Глава 7. Бушующее море сомнений.
29 августа 2023 г., 00:40
Утром на улице было прохладно — Хёнджин даже подумывал вернуться внутрь и захватить какой-нибудь кардиган, но эта идея так и осталась в мыслях. Он стоял на небольшом крыльце перед входом в домик, опершись на перила, и разглядывал окрестности лагеря, которые он мог видеть. Ветер трепал волосы и заставлял ёжиться, но Хёнджин продолжал стоять на улице, надеясь, что прохлада хоть как-то приведёт его мысли в порядок. В воздухе вновь чувствовался запах росы и утренней свежести, солнце всё ещё не вышло из-за сероватых облаков, и сама собой напрашивалась догадка о том, что сегодня, возможно, будет дождь.
Хёнджин не смог сомкнуть глаз этой ночью. Он слушал, как стрекотали цикады в вечерней прохладе, слушал, как расходились вожатые после планёрки, тихо переговариваясь и протяжно зевая, слушал, как где-то часа в три пошёл мелкий дождик, стучащий в окна, словно прося, чтобы и его пустили внутрь. Все в домике спали, а Хёнджин разглядывал потолок, анализируя весь тот поток мыслей, который беспрерывно тек в его голове, не давая ему уснуть. К утру он не выдержал и вышел на улицу, чтобы проветриться.
Он, если честно, вообще ничего не понимал: ни что он должен делать, ни что он должен чувствовать. Из него будто вытряхнули все его позиции и суждения и заставили всё переосознавать заново: все свои самые длинные и короткие влюблённости, всех людей, которые когда-либо признавались ему в чувствах, и свою реакцию на эти признания, кого он там вообще любил, и любил ли он кого-то вообще. Это было очень странно — спустя восемнадцать лет самой что ни на есть натуральной жизни понимать, что в целом это не так уж и неприятно, когда тебя целует человек твоего же пола. И даже не то, что не неприятно, это было…
Хёнджин едва коснулся холодными пальцами своих обкусанных, — за эту ночь, — губ, на которых всё ещё чувствовалось тепло чужих. У Чонина были мягкие губы — может, не мягче губ всех девушек, которых повезло поцеловать Хвану, но было в них что-то такое… Такое, что Хёнджин не мог сформулировать — тот поцелуй длился секунду, если не меньше, и он вообще мало чего мог осознать на этот счёт. Он пытался — всю ночь не смыкал глаз, анализируя поступок другого парня: о чём вообще Чонин думал, когда целовал того, кто его терпеть не мог? И с чего вдруг младший решил его поцеловать? Неужели и правда влюбился?
Чонин так сильно раздражал — из-за него Хёнджин ломал голову целую ночь, пытаясь прийти хоть к чему-то, но в итоге всё, к чему ему удосужилось прийти — это то, что он ничего не понимает и хочет услышать от младшего хоть какие-то объяснения.
Желательно, конечно, чтобы Чонин постарался и ещё объяснил, почему у Хёнджина сердце тогда чуть не сбежало. Это ведь он в этом виноват.
— Ты кого тут караулишь? — раздался голос Минхо откуда-то сбоку.
Хёнджин опустил голову: вожатый стоял внизу и удивлённым (и немного сонным) взглядом смотрел на него, ожидая ответа. Русые волосы Ли, обычно и без того растрёпанные, торчали в разные стороны, а на нежной коже лица виднелся след от подушки, и это делало Минхо очень забавным и немного нелепым — тем не менее, Хёнджин, обычно не отказывающий себе в том, чтобы подразнить старшего, даже не улыбнулся.
— Сон, — ответил Хван, тяжело выдохнув и выпрямляясь. Он поднял руки вверх, почти касаясь пальцами небольшого навеса, и потянулся всем телом. — Но уже поздно, кажется.
— Подъём через час, — неопределённо ответил Минхо, протяжно зевая, и направился в сторону общих умывальников. — Мне бы твою энергию, чтобы всю ночь не спать…
— Дед, — фыркнул Хёнджин в спину старшему, и тот, повернувшись, смерил его убийственным взглядом.
Минхо неспешно ушёл, что-то бурча себе под нос (точно дед), и Хёнджин, сложив руки на перилах, подставил лицо дуновениям слабого прохладного ветерка, который всё также залезал под майку, заставляя кожу покрыться мурашками, и игрался прядями распущенных волос. Как только он остался один, запутанные мысли вновь вернулись, заставляя чувствовать глупое волнение — Хёнджин ощущал, как где-то посреди горла застрял неприятный ком. Чонин только и делал, что заставлял Хвана взрываться самыми неприятными, негативными эмоциями, и это раздражало ещё больше — то, что, как бы Хёнджин не старался, ему не было всё равно на действия и слова младшего.
Вожатые постепенно начали вылезать из своих домиков, чтобы подготовиться к предстоящему дню, и уединение Хёнджина было нарушено: то и дело кто-то проходил мимо и здоровался с ним, называя его ранней пташкой. Хван быстро спрятался обратно в домик, под тёплый плед (ночью в лагере всегда было прохладно, и они доставали пледы, чтобы не замерзнуть), отграничивая весь мир от своего маленького мирка, который был у него в голове. Мысли не давали упасть даже в лёгкую дремоту, но в кровати после своеобразной прогулки было гораздо более уютно, и он почувствовал секундное спокойствие, которое вскоре вновь сменилось глубокой задумчивостью.
