вспоминать о своей личной занозе в заднице. — Он же гей, нет?       — Гей? — хохотнув, уточнил Субин. — Да ладно, правда? По нему же куча девчонок сохнет.       — Геи девочкам всегда больше нравятся, — с едкой усмешкой заметил Ёнджун, пихая друга локтем в бок.       Хёнджин напрягся ещё сильнее: уж что-что, а эту тему он хотел обсуждать в последнюю очередь (даже если учесть тот факт, что он молчал, а не участвовал в разговоре). Ему было стыдно за те слова перед Чонином, хотя слух, похоже, действительно оказался правдивым: Хёнджин помнил те эмоции, которые промелькнули в глазах младшего, когда он свёл их перепалку к ориентации парня. Так не реагируют на лживые сплетни, Хван знал по себе и по своим друзьям. Так реагируют, когда понимают, что правдивых слух разошёлся слишком сильно и уже начинает приобретать негативный оттенок.       Хёнджин знал, что ещё секунда, и его спросят о Чонине — слишком уж много людей считали, что они близкие друзья. Он как будто бы должен был это знать, и где-то на задворках сознания появилась мысль сказать правду.       Совесть резко запротестовала.       Он немного знал про этих парней, хотя дружили они, вроде как, уже довольно давно. Как они вообще могли бы отреагировать на правду? Совесть не позволяла кинуть младшего на растерзание жестоким подросткам, которые могли бы превратить его пребывание в лагере в сущий Ад. Но даже если они были адекватными — Хёнджин знал, что Бомгю частенько болтает много лишнего, а Кай порой слишком наивно отвечает правдой на каверзные вопросы: им нельзя было доверять секреты такого толка. Чонин его раздражал, и иногда Хёнджину хотелось, чтобы младший отстал от него навсегда, но подвергать парня издёвкам? Он, на самом деле, не сделал ничего настолько ужасного, чтобы ему было за что мстить.       В голове невольно вплыли слова Минхо: может, и дело-то было вовсе не в Чонине.       — Хёнджин вроде с ним общается, — протянул Бомгю, подвигаясь ближе к Хвану и растягивая губы в усмешке. — Ты что скажешь, а? К кому он на свидания бегает?       Они все неожиданно обратили своё внимание на Хёнджина, и ему вдруг показалось, что слова друга были жирным намёком на то, что Хван наверняка знает, с кем встречается Чонин, потому что сам является его парнем. Это неожиданно сильно задело его, и в груди начало разгораться раздражение на всех, кто смотрел на него пристальным взглядом. Ему хотелось рассказать правду, дополнив это тем, что Хёнджин узнал всё совершенно случайно, чтобы они перестали смотреть на него такими испытывающими взглядами. Чтобы никто из них и не посмел подумать о том, что Хёнджин связан с Чонином хоть какими-то романтическими отношениями.       Это его репутация, это касается его самого — разве не естественно поставить себя любимого выше какого-то надоедливого пацана?       — Я ничего не знаю, — беспристрастно ответил Хёнджин, произнося слова раньше, чем логика в его голове приняла решение, — но не думаю, что это правда. Вроде он упоминал, что ему нравилась какая-то девушка.       — Не Юна случайно? — с усмешкой уточнил Субин.       — Э… Нет, не она. Я бы запомнил.       — Тогда у меня есть шанс, — довольно улыбнулся Бомгю, и Ёнджин с Субином тут же рассмеялись.       — Я в этом очень сомневаюсь, — сквозь смех заметил Ёнджун.       Они не обратили внимание на его ответ — это то, что успокоило Хёнджина. Значит, он был достаточно правдоподобен, и никто из них даже не подумает и дальше распространять этот слух про Чонина… То есть, никто из них даже не подумает о том, что Хёнджин чувствует к Чонину что-то помимо раздражения и неприязни. Это, наверное, было даже лучше, чем если бы он сказал правду.       В конце концов, ему не хотелось быть тем, кто запустил бы издевательства над младшим.

