На старт, внимание, лето!

      Маленькие бутоны горечавки уже совсем засохли, и сухие синие лепестки чуть хрустели на пальцах, грозясь рассыпаться в любой момент. Медово-травянистый запах почти не ощущался, но если поднести цветы к носу, то можно было почувствовать горечь даже на языке. Хёнджин аккуратно положил бутоны на тумбу и поджал губы, рассматривая их печальным взглядом: они превращались в хрупкий гербарий, который обещал просуществовать совсем недолго, а потом рассыпаться, унося с собой маленькое напоминание о том вечере и букете полевых цветов. Как бы тяжело не было себе в этом признаться, но Хёнджин дорожил тем единственным подарком, который он получил от Чонина, и теперь жалел, что в порыве бушующего страха выкинул букет. Вряд ли бы он прожил сильно дольше этих двух бутонов, которые парень теперь так сокровенно хранил, но Хёнджин был бы рад чувствовать ненавязчивый запах цветов хотя бы на денечек больше. Именно тех цветов, и никаких других. Под окном у них росли бесконечные незабудки, одуванчики, васильки и горицветы, но только те цветы, которые были в подаренном букете, казались особенными, хранящими чувства.       Хёнджин тихо вздохнул, роняя голову на свою подушку, и устремил взгляд на крону деревьев, которую было хорошо видно, если лежать на кровати. Яркие зелёные листья игрались с солнечными лучами, раскидистые ветви размеренно покачивались на лёгком ветру; голубой небосвод сиял, а белые облака медленно плыли по нему. В домике пахло свежим воздухом и цветами, которые распускали свои бутоны под окнами. Тут никого не было, кроме самого Хёнджина: все ребята разбрелись по разным уголкам лагеря, оставляя после себя только умиротворённую тишину. Конечно, все с сомнением переглянулись, когда Хван высказал желание остаться в домике и даже отказался пойти вместе с Джисоном в домики соседнего отряда, где кто-то умудрился выпросить у вожатых настольную игру, но никто ничего не спросил, хотя мог бы. Вся голова Хёнджина была забита мыслями о Чонине, и он просто бы не смог ни на чём сосредоточиться. Здесь, в домике, в приятном одиночестве, думалось и даже дышалось легче.       Стоило бы начать, пожалуй, с того, что теперь Хёнджин всеми силами старался избегать Чонина: он прятался от него по всем углам лагеря, обходил домик, в котором жил младший, и поспешно уходил отовсюду, где появлялся Ян. За тот непонятный порыв было ужасно стыдно и хотелось провалиться под землю, хотя младший, казалось бы, не должен был сказать ничего осуждающего: Хёнджин ведь помнил, как лисьи глаза глядели на него. Объясняться, выяснять отношения было и вовсе страшно — хотя бы потому, что Хёнджин не смог до сих пор полностью принять свои же собственные чувства, — и они ведь даже были взаимные (кажется), но это было так сложно. Чонин, впрочем, шибко расстроенным не выглядел: всё также очаровательно улыбался милым девушкам, смеялся вместе с друзьями, коих теперь у него было предостаточно, и активно участвовал в деятельности отряда. Хёнджин даже обиделся поначалу, чувствуя горечь от того, что младшему, вроде бы, вообще нет до него дела; но потом на удивление спокойный Феликс упомянул, что Чонин постоянно интересуется тем, где находится Хван, и пытается его найти, и сердце старшего быстро оттаяло, но ситуацию это мало изменило.       На каждом сборе, на каждой вечеринке и на каждом приёме пищи, пока все были заняты своими делами и увлечены чем-то, Хёнджин ненароком бросал короткие взгляды в сторону Чонина, который, казалось, ничего не замечал. Конечно, ему очень хотелось подойти к младшему, но что-то внутри не давало ему это сделать: казалось, что стоит ему улыбнуться Яну, и все тут же всё поймут — а этого Хёнджин боялся больше всего.       Закончить можно было бы тем, что чувство неправильности происходящего никуда не делось — оно упорно преследовало Хёнджина, заставляя его постоянно окунаться в свои невесёлые мысли и рассуждения. Когда он представлял, что все его знакомые и друзья вдруг узнают о том, что ему нравится парень, ему становилось до того страшно, что слёзы сами появлялись на глазах. Перспектива всеобщего осуждения пугала его, и он старался не думать об этом, но мысли сами заполоняли голову, вызывая тревогу, которая разрывала грудь.       