Спустя недолгое время разлепил глаза Джисон и очень удивил этим Хёнджина — обычно Хан спал дольше всех, но сейчас словно почувствовал состояние друга. Он выполз из-под своего пледа и, плюхнувшись на кровать к Хёнджину, потряс его за плечо, за своей сонливостью не замечая, что Хван лежал с открытыми глазами и не спал. Джисон с утра выглядел ещё забавнее Минхо: с растрепанными пушистыми волосами, примятыми с одной стороны, заспанными глазами и слюнями, размазанными по пухлой щеке — Хёнджин тихо хихикнул, садясь на кровати и тыкая в бок задремавшего друга.
— О, ты проснулся, — сонно забормотал Хан, поднимая осовелые глаза на Хёнджина. Его взгляд вдруг прояснился, и он чуть нахмурил брови. — А ты спал вообще?
— Нет, — честно ответил Хван, опуская босые ноги на холодный паркет и ища взглядом сланцы, которые он скинул на пол совсем недавно. — Не хотелось.
— Что, прям совсем? — неверяще буркнул Джисон, вставая с кровати друга и напяливая на свои ноги заношенные кроксы, которые готовились совсем скоро проститься с этим миром. — Ты вчера как угорелый скакал и не спал всю ночь, — он прищурил глаза и тихо-тихо спросил: — Что-то случилось?
— Всё в порядке, — теперь уже соврал Хёнджин, стараясь выглядеть максимально удивлённым вопросу друга. — Пойдём умываться.
У умывальников, ожидаемо, никого не было. Да даже если бы они наткнулись на Чонина, Хёнджин бы точно не стал устраивать выяснения отношений посреди лагеря прямо перед другом — Джисону о том поцелуе он так ничего и не сказал, потому что не знал, есть ли в этом вообще смысл. Ладно, если его бы ещё какая-то девушка поцеловала — ему-то не привыкать, но вот про поцелуй с парнем, особенно с Чонином, трепаться как-то не хотелось. И не то что бы Хёнджин боялся осуждения со стороны Хана, — Джисон только и делал, что глупо улыбался, когда в радиусе метра от себя замечал Феликса, — но всё равно помалкивал об этом, решив для себя сначала самому во всём разобраться.
На общей площади в толпе Хёнджин заметил знакомую тёмную макушку и сверкающие лисьи глаза — сверкали они, правда, потому что отряд Чонина снова выиграл, а не потому, что тот заметил старшего. Да что уж там говорить, младший в его сторону-то только один раз посмотрел, и то, совсем мельком, сразу переключая взгляд на своих соотрядников, словно они с Хёнджином никогда знакомы не были, и это не он вчера вдруг решил поцеловать его. У Хвана это вызвало такую бурю возмущения, что он чуть не задохнулся, пытаясь при этом скрыть свои эмоции.
От Джисона, правда, спрятать ничего не удалось, но Хан лишь учтиво промолчал, кидая на друга обеспокоенные взгляды. Совсем скоро около них показался взлохмаченный и радостный, — как и всегда, собственно, — Феликс, притащивший за собой вечно молчаливого Сынмина, который, тем не менее, приветливо улыбнулся им. Хёнджин лишь поздоровался с ними и остался в стороне, высматривая в толпе подростков Чонина, который почему-то был отдельно от своих друзей — он стоял в тени кроны большого дерева и разговаривал с Юной, которая сияла милейшей улыбкой и слегка нервно накручивала прядь волос на указательный палец.
В груди неприятно кольнуло, и Хёнджин недовольно поджал губы: эти двое рядом с друг другом вызывали у него самые отвратительные эмоции, которые только можно было представить. Его всё ещё до трясучки раздражал Чонин, а Юна… Юна, как всегда, была просто чудом, и Хван очень не хотел видеть её рядом с младшим. Он не позволил себе подойти к ним, всё ещё держа в голове мысль о признании девушки в том, что ей нравится Чонин — она, очевидно, рада была поболтать с ним наедине.
А кто там нравится Чонину, пусть младший разбирается сам — хотя Хёнджин не понимал мотивов его действий: в чём смысл сначала целовать Хвана поздно вечером, рискуя своим симпатичным лицом, — Хёнджин вполне мог зарядить ему кулаком промеж глаз, — а на следующее утро мило флиртовать с Юной, которая, очевидно, слишком влюблена в него, чтобы заметить какой Чонин говнюк? Хёнджин вдруг стыдливо подумал о тех десятках девушках, с которыми он бессовестно флиртовал все прошлые года, но быстро отогнал эти мысли — он, по крайней мере, после поцелуев всегда объяснялся в чувствах, а не сваливал куда подальше, оставляя несчастных гадать на кофейной гуще.
— Если ты и дальше продолжишь так смотреть, то прожжешь в ком-то из них дыру, — промурлыкала возникшая из ниоткуда Йеджи, укладывая руки на плечо к Хёнджину. — Впервые вижу тебя таким злым. Неужели так сильно ревнуешь Юну?
Хван неловко похлопал глазами, тут же теряясь из-за догадок подруги. Он кинул быстрый взгляд на Юну, которая скромно хихикала с какого-то остроумного замечания Чонина, и неопределённо пожал плечами.
А ревновал ли он Юну в принципе?