***

      Громкие звуки музыки были по ушам, заставляя слова знакомой песни самим срываться с губ в немелодичном подпевании. В скачущей, танцующей толпе было жарко, Хёнджин чувствовал, что корни его волос становятся влажными, но не мог перестать трясти головой и всеми конечностями, истошно завывать слова песни, перекрикивая самого исполнителя, и с заливистым смехом обнимать друзей. Вокруг яркими пятнами пестрили чужие рубашки и футболки, ноги в старых потертых кедах оттаптывали асфальт в такт музыке, в ушах у девушках блестели большие серьги-кольца; когда вожатые радостно объявили о вечеринке в стиле девяностых, все бросились на поиски своих самых чудаковатых вещей, чтобы максимально сильно передать атмосферу того времени — и это отлично получилось. Чужое веселье передавалось Хёнджину с каждой секундой, и уже к середине вечеринки от беспокойных мыслей не осталось и следа: он активней всех танцевал, зазывая друзей и просто знакомых в самую середину танцпола, выкрикивал слова всех песен (даже если он слышал их впервые) и тянул губы в улыбке до самых ушей.       Йеджи пихнула его в бок и протянула пластиковый цветной стакан с пуншем — безалкогольным, хотя они все в тайне надеялись, что кто-то умудрится вылить в общую чашу чего-нибудь покрепче. Впрочем, Минхо ещё в самом начале вечеринки дал понять Хёнджину и Джисону, что Чан всё ещё помнит тот инцидент, когда эти двое поменяли лимонад на шампанское, после чего получили знатных оплеух от Бана и звание заслуженных алкоголиков от Ли. Это их ничуть не напугало, — они же надеялись на то, что это сделает кто-то другой, а не они сами, — но надежду снесло напрочь. Хотя и так было неплохо.       Хёнджин залпом осушил стакан, смакуя на языке сладкий вкус фруктов, и, выйдя из круга друзей, направился к выходу — вечеринка проходила в небольшом павильоне, и задохнуться тут от нехватки воздуха было донельзя просто. Он услышал, как его окликнул Хан, направившийся следом за ним, и, подхватив друга под руку, начал продираться сквозь толпу разгорячённых тел. Кто-то пару раз наступил Хёнджину на ногу, но это не погасило его радости, и он вывалился на улицу с улыбкой на губах и с Джисоном под боком.       — Я ссать хочу пиздец, — фыркнул Хан, поправляя свою футболку. — Ты со мной?       — Тебе так нужна группа поддержки? — усмехнулся Хёнджин, засовывая руки в карманы. — Ты подожди, я тогда ещё Феликса с Сынмином позову.       — Ой, — обиженно отмахнулся Джисон, разворачиваясь на носках, и направился в темноту, куда-то в сторону туалета.       Хёнджин хихикнул и, уйдя с небольшой тропинки в сторону, зашёл за угол, ожидая там увидеть втихаря курящих подростков — но тут было пусто. Он облегчённо выдохнул, зачёсывая взмокшие волосы назад, — сегодня он со своей причёской как никогда вписывался в тематику вечера, — и опёрся спиной на стену, запрокидывая голову назад. На улице гулял прохладный ветерок, ласкавший нежную влажную кожу лица и играющий с прядями волос, и пахло ночью — сложно было описать этот запах, но он однозначно был приятным. Приглушённые звуки музыки мешались со звуками ночной жизни, и Хёнджин мог поклясться, что он слышал, как море приливает и отливает, играя бликами в свете луны.       Тут было хорошо. Сейчас было хорошо. За последние дни Хёнджин редко оставался наедине с собой, со своими мыслями, который сейчас спокойно текли в голове, а не беспорядочно метались, как это происходило обычно. Возможно, ему всего лишь надо было побыть одному?       — Хён? — раздался знакомый голос сбоку — но теперь он не вызвал никакого раздражения, только облегчение.       Хёнджин наклонил голову вбок, направляя взгляд на Чонина, который стоял у угла. В глазах младшего, обычно прищуренных из-за хитрой улыбки, теперь отражалась какая-то излишняя серьёзность и вместе с ней спокойствие. Он выглядел так, будто только что сошёл с картинки из старого модного журнала: тёмные совсем не растрёпанные волосы прядями падали на лоб, едва залезая на глаза, цветастая полосатая рубашка была идеально выглажена, не помятая, словно её только что надели, а платок на шее развивался из-за порывов лёгкого ветра. Хёнджин подумал о том, что ему тоже хотелось бы быть таким идеальным.       И никакой он не идеальный, Хёнджин — таких людей не существует, — но Чонин ведь стоял прямо сейчас перед ним и был вполне реальным. Наверное, Минхо просто ошибся.       — Да? — отозвался Хван, опуская голову и чуть улыбаясь — у него отчего-то было настолько хорошее настроение, что он радовался даже Чонину (даже?).       Младший неожиданно отвёл взгляд, словно размышляя о чём-то: тёмные прямые брови нахмурились, и парень стал выглядеть угрюмым — Хёнджин видел его таким впервые, и это вызвало у него удивлённый вздох.       — Я услышал твой разговор с ребятами сегодня, — начал Чонин, всё ещё разглядывая что-то в полутемноте. — Случайно. В общем, — он вернул взгляд на Хвана, и тот пару раз хлопнул глазами, пытаясь проникнуться той серьёзностью, которая витала в воздухе, — спасибо, наверное, что ничего не рассказал им.       