На старт, внимание, лето!

      Лучи полуденного солнца заливали зеленевшее свежей травой поле; подростки, рассевшиеся на небольшом склоне у поля, подставляли загоревшие лица под прохладный ветерок и в нетерпении переговаривались. Высокие деревья, окружающие лагерь, тянулись ветвями к голубому небосводу, закрывая тенью своих крон неусидчивых подростков; цветы, ещё невытоптанные неустающими ногами, покачивались на ветру и приятно пахли, напоминая о своём присутствии. Воздух был тёплым, но не горячим, и температура, кажется, не превышала и двадцать семи градусов — самое то для игры в футбол, которую неизменно проводили каждый год ближе к середине смены. Победа в этом соревновании значила гораздо больше, чем в тех, что были раньше — за неё давали много баллов, которые неумолимо приближали команду победителя к выигрышу в конце смены. Хёнджин с самого утра был заведён до предела: их отряд не отставал от других на доске подсчёта баллов, но подсознательно ему всё ещё хотелось быть самым первым. Он хорошо играл в футбол — это факт, да и ребята в его отряде тоже могли похвастаться этим умением — у них были все шансы победить, и Хван судорожно перебирал в голове варианты развития событий: внутри него всё ещё сидела вчерашняя нервозность, хотя, стоило ему встать утром ни свет ни заря, он сразу же выкинул немного увядшие за ночь цветы, не желая видеть хоть что-то, что могло ему напомнить о его личной головной боли.       Кстати, об этой головной боли — Чонин стоял у другого конца футбольного поля, что-то обсуждая со своими соотрядниками, и Хёнджин ужаснулся, когда младшему протянули ярко-синюю джерси без рукавов, которую он тут же натянул на себя. Хван прямо сейчас был готов стащить с себя эту треклятую красную майку, которую выдали тем, кто играл в футбол в команде его отряда, и свалить с поля как можно быстрее, лишь бы избежать всеобщего позора, когда он вдруг залипнет на Чонине, обдумывая их неоднозначные взаимоотношения. Младшему-то однозначно было всё равно — а даже если и нет, он, как минимум, отлично умел держать свои эмоции, чувства и мысли в узде, не давая себе совершать ошибок и отвлекаться. Хёнджин, конечно, очень надеялся, что желание победить вытеснит любые другие мысли из его головы, но пока он думал только о том, что синий очень идёт Чонину — и это было плохо.       Хёнджин раздражённо фыркнул и огляделся, взглядом находя Джисона, который разлёгся у основания склона вместе с Феликсом и что-то увлечённо рассказывал, глядя на веснушчатого друга. Ли иногда кивал и сосредоточенным взглядом рассматривал голубеющий небосвод — по нему было видно, что слушал он очень внимательно. Чуть выше от них сидел Сынмин, уткнувшись в книгу и периодически кидая скептичные взгляды на двух друзей, которые предавались рефлексии за какие-то пятнадцать минут до начала игры — под головой у Джисона сияла алая майка, а Феликс утопал в огромной синей джерси. Они совсем не по-сопернически хихикали над шутками друг друга и лежали чуть ли не в обнимку, так оживленно обсуждая что-то абсолютно неважное. Хёнджин тихо выдохнул, — получилось как-то слишком печально, — и посмотрел на Чонина, сталкиваясь со взглядом прищуренных лисьих глаз. Хвану захотелось подойти к младшему прямо сейчас и напрямую спросить, зачем он его поцеловал (и вообще, что это были за попытки к ухаживаниям вчера вечером?), а не ждать удобного случая, но даже при всем желании он не мог это сделать — не при сотни пар глаз, которые с увлечением кидали взгляды на поле, дожидаясь начала первой игры. Хёнджин передёрнул плечами, опуская взгляд вниз и разглядывая носки своих потёртых кроссовок — отчего-то резко стало стыдно, и появилось желание провалиться под землю.       Он снова плохо спал. Нос словно щекотал запах цветов, которые лежали в тумбе, спрятанные от лишних глаз во избежание неудобных вопросов; голова гудела от миллиона мыслей, не давая уснуть и отдохнуть. Хёнджин думал долго и много: пытался понять, что ему теперь делать и надо ли ему вообще делать хоть что-то, размышлял о намерениях Чонина и анализировал свои чувства. Даже строил теории — может, это всё один большой розыгрыш, и Хёнджин будет выглядеть ужасно глупо, когда начнёт что-то выяснять у младшего? Или у Чонина шутки такие глупые? Может, он вообще сон с реальностью спутал, и никто никого на самом деле не целовал?       