Она, абсолютно точно, была очень приятной и милой, и даже сначала Хёнджин представлял их совместные медленные танцы, романтичные побеги с вечеринок, чтобы побыть только вдвоём, скромные поцелуи и так далее по списку — стандартный набор действий влюблённых подростков в лагере; но когда последний раз Хван мечтал об этом, он уже и не помнил. Юна вызывала мягкую улыбку, может, он мог бы потанцевать с ней, перекидываясь шутливыми замечаниями, но вот мысли о всякой романтичной чепухе испарились из его головы, кажется, ещё до того скромного признания девушки в симпатии к другому. Его-то даже факт невзаимных чувств, — а были ли они? — не сильно расстроил, гораздо больше он злился из-за того, что «другим» оказался никто иной, как Чонин.
Тихий девичий смех вновь донёсся до его ушей. Он вновь посмотрел на девушку и парня: Юна чуть прикрывала рот рукой, жмуря глаза из-за смеха, а Чонин смотрел на неё таким тёплым взглядом, что Хёнджина начало тошнить: то ли от этой приторной подростковой влюблённости, которая словно окутывала этих двоих, то ли от бушующего огня ревности в груди.
А ведь Юна ему совсем не нравилась, и теперь он это понимал.
Хёнджин почувствовал, словно его окатили ледяной водой. По голове металась лишь одна мысль, и она приводила его в такой ступор, что он не хотел верить в это (ему, что, нравится Чонин, нет, нет, нет, этого точно не может быть, он парень, он парень!). Сердце последний раз стукнуло и словно резко прекратило качать кровь, замирая в ожидании; Хёнджин, тем не менее, почувствовал, как загорелись кончики его ушей, и во рту появилась горечь от той картины, что он лицезрел, и от того осознания, что стучало молотком по его голове. Ему захотелось отвернуться и вдохнуть свежего воздуха, но он не мог заставить себя оторвать взгляд от лица парня, который тянул губы в расслабленной милой улыбке и смотрел на девушку с неподдельным интересом.
— Хёнджин? — до него донёсся обеспокоенный голос Йеджи, которая смотрела на него недоумевающим взглядом. — Ты чего завис?
Он вновь растерянно похлопал глазами и заметил, что Юна, чуть повернув голову в их сторону, удивлённо смотрит на него. Взгляд Чонина лишь коротко прошёлся по нему и вернулся к лицу девушки; и Хёнджину неожиданно захотелось исчезнуть, провалиться под землю, отмотать время назад — всё, чтобы не стоять сейчас на этой площади и не смотреть таким потерянным взглядом на Юну, которая, кажется, тоже начинала беспокоиться. Он едва выдавил мягкую улыбку, одаривая ею девушек, и, развернувшись, направился к небольшой тропе, которая увела его с площади подальше от толпы.
Ноги привели его к умывальникам. Хёнджин выкрутил до упора холодную воду и умылся ею, чувствуя, как ледяные капли стекают по его шее под футболку; кончики его волос попали под разлетающиеся струйки воды, становясь мокрыми. Он глубоко вздохнул, слегка тряся головой, чтобы отогнать это наваждение, которое накрыло его сознание. Ему стоило больших усилий успокоить колотящееся сердце и слегка подрагивающие руки, которыми он упёрся в одну из раковин, втягивая носом ещё прохладный воздух.
Волнение уходить никак не хотело, но мысли, которые до этого метались по голове в дикой панике, успокоились, и он смог кое-как разложить их по полочкам, чтобы прийти к хоть какому-то умозаключению.
Собственно, умозаключение первое: ситуация дерьмо. Состояние Хёнджина — примерно такое же.
Он поднял взгляд и посмотрел на своё отражение в небольшом зеркале, на котором виднелись разводы от капель воды. Ответа, что ему теперь делать, на его лбу, к сожалению, не было, поэтому он только нахмурил брови и опустил взгляд, растягивая губы в кривой усмешке. Может, ему показалось это всё? Ему всю жизнь девушки нравились, девушки, с чего вдруг его на парней бы потянуло? Да и на кого — на Чонина, который раздражал его одним своим видом? Точно нет! Однозначно, никакая это не ревность была — просто злость на младшего за его вседозволенность.
Тем не менее, представлять, как Чонин таким же взглядом смотрит на кого-то другого, было ужасно неприятно, а когда в голову Хёнджина закралась мысль о том, чтобы представить, — господи, о чём он вообще думает? — как Чонин целуется со своим, — даже уже с их, — солнечным другом Феликсом, как в груди впервые вспыхнула злость на веснушчатого парня, который, по-хорошему, и не сделал-то ничего. Хотя Хёнджин где-то слышал, что кто-то как-то видел их вместе… Впрочем, он в это не верил. Или не хотел верить.
Умозаключение второе: нихрена ему не показалось. Очень жаль.
— Хёнджин? — голос, раздавшийся позади, заставил Хвана испуганно вздрогнуть и резко обернуться: буквально в паре метров от него стоял обеспокоенный Чан, брови которого сдвинулись на переносице. Точно, он же сбежал с общей площади, никого не предупредив. — Тебе плохо? Пойдём в медпункт?
— Нет, всё хорошо, — покачал головой Хёнджин, успокаиваясь и чуть улыбаясь старшему. — Просто я… что-то распереживался из-за этих соревнований.