Вот и сейчас, лёжа на своей кровати и чувствуя, как свежий ветер едва касался макушки и растрёпывал маленькие прядки волос, Хёнджин пытался отогнать печальные мысли, которые каждый раз до боли стискивали сердце, не давая ему нормально биться. В воздухе чувствовался едва различимый запах цветов, который теперь напоминал о Чонине, и парень, прикрыв глаза, вдохнул его поглубже, вспоминая прикосновения чужих холодных рук к телу и горячих губ к его губам, взгляд лисьих глаз, в котором сквозило приятной теплотой, и хитрую улыбку, от которой сердце совершало кульбиты, не успокаиваясь. Хёнджин открыл глаза, едва касаясь пальцами своих щёк, кожа которых горела пламенем — он ужасно смущался каждый раз, когда вспоминал о недавних событиях, но отогнать эти воспоминания не спешил.       — О чём мечтаешь, хён? — раздался тягучий голос со стороны окна.       Хёнджин вздрогнул и, подорвавшись с кровати, резко сел, устремляя возмущённый взгляд на младшего, который, держась за карниз, заглядывал внутрь домика через открытое окно. На его лице сияла довольная улыбка, из-за которой раскосые глаза задорно щурились, глядя на растерянного Хвана хитрым взглядом. Хёнджин смутился ещё больше, — словно Чонин мог читать его мысли и точно знал, о чём он думал, — хотя в груди растеклось тёплое чувство радости: он, если говорить совсем честно, скучал по надоедливому младшему, который в последнее время будто бы успокоился.       — Что ты тут делаешь? — фыркнул Хёнджин, вставая с кровати, и подошёл ближе к окну, упираясь руками в оконную раму.       — Соскучился по любимому хёну, — мечтательно протянул Чонин, улыбаясь ещё шире, чем прежде. — Выйдешь? У меня есть кое-что для тебя.       — Не хочу, — скривив лицо, ответил Хёнджин.       — Я же могу зайти, хён. Только потом придут твои соотрядники, и ты снова сбежишь от меня.       Щёки заполыхали огнём после слов младшего. В голосе Яна так и слышались насмешливые нотки, словно вся ситуация донельзя забавляла его. Хёнджин резко развернулся, злобно фыркнув, и быстро вышел из домика, хлопнув дверью: ему и правда не особо хотелось, чтобы соседи застали его рядом с воркующим Чонином, который так безбожно флиртовал со старшим. Спустившись по ступенькам с крыльца, Хёнджин быстро оглянулся, убеждаясь в том, что рядом никого не было, и скользнул за угол домика, где под окном стоял довольный младший. В лисьих глазах плясали огоньки, и старший чувствовал себя не в своей тарелке. Вообще-то, он не особо хотел выходить к Чонину по той простой причине, что не желал объяснять, почему он так старательно избегает младшего после поцелуя, в котором сам же проявил инициативу. Во-первых, он боялся, что Чонин посчитает его глупым, во-вторых, это было и правда глупо.       Впрочем, Чонин, кажется, никаких объяснений требовать не собирался: как только Хёнджин подошёл ближе к нему, он взял его за руку (старший чуть прям там не умер) и потащил к небольшой лавочке, которая стояла недалеко от домика рядом с большим деревом в окружении мелких цветов. Хван правда попытался поупираться и повозмущаться, но быстро успокоился, чувствуя прикосновения холодных пальцев к своей руке — это до сих пор казалось таким сокровенным и нежным, что старший сразу сдался, наслаждаясь этим моментом. Они сели на лавочку, так близко друг другу, что их бёдра соприкасались; Хёнджин озадаченно заметил, что у Чонина на коленях красовались маленькие синяки и ссадины, и ему захотелось спросить, где младший умудрился заработать себе такие ранения, но промолчал — не хотел показаться излишне взволнованным, потому что Ян бы точно начал шутить над ним. Чонин притянул руку старшего к себе, достал из кармана свободных шорт что-то тонкое и длинное, похожее на цепочку или что-то подобное, и тут же склонился над хёнджиновым запястьем, закрывая обзор своей головой. Хёнджин почувствовал прикосновение чего-то прохладного, — но не чужих пальцев, — к своему запястью, а потом Ян вскинул голову и с довольным видом посмотрел на Хвана.       