Послышался звонкий свист, и участники команд сбежались к основанию склона, вставая в шеренги перед полем. Джисон натянул на себя красную джерси, сияя своей улыбкой, которой он заражал всех окружающих его людей, и кинул короткий взгляд на другую команду: среди соперников сильно выделялась блондинистая макушка Феликса, который энергично подбадривал своих сокомандников. К Хёнджину вернулась прежняя нервозность — где-то внутри он всё равно желал выигрыша, а их все соперники выглядели так, словно они уже победили: совсем не волновались, улыбались своими самыми яркими улыбками и иногда посмеивались с шуток. Не то что бы кто-то из их собственной команды, кроме Хёнджина, выглядел по-другому, но его назначили капитаном, и он чувствовал эту ответственность.       — Капитаны команд, подойдите ко мне, — громко сказал Чанбин, махая им рукой; рядом с ним стоял не особо заинтересованный Минхо, державший небольшой мешок в руках — внутри него были бумажки разных цветов, определяющих команду соперников.       Хёнджин оказался рядом с Ли, и тот подбадривающе улыбнулся ему. Остальные капитаны тоже подошли к вожатым, и Хёнджин едва не простонал от досады, увидев рядом с собой Чонина, на лице которого играла довольная улыбка. Не то что бы капитаны были вынуждены много взаимодействовать друг с другом — они всего лишь участвовали в распределении соперников и в жеребьёвке, но Хван, тем не менее, почувствовал, как сердце недовольно застучало, да так громко, что Хёнджину показалось, будто этот звук может услышать даже Чонин. Младший, однако, никак не реагировал: он с интересом рассматривал лица вожатых, которые дожидались, пока все капитаны подойдут к ним, и следили за толпой из остальных участников команд, которые уже начинали выпендриваться друг перед другом.       Хёнджин почувствовал лёгкое прикосновение к тыльной стороне своей ладони и скосил взгляд на Чонина — тот как ни в чём не бывало смотрел на старших, дожидаясь объяснений; а в этом время его мизинец аккуратно зацепился за мизинец Хвана. Хёнджин хотел отдёрнуть руку, но что-то его остановило, и он лишь перевёл взгляд на мешок в руках Минхо. Его сердце бешено стучало, и он чувствовал подступающий к горлу страх (а если кто-то увидит? Это же странно, не правда ли?), но желания прекратить этот момент как-то не появилось. Мозг вопил о том, что младший ведёт себя слишком нагло, а сердце взволнованно билось, заглушая визги мозга.       У Чонина были холодные руки, хотя на улице было тепло и солнце ласково грело их своими лучами. У Чонина была нежная и мягкая кожа пальцев, хотя на ладонях, — Хёнджин помнил, — всё время были мозоли. У Чонина была вообще самая обычная рука, но отпускать её не хотелось.       Чужие пальцы вдруг исчезли, и Чонин сложил руки на груди, с интересом начиная рассматривать мешок. Хёнджин слегка вздрогнул, но даже не посмотрел на младшего, стараясь скрыть разочарование на своём лице.       — Итак, — начал Минхо, когда все собрались вокруг него, — одна половина из вас вытягивает из мешка бумажку. Цвет бумажки — цвет джерси команды, с которой вы будете играть. Затем жеребьёвкой вы решаете, кто на какой стороне поля будет защищать ворота, — он окинул всех капитанов скептичным взглядом. — Думаю, все понятно. Вопросы не задаём, всё равно я на них отвечать не буду.       — Я отвечу, — обречённо вздохнул Чанбин, — если что.       Они быстро определили, кто будет тянуть бумажки — обычно это не считалось чем-то привилегированным, потому что делалось вслепую; ко всему прочему, капитаны более младших отрядов обычно не любили брать на себя эту ответственность. Хёнджин подошёл к Минхо первым и, запустив руку в мешок, вытянул первую попавшуюся бумажку, молясь на любой цвет, кроме синего. Он надеялся на то, что с командой Чонина сегодня он играть не будет, и на это были все шансы — все команды имели хороших игроков.       Он облегчённо выдохнул, когда развернул бумажку и увидел ярко-зелёную полосу.