Чан вскинул брови вверх, но обеспокоенность в его взгляде никуда не исчезла. Он осмотрел Хёнджина с ног до головы и подошёл ближе, тоже упираясь руками в соседнюю раковину. Хван почувствовал, что сейчас его будет ждать либо лекция, либо уточняющие вопросы, и ни то, ни другого ему не хотелось, но ничего возразить он не мог — Бан, может, не был таким же проницательным, как Минхо, но по одному взгляду на Хёнджина сейчас можно было понять многое.
— Хёнджин, не бери на себя слишком много, — протянул Чан, наклоняя голову и заглядывая в глаза младшему. — Эти соревнования — они только для веселья. Неважно, кто победит.
— Да, — отрешённо согласился Хван — именно сейчас ему, на самом деле, было настолько всё равно, кто выиграет в конце смены, что стало даже как-то не по себе. Неужели эта проблема в лице Чонина такая серьёзная для него? — Ты прав. Я это понимаю.
— Хорошо, — Бан выглядел так, словно он не поверил ни единому слову Хёнджина. — У тебя ничего не случилось?
Хёнджин только растерянно покачал головой — как жаль, что теперь обратиться за советом было не к кому. Спрашивать «А что делать, если мне вдруг понравился парень, а я не гей, и вообще этот самый парень меня ещё и бесит ужасно?» было, во-первых, очень странно, во-вторых, очень страшно.
Чан повёл плечами и сказал ему идти в столовую — утренний сбор был закончен, и наступало время завтрака. Хёнджин с отвратительной горечью осознал, что не сможет запихать в себя еду ни при каких условиях, но только согласно кивнул и, развернувшись, поплёлся следом за вожатым. К нему подбежал обеспокоенный Джисон, которого Хван быстро успокоил, улыбнувшись ему такой же обезоруживающей улыбкой, как и подругам на площади.
Он ещё раз столкнулся взглядами с Чонином, когда сидел за столом, ковыряя вилкой омлет. Младший отвлёкся от рассказа Феликса о чём-то и, подперев голову рукой, смотрел в его сторону, не сводя глаз. Хёнджину от такого взгляда стало не по себе: хотелось вскочить, подбежать к парню и начать прямо здесь и сейчас выяснять его настоящие мотивы. Он чувствовал — с самого начала все эти шуточные издевательства, споры и приторные «хён» были не просто так.
Губы Чонина дрогнули в едва заметной улыбке, — у Хёнджина кольнуло что-то в самое сердце, — и уже в следующий момент младший отвернулся, поворачивая голову к Феликсу и начиная внимательно слушать друга. Хван уткнулся взглядом в свою тарелку с разворошённым омлетом, к которому уже тянул руки Минхо.
— Не переживай, Хёнджин-и, — протянул тихо Ли, с позволения младшего забирая у него нетронутый завтрак; Чан и Джисон оживлённо обсуждали что-то, не обращая на них двоих внимание, — всякое случается.
— О чём ты? — удивлённо уточнил Хван, чуть наклоняясь в сторону вожатого.
Ли неопределённо повёл плечами, засовывая вилку с омлетом в рот. Хёнджин тихо фыркнул и, подперев голову рукой, кинул короткий взгляд на Чонина — тот мягко улыбался Феликсу, точно также, как вчера вечером улыбался Хвану перед тем, как поцеловать его. Хёнджин почувствовал, как кончики его ушей вновь загорелись огнём, и, прикрыв рот рукой, легко коснулся губ пальцами.
Какой же Чонин проблемный…
исключительно девушки и Ян Чонин», — теперь гласила эта надпись.
Вот, например, Джисон Хёнджину понравиться не мог, потому что… Просто не мог, и всё. Минхо тоже не мог — Хёнджин как подумал об этом, так сразу поморщил нос с отвращением. И Феликс, Чан, Сынмин, Чанбин тоже не могли, и прочие его знакомые парни — все они были какими-то не такими в этом плане. А Чонин был другой, и Хёнджин толком не мог сказать, что конкретно отличало младшего от всех остальных, но сердце вдруг просто решило думать, что Ян какой-то избранный и вот в него влюбиться можно. Но почему избранной не стала какая-нибудь милая девушка из соседнего отряда (Юна, например)? Это удручало Хёнджина, ведь сейчас вместо того, чтобы страдать от своей несчастной и голубой, как дневной небосвод, влюблённости, он бы мог танцевать вместе со своей возлюбленной и не думать о том, как бы говорить потише о том, кто ему нравится.
— А тебе кто нравится? — тихо спросил Хан, поднимая голову и впиваясь нетерпеливым взглядом в лицо друга.
— Никто, — не думая, ответил Хёнджин, чувствуя, как кончики ушей начинают гореть. — Я же сказал, чисто гипотетически.
— Ой, не пизди мне тут, а! — фыркнул Джисон, пихая Хвана локтём вбок. — Ты бы такое просто так не стал спрашивать! Признавайся давай! Я тебе тут чуть ли не всю душу выложил!
— Никто тебя за язык не тянул про Феликса меня спрашивать, — возразил Хёнджин, отодвигаясь от друга и надеясь на то, что в темноте не видно, как сильно загорелись его щёки. — Отстань.
— Ну, Хёнджин-и-и-и, — капризно протянул Хан, повиснув на старшем, который всеми силами пытался отпихнуть от себя чужие руки, — расскажи-и-и! Мне же интересно! — он вдруг оживился и, довольно улыбнувшись своей идее (наверняка очень глупой идее), предложил: — Давай я тогда угадать попробую? Ты только скажи, если я правильное имя назову.