На запястье у Хёнджина поблёскивал тонкий браслет из бисера в виде маленьких синих, голубых и белых цветов. Старший почувствовал, как сердце начало быстро биться, и в груди вновь расползлось то тёплое чувство, а глаза вдруг заслезились, и в носу чуть защипало — отчего-то подарок так сильно тронул Хёнджина, что он почувствовал, будто та сильная симпатия, которую он испытывал к младшему до этого, вдруг переросла во влюблённость. Он похлопал глазами, поднося запястье ближе и разглядывая полупрозрачные бусины, пропускающие сквозь себя лучи света, а потом поднял растерянный взгляд на сидящего рядом Чонина — тот с трепетным ожиданием наблюдал за старшим, чуть улыбаясь нежной улыбкой.       — Что это? — спросил Хёнджин, чуть хмуря брови.       — Браслет, — ответил младший, наклоняясь в сторону Хвана и довольно улыбаясь. — Я сам сделал. Для тебя. Нравится?       — Я что, девчонка-девственница какая-то? — фыркнул старший, скривив губы: та искра, которая проскочила в глазах Яна, вдруг смутила его, но слова о том, что этот браслет был сделан специально для него, приятно грели душу. — То ты мне цветы даришь, то браслет — тоже с цветами!       — Джисон-хён сказал, что тебе нравятся цветы и украшения, — тихо заметил Ян, поджимая губы.       Довольная улыбка внезапно потухла, и во взгляде лисьих глаз, устремлённых на тонкую полосу браслета на запястье Хёнджина, проскользнуло разочарование. Лицо Чонина всё также оставалось спокойным, но от прежней насмешливости парня не осталось и следа: больше он ничего не сказал, только молчал. Можно было бы подумать, что младший злится, но за время общения с ним Хёнджин как будто подсознательно научился понимать его эмоции — нет, Чонин не злился, он был… расстроен? Хван почувствовал вину за глупый упрёк в сторону Яна, который кусал собственные губы, не поднимая взгляда на старшего — а ведь подарок показался Хёнджину чудесным, и он только из-за своей вредности и упрямства не захотел это признавать. Он аккуратно коснулся кончиками пальцев чужого запястье и, не увидев во взгляде младшего обиды, взял его руку в свою, проводя большим пальцев по тыльной стороне ладони.       — Я не говорил, что мне не нравится, — пробурчал Хёнджин, хмуря брови и не смотря на лицо Чонина. Он почувствовал, как кончики ушей начало печь, и чуть прикусил щёку изнутри, надеясь на то, что, по крайней мере, его лицо не станет алым. — Спасибо за браслет, он чудесный, правда… И за те цветы — тоже спасибо.       Чужие пальцы медленно переплелись с его собственными, и Хёнджин едва сдержал нежную улыбку, сохраняя на лице деланное спокойствие. Чонин наклонил голову вбок, заглядывая в глаза старшему и расплываясь в насмешливо-довольной улыбке, и прищурил глаза, в которых вновь загорелись маленькие искорки. Хвану очень захотелось как-нибудь съязвить в ответ, чтобы сбить с младшего спесь, но он промолчал, любуясь чужой радостной улыбкой — и в груди приятно потеплело, когда взгляд Чонина с насмешливого сменился мягким.       — Тогда я рад, что тебе нравится, — кивнул Ян, выпрямляясь и садясь ровно.       Хёнджин тихо хмыкнул и окинул взглядом небольшую дорожку, которая проходила рядом со скамьёй, на которой они сидели. Рядом совсем никого не было: кажется, сейчас все разбрелись по домикам, прячась от палящих лучей летнего солнца. Рядом жужжали пчёлы, и шуршали листья в кронах деревьев, но подростковых голосов слышно не было — всё вокруг было спокойно. Хёнджин тихо вдохнул свежий воздух, чувствуя запах цветов и травы, и перевёл взгляд на Чонина, который, мягко улыбаясь, смотрел на старшего — не в ожидании, а так, словно любовался им. Это заставило хваново сердце взволнованно ёкнуть, но Хёнджин, слегка покачав головой, отогнал смущение и быстро наклонился к младшему, аккуратно касаясь чужой щеки губами и оставляя на нежной коже лёгкий невинный поцелуй. Старший услышал, как Чонин оторопело вздохнул, крепче сжимая руку Хёнджина своими холодными пальцами, и отстранился, отдёргивая руку и вскакивая со скамейки, чтобы поскорее сбежать с места своеобразного преступления. Уже спустя несколько секунд он захлопнул за собой дверь домика, чувствуя, как сердце бешено колотится, не давая нормально дышать.       Он точно сошёл с ума — это ведь было так рискованно, так безумно! Их всё-таки могли увидеть, и тогда он ни за что бы не смог отвертеться… Но в груди растекалось приятное чувство, а краснеющие щёки начинали болеть от широкой улыбки, которую у Хёнджина никак не получалось спрятать. Он трепетно провёл пальцами по браслету на руке.       Наверное, это стоило того.