***

      Громкий свист разрезал звук криков подростков, заканчивая матч. Хёнджин резко остановился, втягивая тёплый воздух через рот; мокрая футболка неприятно липла к телу, ноги ныли из-за долгой игры, а пот скатывался со лба, застилая глаза. Все болельщики замолчали. Он кинул быстрый взгляд на табло для подсчёта очков и расплылся в довольной улыбке, чувствуя внутренне ликование. Они победили. Вокруг раздались оглушительные и радостные крики тех, кто болел за них, и со спины на Хёнджина запрыгнул Джисон, охватывая его шею руками и начиная душить его в объятиях. Хан радостно распевал какую-то песню победителей, смеша этим остальных, и прижимался к плечу друга щекой; остальные сокомандники тоже тянулись к Хёнджину, чтобы похлопать его по спине или потрепать по голове. Рюджин и Йеджи, сидящие в первых рядах, вскочили, радостно размахивая руками, свистя и крича о том, что Хван Хёнджин лучше всех — и Хёнджин на это заливисто рассмеялся, обнимая радостного Джисона в ответ.       Хёнджин кинул довольный взгляд на Чонина, стоящего совсем недалеко: его тёмные волосы были взъерошены и торчали в разные стороны, капли пота скатывались по красивым скулам вниз, устремляясь к подбородку, светлая футболка, виднеющаяся из-под синей джерси, липла к стройному телу. Даже сейчас, уставший, запыхавшийся и проигравший, он выглядел чертовски красиво, но это не помешало Хвану растянуть губы в дьявольской улыбке — он не просто выиграл в футбольном матче, он обыграл Чонина, всего такого идеального и невероятного. Но младший, вопреки тайным надеждам Хёнджина, совсем не расстроился и не разозлился — наоборот, он ярко и широко улыбнулся (совсем также, как и стоящий рядом с ним Феликс — в их команде никто особо не расстроился из-за проигрыша) и подмигнул, разворачиваясь и становясь в шеренгу со своими сокомандниками.       Этот чёрт даже проигрывать умел достойно. Хёнджин почувствовал смесь раздражения и восхищения — и если первое чувство у него теперь всегда ассоциировалось с Чонином, но второе появилось из ниоткуда и стало чем-то новым.       Когда они пожимали друг другу руки в благодарность за игру, Чонин крепче остальных сжал ладонь Хёнджина, заглядывая ему в глаза своим фирменный хитрющим взглядом, от которого сердце убегало в пятки. Ладонь младшего была шершавая из-за мелких мозолей, липкая и грязная из-за постоянных падений во время игры, — как и ладонь Хвана, если честно, — но Хёнджин желал стоять так бесконечно долго и держать его руку в своей руке, смотря в чужие лисьи глаза, в которых плясали огоньки.       — Спасибо за игру, хён, — протянул Чонин — его голос сквозил приторной сладостью. — Ты прекрасно играешь.       Хёнджин почувствовал разгорающуюся злость — младший будто бы продолжал издеваться над ним всеми методами и способами. Он всё ещё не понимал мотивов Чонина, но то, как они сегодня держались пальцами, казалось более чем красноречивым поступком — и, тем не менее, ему хотелось бы услышать объяснения. Младший был слишком загадочным, чтобы Хёнджин мог прочитать его, но в то же время он не вёл себя отстранённо, совершая вот такие неоднозначные действия. И то, как Чонин смотрел на него… Может, Хёнджину просто хотелось в это верить, но таким взглядом не смотрят на друзей и уж тем более на соперников — это было что-то очень обжигающее, и, не смотря на жгучесть, к этому хотелось прикоснуться. Чонин блеснул лёгкой хитрой улыбкой и отпустил его руку, задерживая свой взгляд на сосредоточенном и серьёзном лице Хвана. Хёнджин тихо фыркнул, наблюдая, как соперники удаляются с поля вслед за болельщиками.       