— У тебя три попытки, — выдохнул Хёнджин, смиряясь с тем, что убедить друга в том, что ему никто не нравится, у него не получится.
Джисон согласно кивнул и, отцепившись, глубоко задумался, судя по всему, намереваясь разгадать тайную влюблённость Хвана. Хёнджин сидел рядом, сложив руки на коленях, и успокаивал себя тем, что Хан вряд ли предположит, что Чонин — тот, кого выбрало глупое хвановское сердце, которое бы пора уже отправить на ремонт: то оно биться перестаёт, то, наоборот, стучит так, будто готово все рёбра переломать, то, вот, выбирает какого-то идиота на роль возлюбленного. Джисон в целом не обладал сильной проницательностью.
— Чонин? — повернувшись к Хёнджину, спросил Хан, улыбаясь и вглядываясь в лицо друга.
— Как ты… — выдохнул Хван, глядя растерянным взглядом в глаза Джисону, которые тут же округлились.
— Что? Серьёзно? — воскликнул Хан, подскакивая со ступеньки и тараща глаза так, что, казалось, они сейчас вывалятся. — Тебе нравится Чо…
Хёнджин вскочил следом за другом, зажимая ему рот — теперь крики Джисона привлекли пару человек, которые удивлённым взглядом смотрели на них двоих; кажется, никто толком не разобрал, что конкретно кричал Хан, и Хёнджин постарался улыбнуться им максимально мило и дружелюбно, хотя его рука, с силой сжимавшая щёки друга, к этому не особо подходила. Джисон кинул на толпу обеспокоенный взгляд и успокоился, поднимая руки вверх в сдающемся жесте. Хван тихо цыкнул, окидывая друга тяжёлым и злым взглядом, и, убрав руку, сел обратно на ступеньку, притягивая взвинченного Хана к себе. Джисон выглядел так, словно прямо сейчас взорвётся от того недоумения, что его переполняло.
Что же, Хёнджин тоже был в шоке от самого себя.
— Правда, Чонин? — тихо-тихо уточнил Хан, едва удерживаясь от того, чтобы снова не сорваться с места. — Офиге-е-еть!
— Ты чему так удивляешься? — фыркнул Хёнджин. — Сам же его имя назвал.
— Да я просто позлить тебя хотел! — повёл плечами Джисон, тут же получая сильный удар в плечо; он тихо ойкнул. — Я, честно говоря, больше склонялся к тому, что тебе Минхо нравится…
— Фу, — Хван скривил губы, высказывая своё отвращение.
— А Чонин, что, уже не «фу» что ли? — довольно усмехнувшись, спросил Хан и поиграл бровями, чуть наклоняясь к другу.
Хёнджин почувствовал, как начало печь щёки, и прохладный ветер словно куда-то исчез — снова стало жарко, и он попытался отодвинуться от друга, который едва не залез ему на голову. Джисон будто специально задавал каверзные вопросы, чтобы как можно сильнее смутить Хёнджина — а ведь Хван ещё переживал, не переборщил ли он, когда говорил о Феликсе! Надо было тогда ещё какую-нибудь шутку пошлую добавить, чтобы Хан там умер сразу и не смотрел на него сейчас хитрым взглядом — таким, словно он знал всё, что творилось в голове у Хёнджина.
Вообще-то, сначала, вчера вечером, Чонин был прямо «мерзость». К утру он стал просто «фу». Днём Хёнджин думал про него «неплохо». К шести часам в голове промелькнула мысль «нормально». Сейчас, почти ночью, Хван считал Чонина «очень даже ничего, и вообще, он симпатичный, и у него милая улыбка». Что будет к завтрашнему утру, Хёнджин предполагать боялся, но уже чувствовал поползновения своего воспалённого мозга к мечтаниям о том, чтобы взять младшего за руку — там и до мыслей о поцелуях недалеко, а потом… Потом вообще мрак, и этого Хван опасался больше всего.
Но подумать о чём-то романтичном было очень соблазнительно. Хёнджин в целом всегда был очень сентиментальной натурой, и поэтому всякая любовная чепуха вызывала в нём неописуемый восторг: он взахлёб читал романы (и даже те, которые все парни считали слишком «девчачьими»), любил смотреть романтические комедии и драмы, рисовал, — а он умел рисовать, — всех своих возлюбленных. Джисон этого не понимал, Минхо над ним частенько подшучивал, Чан только снисходительно улыбался.
Хёнджину бы хотелось помечтать о чём-то, но он себе это судорожно запрещал, стараясь отвлечься на что-то другое. Он себя знал, он мог втрескаться по самые уши только из-за своих мечтаний и придумок, а втрескиваться по самые уши в Чонина не входило в его планы. Ладно, может, он оплошал, и теперь младший ему нравился — но ведь это можно было исправить, не так ли?
Исправлять, правда, не особо-то и хотелось.
— Отвали, — буркнул Хёнджин, поднимаясь со ступеньки и ловя на себе удивлённый взгляд Джисона.
— Эй, Хёнджин, ты что, обиделся, что ли? — вдруг забеспокоился Хан, подскакивая следом за старшим. — Ну, прости, я не хотел, правда!
— Всё нормально, — выдохнул Хван, оборачиваясь к другу. — Просто… это сложно, знаешь?
— Знаю, — мягко улыбнувшись, кивнул Джисон и положил руки на поникшие плечи Хёнджина. Может, он хотел обнять его, но не решился. — Не переживай об этом так сильно.