***

      Хёнджин устало вздохнул, роняя голову на руки, упёртые локтями в колени. Яркие лучи солнца заливали всю площадь, закрадываясь даже в самые тёмные уголки, но парень учтиво выбрал себе место на лестнице, на которую падала большая тень от дерева, раскинувшего свои ветви совсем рядом к сцене. Прохладный ветерок растрёпывал пряди волос, но на улице всё равно было жарко — летний зной не щадил никого. Под боком, прильнув к бедру Хвана, посапывал Джисон, который всего пятнадцать минуть назад скакал по всему домику и беспрерывно выдавал шутки; с другой стороны к плечу старшего привалилась Йеджи, которая незаинтересованно разглядывала свои ногти после долгих возмущений по поводу того, что их оставили в лагере, пока остальные отправились на пляж. Хёнджин чуть повернул голову, бросая быстрый взгляд на Чонина, который разместился на такой же лестнице, ведущей к сцене, с другой стороны; парень с лёгкой улыбкой смотрел на сидящую рядом с ним Юну, которая шёпотом что-то рассказывала ему. Хван нахмурился, — он всё ещё испытывал очень смешанные чувства, когда видел Юну рядом с Яном, — но его взгляд упал на браслет, приятно холодивший кожу, и едкая ревность спряталась куда-то, уступая место тёплому и приятному спокойствию.       Они все смиренно ждали указаний: приближался день ежегодной пьесы, которую ставили подростки для своих родителей, приезжающих в середине смены, чтобы увидеться со своими детьми. Им всем неимоверно повезло (так выразился Чан, хотя Хёнджин, если честно, считал немного наоборот) играть главных героев, на роли которых их выбрали голосованием. Хёнджину, конечно, было приятно, что все единогласно решили его сделать принцем, но приятность это была только до тех пор, пока он не увидел объём реплик, которые ему предстояло выучить за несчастных три дня. Вонён, взявшаяся за сценарий после долгой депрессии из-за того, что роль принцессы получила не она, пообещала подкорректировать эти реплики, но Хван мало верил в то, что девушка сможет сократить их количество хотя бы вдвое. Он любил всеобщее внимание, но перспектива играть самую главную роль в пьесе казалась немного невоодушевляющей.       Хёнджин вновь огляделся и наткнулся на внимательный взгляд лисьих глаз, который изучающе скользил по нему — от этого резко захотелось сбежать с площади куда-нибудь туда, где Чонин не сможет разглядывать его так пристально. Хван всё также продолжал избегать младшего, хотя подаренный браслет не исчезал с его запястья. Их отношения уже обещали превратиться в огромную неловкость, но Чонин как будто бы не давал этому случиться, терпеливо не обращая внимания на глупые прятки, в которые играл один Хёнджин. Всё, что они делали — постоянно переглядывались: на вечеринках, во время приёма пищи, на общих сборах на площади и даже сейчас. Эти переглядки не то что бы имели хоть какой-то смысл, но большего Хёнджин позволить себе не мог, а Чонин, очевидно, имел слишком много спокойствия и терпения. Но поговорить об этом надо было — Хван это чувствовал, хотя исполнять свой план в реальность не спешил. Как минимум — в перспективе это было неловко, как максимум — он боялся оттолкнуть младшего ещё сильнее, чем отталкивал сейчас. Стараться избегать проблемы всегда было легче, чем говорить о ней.       — Так, — подошедшая Вонён радостно хлопнула в ладоши, привлекая внимание собравшихся, — я поговорила с вожатыми, и они сказали, что мой вариант сценария может быть одобрен. Я не слишком сильно изменила его, но, думаю, это будет интересней, чем повторять тоже самое, что было и в прошлых годах.       