Через два часа должен был начаться ужин, но Хёнджин не горел желанием толпиться в душном маленьком предбаннике вместе с кучей парней для того, чтобы проскочить в душ. И он очень хотел выловить Чонина, чтобы потребовать с него объяснения, но младший как сквозь землю провалился, когда Хван, проходя мимо их домика, мельком заглянул внутрь, замечая там только Сынмина и ещё пару парней. Это было логично: основная часть всего лагеря ушла в душ, чтобы освежиться после четырех часов под лучами солнца — несмотря на относительно невысокую температуру, жарко всё равно было. Хёнджин не стал утруждать себя поисками Чонина и, отмахнувшись от ноющего из-за жары Джисона и отправив его к душевым, ушёл в домик, где, на удивление, было совсем пусто.       Он уселся на край своей кровати, подставляя голову с влажными волосами под вентилятор, которые им любезно выдали вожатые. Прохладный ветерок обдувал лицо, и Хёнджин словно чувствовал запах цветов, которые он выкинул ещё утром — это ожидаемо напомнило о Чонине. Парень чуть нахмурился, заглядывая в верхний шкафчик тумбы, в котором всю ночь пролежал букет, и, пошарив там рукой, достал пару бутонов ярко-синей горечавки, которые, видимо, оторвались от стебельков, и он не заметил их, когда выкидывал цветы. Тихо хмыкнув, Хёнджин встал с кровати и подошёл к приоткрытому окну — ему стоило выкинуть всё, что осталось от того букета, потому что его страх быть уличённым во влюблённости в парня рос с каждой секундой. С улицы пахло цветами и травой, и через окно внутрь проскальзывали маленькие лучики солнца, которые расположились на застеленных кроватях и светлых стенах. От небольших цветков пахло медово-травянистой горечью, и Хёнджин, поднеся один из бутонов к лицу, вдохнул приятный ненавязчивый запах, чувствуя, как в груди чуть потеплело. Он поджал губы, разглядывая синие цветки. Тихо фыркнув, Хёнджин сел на кровать и аккуратно сложил бутоны обратно в тумбу, оставляя их как единственное (и совсем маленькое, незаметное) напоминание о том букете.       Чонин заставлял испытывать слишком много чувств сразу, и это вызывало у Хёнджина беспокойство — ему совершенно точно не стоило падать с головой в эту влюблённость, а желательно и вовсе забыть о младшем. Но разве он мог?       Он потряс головой, не желая сейчас погружаться в свои мысли, которые с недавних пор начали быть похожими на спутанный клубок, и, схватив все свои ванные принадлежности, вышел из домика, направляясь к душевым. Ему подумалось, что лучше уж стоять в огромной очереди и мечтать о прохладной воде, чем сидеть в домике и мечтать о парне из соседнего отряда.       Но в предбаннике никого не было, и, судя по пустым скамейкам и отсутствию шума воды, душевые кабины тоже уже пустовали. Это, на самом деле, обрадовало Хёнджина, хотя его изначальной целью было отвлечься от навязчивых мыслей — а в пустеющем душе, который окутывала тишина, мысли казались как никогда громкими. Он всё ещё думал о том поцелуе, и на губах ощущалось фантомное прикосновения чужих губ. Эти мысли смутили его, и Хёнджин, почувствовав, как щёки начало жечь, благополучно списал это на духоту, которая стояла в душевых после кучи подростков — заниматься самообманом ему было гораздо легче, чем признать то, о чём он и думать боялся. Он пытался сосредоточить своё внимание на чем-то другом, но в предбаннике буквально были только его вещи, скамейки, гладкая плитка и запотевшее зеркало, на котором он, не сдержавшись, нарисовал пальцем грустный смайлик, разглядывая своё расплывчатое отражение. Хёнджин стащил с себя всё ещё немного влажную футболку, морщась из-за призрачного запаха пота, и распустил волосы, которые слиплись прядями, пока были завязаны в хвост.       Когда со стороны входной двери раздались чьи-то одинокие шаги, он лишь бросил короткий взгляд, вновь возвращаясь к расчёсыванию своих волос. Спустя пару секунд он замер, оборачиваясь на вошедшего: у соседней скамейки стоял Чонин, стягивая с себя мокрую футболку и обнажая загоревшую кожу спины, под которой перекатывались мышцы. Хёнджин еле сдержал маты, потому что его мысли неожиданно сменили курс и на всей скорости понеслись куда-то в совсем тёмную сторону; он отвернулся обратно, завязывая на бёдрах полотенце и стягивая с себя шорты. Внутри что-то щёлкнуло, и Хёнджин зачесал распущенные волосы назад, утыкаясь взглядом в зеркало, в котором расплывчато проступал чужой силуэт. Он не мог спать из-за неопределённости, и ему буквально нужно было выпытать из младшего все подробности, но при мыслях о разговоре, связанном с тем поцелуем, сердце начинало заходиться в бешенном темпе, а кожа приобретать алый оттенок. Ещё меньше ему хотелось выглядеть неловко перед спокойным Чонином, который точно не оставит без внимания его красные щёки и растерянный взгляд.       — Чонин, — позвал младшего Хёнджин, разворачиваясь и удерживая взгляд на чужой спине, пока парень не развернулся, смотря на него с ненаигранным любопытством, — ты объясниться не хочешь?       — О чём ты, хён? — невинно улыбнувшись, поинтересовался Чонин, разворачиваясь полностью и усаживаясь на скамейку. Он наклонил голову в сторону, сверкая своими лисьими глазами.       — Обо всём, — раздражённо фыркнул Хван, складывая руки на груди и подходя ближе. — И о том, что было перед игрой в футбол, и о вчерашнем букете, и о… — он запнулся, чувствуя, как кончики его ушей начинают краснеть.       — О поцелуе? — с довольной улыбкой уточнил Ян, щуря глаза и, очевидно, наслаждаясь видом смущённого старшего. — А что ты именно хочешь услышать?       — Зачем ты поцеловал меня?       — Возможно, мне было интересно. Этот ответ тебя устроит?       Внутри Хёнджина алым пламенем вспыхнула злость — и как только младшему хватает наглости так просто и легко говорить об этом? Хван не спал две ночи, обдумывая произошедшее, места себе не находил, а Чонину, оказывается, просто интересно было! Возмущению старшего не было предела: стойкое чувство, словно его использовали, поселилось где-то в груди, заставляя чувствовать неприятную горечь на языке. Эти откровенные издевательства, которые от простых поддразниваний перешли к неоднозначным действиям, уже порядком подрасшатали ему нервы, и теперь в сердце начинала зарождаться настоящая обида, которая до этого приобретала лишь лёгкий и очень временный характер. Слова младшего были до того неприятны, что Хёнджин даже удивился своим собственным чувствам от этого ответа. Впрочем, он ведь не хотел сильно влюбляться в Чонина, верно? Разве такой исход не идеален для него?       Тем не менее, ничего идеального в этом не было, и, как бы Хёнджин не хотел себе в этом признаваться, услышать он ожидал совсем другой ответ — хотя бы простенькое «ты мне нравишься». Он бы тогда, может, даже совсем не разозлился бы на Чонина. Он, конечно, всё равно не собирался отвечать на его чувства, если бы они были, но услышать признание было бы… как минимум, приятно.       — Ну и как, — оскорблённо выдохнув, спросил Хёнджин, смотря на младшего злым взглядом, — утолил свой интерес?       — М-м-м, — протянул Чонин, чуть щуря глаза, — я думаю, что не до конца.       Движимый разгорающейся злостью и желанием поставить младшего на место, Хёнджин резко завёл руку за чужой затылок, притягивая парня к себе и впиваясь в губы, растянутые в довольной усмешке, грубым поцелуем. Губы Чонина были мягкие, чуть влажные и на вкус солоноватые из-за уже высохшего пота, и Хёнджин, приоткрыв рот, медленно провёл кончиком языка по чужим губам, вызывая у младшего удивлённый вздох — и, о боже, какое же ликование разлилось в груди у Хвана, когда до его ушей донёсся этот звук. Он зарылся пальцами в тёмные волосы, сжимая и оттягивая пряди, и углубил поцелуй, проталкивая язык в чужой рот — Чонин, до этого просто позволяющий прижиматься губами к его губам, неожиданно положил ладони на талию Хёнджина, обжигая холодными пальцами разгорячённую обнажённую кожу, и начал отвечать на поцелуй, который из просто грубого перетёк в развязный и мокрый. Хёнджин вздрогнул, когда почувствовал, как чужие зубы оттянули его нижнюю губу, и судорожно выдохнул, едва сдерживая тихий стон, который в пустующем предбаннике мог бы стать оглушающе громким. Он быстро перехватил инициативу, проводя своим языком по чужому, и отстранился.       