Хёнджин в ответ только неопределённо кивнул, чувствуя себя неловко: он, вообще-то, не знал, что там пережил Джисон, и как он принимал это, поэтому страдать перед другом на эту тему казалось неправильным — вдруг самому Хану было хуже? Хёнджин, конечно, надеялся, что нет, но они жили в разных городах, и он не мог видеть друга каждый день и хоть как-то понимать его состояние в тот период. Что-то подсказывало, что он случился не в лагере.
— Пойдём обратно ко всем? — растянув губы в широкой улыбке, предложил Джисон, беря Хёнджина за руку.
— Я пойду в домик, — ответил Хван, аккуратно убирая чужую руку. — Скажи Минхо и Чану, что я ушёл спать.
Хан чуть нахмурил брови, но согласно кивнул, и Хёнджин, развернувшись, ушёл. Их домик находился подальше от площади, и здесь громкие звуки музыки казались тише. Все собрались на вечеринке, поэтому по пути к домикам Хёнджин никого не встретил — оно было ожидаемо. Он подумал о Чонине и лишь понадеялся на то, что с младшим всё в порядке — обычно на вечерних мероприятиях не появлялись, если плохо себя чувствовали.
В домике тоже не было ни души — все соотрядники сейчас были на общей площади и танцевали под заедающие песни. Хёнджин не стал включать свет и, подойдя к своей кровати, чуть нахмурился, замечая на одеяле небольшой букет полевых цветов, перевязанных светлой лентой. Он поднял букет, окидывая его притязательным взглядом; от цветов пахло пыльцой и летом, и, хотя Хёнджин не хотел это признавать, запах ему нравился.
— Боже, я что, девчонка, что ли? — прошипел он себе под нос, сжимая стебельки цветов в кулаке.
Бутоны слегка качнулись в сторону и вновь запахли. Руки парня чуть дрогнули, и он поджал губы — отчего-то стало жалко выкидывать красивые цветы, которые приветливо качались в воздухе, распространяя приятный аромат. Хёнджин поднёс цветы к лицу, чувствуя, как лепестки щекочут ему нос и как остаётся пыльца на самом кончике. На сердце едва потеплело, и щёки вновь загорелись алым — на ленте аккуратным почерком была выведена простая надпись.
«Хёнджину-хёну».
Он положил букет в один из ящиков своей прикроватной тумбы — как бы не хотелось сохранить цветы подольше, в нём всё ещё ширился страх издевательских вопросов со стороны соотрядников: кому бы из девушек пришло в голову подарить цветы парню? Сердце вновь сжали тисками, и Хёнджин поспешил залезть под тёплый плед, прячась от всех мира и чувствуя запах пыльцы, исходивший от кончиков его пальцев.
Цветы завянут к завтрашнему утру, но они всё равно будут казаться ему самыми красивыми.
***
Хёнджин неуклюже плюхнулся на холодную ступеньку и, подперев голову, устремил взгляд в скачущую под музыку толпу. Он тяжело дышал после оживлённых танцев, на которые его всё-таки уломала Йеджи — она даже умудрилась выбить с него обещание потанцевать с ней сегодня медленный танец, если для этого, конечно, включат подходящую музыку. Обычно он не был против, но сейчас все его мысли были забиты Чонином, и собеседник из него выходил примерно такой же, как и из стены — словом, абсолютно никакущий. Тем не менее, он был почти уверен, что его пропажу заметят быстро и вновь вернут на танцпол. Прохладный ветер растрепал его волосы, и он, тихо фыркнув, достал из кармана резинку, которую он ещё в начале смены стащил у Рюджин, и завязал влажные от пота пряди в низкий хвост. Голову опять заполнили неоднозначные мысли — из-за них он сегодня весь день отвлекался, ходил растерянный и на автомате кивал на все вопросы, которые ему задавали (примерно так он и согласился на танец с Йеджи). Ему бы хотелось перестать обо всём этом думать, отпустить ситуацию и просто наслаждаться отдыхом в лагере — то, зачем он сюда и ехал. В итоге получалось, что за все дни, проведенные здесь, он испытал больше стресса, чем когда-либо. И причина у этого была только одна — Ян Чонин, парень из другого отряда, который младше его на год. Вообще, если так подумать, Хёнджин всегда был влюбчивым. В детстве ему успели перенравиться все девочки из его класса и даже их молодая учительница. В средней школе он тоже успел повлюбляться в половину девчонок из параллели, а на последнем году он нашёл свою «ту самую», с которой они расстались через два месяца, потому что им просто надоело; и в средней же школе Хёнджин впервые поехал в этот лагерь, где окрылённые романтикой девочки падали перед ним штабелями, а он влюблялся в каждую то за красивые глаза, то за волшебный смех, то за милую улыбку. В старшей школе мало что изменилось — разве что отношения теперь длились чуть дольше; в остальном же всё осталось прежним: Хёнджин влюблялся, носил на руках свою избранницу, а спустя время остывал к ней также, как и сама пассия к нему. Несколько раз ему удавалось завоевать самых холодных и неприступных, он получал признания от тех, по кому сохла половина школы (или половина лагеря), и это, на самом деле, не могло не тешить его эго. Чонин вызывал в нём немного странные чувства: он раздражал, но не до такой