Хёнджин слегка нахмурил брови, пытаясь понять, о чём вообще говорил младший. Осознание быстро стукнуло его по голове.       — А, ты об этом, — будто бы небрежно отозвался он (это получилось случайно, но он почувствовал себя неловко). — Я не думаю, что ты должен меня за это благодарить, — хмыкнул Хёнджин, наклоняя голову вбок. — Но ты, вообще-то, мог бы ничего мне сейчас не говорить, и я дальше бы жил в неведении, правдив тот слух или нет.       — Ты слишком проницательный, хён, — улыбнулся уголком губ Чонин, подходя ближе и скрещивая руки на груди. — Просто немного тупой. У тебя есть некоторые проблемы с причинно-следственными связями.       — Агх, какой же ты говнюк! — раздражённо рявкнул Хёнджин, вытягивая кулак, чтобы стукнуть младшего по плечу — но тот увернулся, тихо хихикая. — Бесишь! — он резко потупил взгляд, вспоминая, как ещё днём ему было стыдно перед этим парнем за свою излишнюю грубость, и почувствовал, что кончики его ушей начали гореть после того, как он подумал о том, что собирается извиниться. — Вообще… прости меня за те нападки. Это было слишком грубо. Знаешь, не то что бы я вообще имею что-то против этого… Мне всё равно, — он кинул на младшего грозный взгляд. — Но ты меня всё ещё раздражаешь!       На лице Чонина появилась мягкая улыбка — такая, какую Хёнджину до этого видеть не приходилось. Обычная чонинова улыбка была пропитана насмешкой и издёвкой, а от этой даже захотелось перестать злиться и улыбнуться в ответ — но последний порыв Хван всё же сдержал. Хёнджину почему-то сразу показалось, что его извинения приняты, но он всё равно ждал ответа, бегая взглядом по парню напротив и изучая уже выученные черты красивого лица: с высокими выделяющимися скулами, ямочками на щеках и лисьими глазами, в которых плясали огоньки.       — Извинения приняты, хён, — тихий голос младшего растворился в ночных звуках прежде, чем Хёнджин почувствовал на своих губах прикосновение чужих губ.       Это было быстро — кажется, быстрее, чем одно мгновение. Уже в следующую секунду Хёнджин стоял с распахнутыми глазами, не видя перед собой ничего, а Чонин, улыбнувшись своей фирменной улыбкой, скрылся за углом, пожелав старшему спокойной ночи. Вот так просто, «спокойной ночи, хён», словно он только что не подорвал все моральные устои Хвана, перевернув всё его сознание с ног на голову. Хёнджин неуверенно дёрнулся, резко поднося пальцы к губам, на которых всё ещё чувствовалось эфемерное прикосновение мягких губ другого парня. Чонина.       Сердце то ли билось слишком сильно, то ли не билось вовсе, и Хёнджин чувствовал, как в груди расползается какое-то непонятное чувство, сродни сильной панике или дикому волнению. Его мозг, пребывающий в шоке, отказывался нормально мыслить, но единственное, что осознавал Хёнджин — это то, что, когда он собирал свои вещички в потрёпанный временем и постоянными поездками чемодан, он точно не планировал, что его когда-то поцелует парень. Как и не планировал то, что из-за этого его сердце будет метаться по грудной клетке, грозясь пробить рёбра. Он чувствовал себя абсолютным идиотом, потерявшимся придурком, глупым, ничего непонимающим дураком — как будет угодно.       Может, Чонин был прав, когда сказал, что Хёнджин немного туповат?       — Хёнджин, ты ещё долго тут медитировать будешь? — в поле зрения показалось удивлённое лицо Джисона. — Хёнджин?       Он испуганно вздрогнул, впиваясь взглядом в лицо друга. В голове пронеслась паническая мысль о том, что Хан мог всё видеть, но Хёнджин быстро прогнал её, когда заметил в глазах друга только непонимание. Хван выдавил из себя успокаивающую улыбку, которая как бы уверяла Джисона в том, что с ним всё в порядке, и Хан, радостно улыбнувшись в ответ, подхватил его под руку, утаскивая обратно в павильон, где громыхающая музыка сменилась на мелодичную и расслабленную, а по танцполу неспешно качались парочки подростков. Где-то в середине Чан и Минхо кружились в шуточном вальсе, а Рюджин исподтишка снимала это на камеру, хихикая вместе с Йеджи. Всё казалось прежним: никто не обратил внимание на растерянного Хёнджина, когда он зашёл внутрь, никто не тыкнул в него пальцем, прокричав, что он целовался с парнем.       Да вообще-то ни с кем он не целовался — это его поцеловали! Против воли!       Успокаивало это, однако, не то что бы хорошо. Он уселся на небольшую лавочку вместе с Джисоном, который тут же принялся болтать о чём-то со слишком оживлённым Феликсом. Обычно Хёнджин всегда звал на медленные танцы девушек, которые ему нравились или которым нравился он, но сейчас он не наблюдал у себя желания обжиматься с какой-то малознакомой дамой, которая бы смущённо хихикала и кидала бы на него томные взгляды из-под густо накрашенных ресниц. Даже Юна, сидевшая на соседней лавочке, не привлекла его внимание — его сознание было занято другим.       Он, отказываясь сам себе в этом признаваться, искал взглядом ту самую хитрую улыбку и блестящие лисьи глаза.       Но Чонина нигде не было.