Ниточка слюны, протянувшаяся от его губ к губам Чонина, разорвалась.       Хёнджин втянул носом воздух, глядя в чужие темнеющие глаза, взгляд которых не отрывался от его лица. В голове не было ни одной негативной мысли, только громкое торжество над тем, что ему всё-таки удалось застать младшего врасплох. Собственные губы горели из-за недавнего поцелуя, и Хван едва сдержался, чтобы не повторить этот момент снова. Он перебрал между пальцами взлохмаченные им же чёрные пряди на чужом затылке и, чуть прикрыв глаза, глубоко вздохнул, когда Чонин провёл большим пальцем по коже над выступающей тазовой косточкой. Полотенце слегка сползло с бёдер Хёнджина, и младший, ненавязчиво коснувшись пальцами низа подтянутого живота (Хёнджин чуть не умер от этого прикосновения, если говорить совсем начистоту), поправил его, растягивая губы в довольной и хитрой усмешке.       — Ты не подумай, — вдруг заговорил Хёнджин, вновь стискивая чужие пряди волосы в руке, и улыбнулся, — мне просто тоже стало интересно.       — Понятно, — кивнул Чонин, не убирая рук с талии парня. — Слушай, хён, — он облизнул губы, смотря прямо в глаза старшему, — мне ещё, знаешь, вдруг стало интересно залезть под твоё полотенце. Что скажешь?       — Скажу, что в лагере мне ещё пока не дрочили. Особенно парни.       — Не думаешь, что пора наверстать упущенное?       Сейчас это, конечно, звучало донельзя соблазнительно: особенно учитывая тот факт, что вид розоватого языка между припухшими от поцелуя губами заставил тугой узел завязаться внизу живота — мысли уже потекли не в ту сторону, и теперь Хёнджина не то что бы это не устраивало. Перед ним сидел взъерошенный Чонин без футболки, — и Хёнджин не мог отказать себе в том, чтобы пройтись голодным взглядом по чужому подтянутому телу, — с розовеющими губами и, тяжело дыша, смотрел на него таким взглядом, будто прямо сейчас занимался сексом — на такую картину было сложно не согласиться, но здравый смысл, появившийся внезапно и очень не к месту, напомнил, что они находятся в лагере, в общей душевой, так ещё и к тому же оба парни. Последнее было особенно проблематично: Хёнджин не был краснеющим девственником и, чего уж греха таить, по углам он с девочками прятался не только для того, чтобы украсть у них невинные поцелуи. Но затевать такое с парнем было опасно, хотя Хван не мог скрыть тот факт, что эта опасность, в какой-то степени, даже заводила.       — А ты, я вижу, профессионал по этой части, — растянув губы в издевательской усмешке, заметил Хёнджин, убирая чужие руки со своего тела и поправляя полотенце, которое вновь съехало, оголяя дополнительный участок бледноватой кожи. — Не удивлюсь, если ты тогда с вечеринки свалил, чтобы подрочить на наш недо-поцелуй.       — Конечно, хён, — согласно кивнул Чонин, складывая руки на груди, и окинул старшего взглядом с ног до головы; Хёнджин, почувствовал, как в груди затрепетало, когда взгляд, в котором плясали черти, остановился на его лице. — Кончал так, что звёзды видел. Представь, что со мной сделают твои губы на моём члене, если я так на поцелуй реагирую…       — Ого, — не смог сдержать удивлённого вздоха Хван, распахивая глаза (а в какой момент они перешли на такой грязный флирт?) и вскидывая брови вверх. — Ну, спешу тебя огорчить: сосать я не умею.       — Не переживай, я научу.       — На огурцах? Не стоит. Знаю я уже одного такого мастера по поцелуям.       Чонин растянул губы в широкой улыбке, немного удивлённо смотря на старшего, а после, пару раз сдавленно хихикнув, рассмеялся, откидывая голову назад. Хёнджин довольно усмехнулся тому, что ему удалось рассмешить младшего, и вновь наклонился к нему, пропуская пальцы сквозь тёмные пряди и зачёсывая волосы, спадавшие на хитрые лисьи глаза, назад, открывая симпатичное лицо своему взгляду. Чонин успокоился и, тихо выдохнув, посмотрел прямо в глаза Хёнджину: он молчал, но почему-то этот взгляд был таким проницательным, что старший почувствовал, будто в его мыслях копаются длинными изящными пальцами — но он, к своему же удивлению, был не против. Хёнджин аккуратно провёл кончиками пальцев по чужой щеке, огибая острые скулы, и спустился к линии челюсти, задерживая взгляд на влажных розоватых губах и вспоминая, как они ощущались на своих собственных.       — Ты красивый, — тихо заметил Хёнджин, поджимая губы и заправляя прядь тёмных волос за ухо.       — А ты божественный, — ответил Чонин, и это прозвучало так, будто он озвучил какой-то самый очевидный факт, такой же, как и то, что небо голубое.       Чужие слова неожиданно сильно обожгли и расплылись сладкой патокой внутри груди. Хёнджин затаил дыхание, чувствуя, как сердце взволнованно начинает биться быстрее, а щёки приобретают алый оттенок: он был смущён настолько, что забыл все слова разом, поэтому просто смотрел в чужие глаза, которые с умиротворённым спокойствием глядели на него. Чонин, в противовес эмоциональному Хёнджину, был хладнокровен, но холодом от него не веяло, даже несмотря на ледяные пальцы — во всех его прикосновениях было столько тепла, что старший мог растаять, если бы позволил Яну прикасаться к себе чуточку дольше.       За окном, совсем близко к душевым, послышались задорные вскрики и болтовня других парней, и Хёнджин, резко вздрогнув, отшатнулся от младшего, глядя на него ошарашенным взглядом, словно и правда обжёгся об него. Голову вновь заполнили мысли о том, насколько вообще неправильно и ужасно всё то, что они тут делали и что чувствовал сам Хёнджин, и он, поджав губы, отвернулся от растерянного младшего, схватил ванные принадлежности и быстро проскочил к душевым, в самую дальнюю кабинку. Он запахнул плотную штору, прижимаясь спиной к кафельной спине и слушая, как внутрь заходят другие ребята, некоторые из которых радостно поприветствовали Чонина. Сердце снова бешено забилось, грозясь выскочить из грудной клетки или остановиться от перенапряжения, и руки начали слегка дрожать, едва не роняя разноцветные бутыльки; всё то теплое и приятное, растекающееся в груди, неожиданно сковало лёгкие, давая дышать только через раз.       А если бы он не услышал их голоса?       А если бы он не отошёл от Чонина вовремя?       А если бы они всё увидели?       Но никто ничего не увидел. Вроде как.       Хёнджин поставил бутыльки на полку, скинул полотенце и выкрутил смеситель, вздрагивая из-за соприкосновения ледяной воды с кожей и склоняя голову вниз. Волосы мгновенно стали мокрыми и неприятно облепили лицо, а по коже пробежались неприятные мурашки, — холодная вода, в отличие от холодных пальцев Чонина, не согревала. Хёнджин едва коснулся своего тела там, где совсем недавно покоились ладони младшего, и, скривив губы, схватил гель для душа, выливая на руку огромное количество цветной полупрозрачной жидкости и размазывая её по телу. Он судорожно смывал чужие прикосновения, которые ещё минуту назад были такими приятными, а теперь казались неправильными, до боли надавливал на нежную кожу и чувствовал, как вместе с холодной водой на лице мешаются горячие слёзы. Мысли путались с шумом воды, которая сильной струёй лилась из душа, и с чужими возгласами из других кабинок: парни переговаривались о чём-то, хихикали с собственных комментариев и напевали под нос заевшие в голове песни. У Хёнджина в голове заело только одно слово.       Неправильно.       Неправильным было то, что он спустил Яну с рук тот глупый поцелуй на вечеринке. Неправильным было то, что они держались за мизинцы, пока им собирались объяснять правила. Неправильным было то, что он оставил маленькие бутоны горечавки как напоминание о младшем. Неправильным было то, что он позволял Чонину касаться его тела. Неправильным было то, что он позволил младшему так откровенно флиртовать. Неправильным было то, что он поцеловал Чонина. Неправильным было то, что он чувствовал.       Неправильным был он сам.