степени, чтобы ненавидеть его и не хотеть видеть. Даже сейчас, сидя на холодной ступеньке, Хёнджин был бы совсем не против, если бы рядом примостился надоедливый младший. Он бы, конечно, подействовал бы на нервы, отпустил парочку издевательских комментариев, но Хван как будто и не был совсем уж против этого. Наоборот — он скучал по этому (ох, как это было сложно признать), потому что теперь Чонин мастерски игнорировал его. Эмоциональные качели Хёнджин никогда не считал романтичными, но сейчас с удивительным смирением позволял Чонину раскатывать эту качель, в которую он ненароком уселся. Возможно, Хёнджину следовало бы тоже начать игнорировать существование младшего, всем своим видом показывая, что тот его совсем не волнует, но, если уж говорить на чистоту, в таких «играх» Хван не был мастером в силу своей излишней восприимчивости и эмоциональности — так что это просто был бы проигрыш перед спокойным и умеющим скрывать свои чувства Чонином. Бегать за младшим не было в его планах, но совсем его не замечать он бы точно не смог. — Хёнджин, — раздался мягкий голос где-то рядом, и Хван испуганно вздрогнул, поворачивая голову вбок — по соседству на ступеньку примостился Феликс, глядя на старшего с полуулыбкой, — ты чего тут один сидишь? — Я? А, ну, — запнулся Хёнджин, теряясь под внимательным взглядом чуть прищуренных глаз. Откуда-то появилось стойкое чувство, будто Феликс знает чуть больше, чем ему, Хёнджину, хотелось бы. — Устал просто. И там жарко. — Ты сегодня весь день сам не свой ходишь, — заметил Ли, но в его голосе отчего-то не было присущего всем беспокойства. У Хёнджина в голове промелькнула мысль о том, что все люди с фамилией Ли будто бы лучше понимают, что происходит вокруг них. — У тебя всё хорошо? — Да, я в порядке, — кивнул Хван, не сводя взгляда с веснушчатого лица. — Тогда я с тобой посижу? — Конечно. Феликс довольно улыбнулся и, устроившись под боком у Хёнджина, опустил свою голову ему на плечо. Чужие пушистые волосы чуть щекотали Хвану шею, но от них пахло ванилью, и Хёнджин, в целом, был совсем не против — Феликс, будучи очень тактильным, итак постоянно тянул свои руки ко всем своим друзьям. Джисон тоже любил обниматься, ластиться пухлой щекой к хёнджиновому худощавому плечу и вытягивать губы трубочкой, делая вид, что собирается поцеловать друга — так что Хёнджин уже привык чувствовать на себе чужие руки, которые утягивают его в объятия. А ещё все вокруг говорили, что плечи у Хвана удобнее любой подушки, поэтому на них частенько засыпали многие его друзья. Феликс, кажется, спать не собирался, но всё равно поудобнее устроил голову и, чуть улыбнувшись, прикрыл глаза. Хёнджин вернул свой взгляд на общую площадь, где в самой середине скакали подростки, подпевая исполнителям известных песен. Среди кучи знакомых лиц он старательно пытался выискать Чонина, но тот либо остался в домике, либо мастерски прятался от него. За все время, что они с Феликсом сидели на ступеньке, прижимаясь друг к другу, он ни разу не увидел Чонина, который словно провалился сквозь землю. — А Чонину не нравится, когда ему голову на плечо кладут, — почему-то вдруг заметил Феликс. — И обниматься он не любит. — Разве не любит? — безучастно хмыкнул Хёнджин, всё ещё надеясь увидеть в толпе знакомые лисьи глаза. — От меня он не отлипал. — Ты — это другое, Хёнджин, — тихо ответил Ли, вновь улыбнувшись. Хёнджин не стал ничего говорить: он почувствовал, как сильно покраснели его уши и, кажется, щёки тоже, поэтому он просто отвернулся от Феликса, пытаясь закрыть руками лицо. Краем глаза он заметил, как Джисон, до этого скачущий по танцполу, обратил на них внимание. Хёнджин почувствовал, как Феликс оторвал голову от его плеча и, потянувшись, сказал что-то про то, что он собирается обратно на площадь; Хван только тихо угукнул, и Ли не стал донимать его просьбами пойти с ним. Феликс едва коснулся пальцами его макушки, приглаживая растрёпанные отросшие пряди, и Хёнджин понял, что в этом жесте было что-то подбадривающее. Ли либо знал, либо чувствовал, что что-то не так. Прикосновения других рук были взбалмошными и немного взволнованными, и Хёнджин быстро понял, что после Феликса к нему пришёл Джисон. Друг растрепал его волосы, которые совсем недавно привёл в порядок Ли, и плюхнулся рядом на ступеньку, чуть откидываясь назад и начиная тараторить что-то про танцы, вечеринки и прочее. Хёнджин повернул голову прямо, провожая взглядом уходящего Феликса — такого спокойного по сравнению с Ханом. — Эй, Джи, — тихо позвал друга Хёнджин, продолжая смотреть на толпу подростков — он всё ещё не терял надежды, что Чонин всё-таки объявится, — что бы ты сказал, если бы я влюбился в парня? Чисто гипотетически. У Джисона такое спросить можно было — Хван знал. Это был его самый лучший друг, и сам Хан души не чаял в Хёнджине, поэтому он бы ни за что в жизни не стал бы осуждать его за что-то — наверное, даже если бы Хёнджин убил человека, Джисон бы всё равно защищал его до последнего. Хан был словно ребёнок — для него не бывало чего-то неправильного, плохого, если только это не делало больно ему самому. Хёнджин, у которого в голове была тысяча и одна установка о том, что делать можно и нельзя, не всегда понимал друга, но иногда беззаботность Джисона успокаивала его. Хан долго молчал, но Хёнджин не чувствовал, будто сказал что-то лишнее. — Тебе… Феликс нравится? — вдруг тихо спросил Джисон. — Нет, — фыркнул Хван, кидая короткий взгляд на друга; тот сидел, опустив голову вниз, и нервно перебирал пальцами. — Не переживай, я на твоего возлюбленного не претендую. — Возлюбленного? — смущённо пискнул Хан, алея пухлыми щеками и втягивая голову в плечи. Хёнджин еле сдержался, чтобы не рассмеяться, смотря прямо в лицо друга. — Т-ты о чём? — Да ладно, — цыкнул Хван, закатывая глаза и стараясь говорить тише — буквально в нескольких метрах от них всё ещё была целая толпа голодных до сплетен подростков, — и слепому ясно, что ты по уши втрескался в Феликса. Камон, Джи, ты даже в душе этот несчастный браслет не снимаешь! — Хёнджин демонстративно тыкнул в палец в браслет из ракушек, который висел на запястье Хана; тот поджал губы и убрал руки за спину, как будто это могло изменить ситуацию. — И я не удивлюсь, если на заставке телефона у тебя стоит его фото. Ты очень сильно палишься. Джисон выглядел слишком растерянно и смущённо, и Хёнджин с сожалением подумал о том, что он, возможно, немного переборщил, рассчитывая на то, что друг просто посмеется с его слов — но, как оказалось, всё было чуточку серьёзнее. Хван тихо вздохнул и вытащил руку Джисона с браслетом из-за его спины, ободряюще проводя большим пальцем по загорелой коже. Иногда Хёнджин забывал о том, что друг был не таким самоуверенным, каким казался, и заставлял его впадать в ступор своими шутками или словами. Но Хан всегда быстро оттаивал — и сейчас уже спустя секунду он расплылся в мягкой улыбке, стискивая ладонь Хёнджина в ответ. — Да, возможно, ты прав, — неловко посмеялся Джисон, соглашаясь со словами старшего. — Я не особо могу это контролировать. Он слишком хороший. Хёнджин тихо хмыкнул, оглядываясь и убеждаясь в том, что их никто не подслушивает. Кто-то сидел на скамейках на площади, отдыхая от оживлённых танцев, кто-то стоял чуть в стороне от толпы, обсуждая что-то со своими друзьями — но все выглядели увлечёнными собой и своими делами, и Хёнджин быстро понял, что никому до них нет дела. Даже Йеджи, которая взяла с него обещание о медленном танце, сейчас скакала под очередную модную песню вместе с Феликсом и пыталась утянуть на танцпол вовсю сопротивляющегося Сынмина. Всё было спокойно, и, кажется, никто особо не замечал их отсутствия прямо сейчас — или, может, просто все решили дать им время отдохнуть. Чонина он так и не увидел. Наверное, младший просто остался в домике, хотя обычно на это нужна была веская причина — вожатые, словно курицы-наседки, не оставляли подопечных ни на секунду. Хёнджин почувствовал легкое беспокойство, но тут же затолкал его куда подальше — он очень не хотел, чтобы это всё в итоге превратилось во что-то большее. — И давно ты это понял? — спросил Хёнджин, не отводя взгляда с довольной Йеджи, которой всё же удалось вытащить Кима на танцпол. — Я имею в виду, что парни тебе тоже нравятся. — Э… Не знаю, — протянул Хан, придвигаясь ближе; Хёнджин почувствовал, как друг уложил свою голову на его плечо, на котором ещё минут пять назад лежал Феликс. — Года два назад? — Что? — возмущённо задохнулся Хёнджин, поворачиваясь к другу и сталкиваясь со взглядом испуганных глаз. — Так давно? И ты молчал всё это время? — А как я вообще должен был тебе сказать об этом? Так, между прочим, заявить, что я и на парней передёргиваю? — Да! — Не ори! — Это ты орёшь! Они быстро замолчали, и Хёнджин снова обеспокоенно обвёл взглядом толпу — но никто даже не посмотрел в их сторону: их крики перебивала громкая музыка. Хван чувствовал, как возмущение улеглось, и от него осталась лишь лёгкая обида на друга за такое долгое молчание — но и от неё не осталось и следа как только Джисон вновь примостился на его плече, прижимаясь тёплой щекой к прохладной ткани футболки. Хёнджин тихо вздохнул — ну, вот Хан же живёт как-то с фактом, что ему не только девушки нравятся, может, и он с этим тоже скоро смирится? Вроде нет же в этом чего-то прямо плохого, верно? Вот Джисон никак в глазах Хёнджина не поменялся — как был раздолбаем без мозгов, таким и остался, и неважно, кто ему там нравится. Вообще, Хван, вроде как, всегда к такому был терпим — ему, по большому счёту, было всё равно, кто с кем спит и кто с кем целуется, но вот как-то ощущать это на себе казалось странным и неправильным. Будто где-то там на подкорке его мозга было чёрным по белому написано, что нравиться ему должны исключительно девушки, а Чонин залез туда с жирным чёрным маркером и немного подправил написанное. «Хвану Хёнджину должны нравиться