Хёнджину не то что бы вообще было какое-то дело до этого несчастного сценария, поэтому он просто согласно кивнул, забирая у Юджин (подруги Вонён) стопку бумаги с репликами. Йеджи, отвлекшаяся от своих ногтей, заметила, что старое однозначно было лучше, но быстро замолчала, когда Вонён обиженно хмыкнула — ссориться никто не хотел, хотя девушки явно поддерживали разные стороны решения ситуации. Впрочем, Хван считал, что не Йеджи здесь возмущаться — это именно она выдвинула Юну на роль главной героини, лишая Вонён её излюбленных обязанностей в пьесе. Юна, очевидно, чувствовала себя из-за этого не в своей тарелке и старалась особо не перечить слишком воодушевлённой сценаристке, которая, кажется, уже и позабыла свою изначальную проблему.       Хёнджин быстро растолкал Джисона, и тот, едва проснувшись, уткнулся носом в листы бумаги, продолжая тихонько посапывать; вернулись Феликс и Сынмин, которые ходили в туалет (хотя Хёнджин подозревал, что они просто свалили в домик, чтобы не жариться под палящим солнцем), и тоже уселись на ступеньки, с растерянностью глядя на сценарий — он будто бы увеличился вдвое, и это было личной болью Хёнджина. Читать полностью всё никто не стал — Вонён на пару с Юджин быстро объяснили основные правки, которые в итоге поменяли историю до неузнаваемости, но Хван, на самом деле, не мог сказать, что это было плохо.       — И конец, — радостно заметила Вонён, отлистывая сценарий до нужной страницы. — Я решила изменить его, и вожатые сказали, что так будет даже интересней, — она с торжествующей улыбкой обвела взглядом будущих актёров. — В конце принцесса не будет с принцем. Она останется с главным злодеем.       — Вонён, ты чудо, и твои идеи тоже, но это попахивает стокгольмским синдромом, — с усмешкой вздохнул Чонин, качая головой. Вонён на замечание, однако, не обиделась, расплывшись в милой улыбке после того, как её назвали чудом. — В конце концов, мы за здоровые отношения.       — Нет-нет! — поспешила возразить девушка, тыкая тоненьким пальчиком в лист бумаги. — Она будет влюблена в него с самого начала, понимаешь? И похищение будет всего лишь частью их плана!       — А с принцем что будет? — обиженно фыркнул Хёнджин, чувствуя себя обделённым.       — Он красиво уйдёт в закат вместе со своей верной подругой-ведьмой, — гордо заявила Вонён. — Но там будет намёк на то, что они тоже неравнодушны друг к другу.       Йеджи, которую выбрали на роль ведьмы из-за рыжих крашенных волос, вытянула губы трубочкой и полезла к Хёнджину с поцелуями и воркованием о том, какой они будут чудесной парой, а Хван распахнул глаза и начал отпихивать девушку, всем своим видом выражая отвращение. Джисон, сидевший в самых первых рядах и наблюдавший эту сцену, захихикал, тыкая локтём друга в бок.       — Ах, принц отвергает мою любовь! — трагично заявила Йеджи, прикладывая руку ко лбу. Спустя секунду она изменилась в лице, растягивая розоватые губы в довольной усмешке. — Может быть, на самом деле он хочет быть вместе со злодеем?       Хёнджин едва вздрогнул, кидая на подругу ошарашенный взгляд, но она захихикала с собственной шутки на пару с Ханом, который правда пытался не смеяться с язвительных комментариев девушки, но получалось у него на удивление плохо. Вонён на это только смешливо фыркнула, Юна чуть улыбнулась, Сынмин закатил глаза, скорее осуждая всех за общую несобранность, нежели саму шутку, а Феликс окинул Хёнджина проницательным взглядом.       Чонин, выбранный на роль главного злодея, усмехнулся уголком губ и, повернувшись, послал старшему воздушный поцелуй, вызывая этим действием безудержный хохот у Йеджи и Джисона. Хёнджин распахнул глаза, смотря на хихикающего Яна, который, кажется, был полностью доволен удавшейся шуткой, и обида неприятно кольнула куда-то в сердце: он тут, вообще-то, в сторону младшего лишний раз неправильно подышать боится, а сам Чонин такое вытворяет (ещё бы при всех засосал его!) и даже не стесняется.       Хван нахмурил брови и, окинув младшего раздражённым взглядом, отвернулся, утыкаясь в сценарий, чтобы всем своим видом выразить обиду. Ему правда хотелось, чтобы Чонин почувствовал хотя бы каплю вины, но буквально спустя минуту или, может, даже меньше до него донеслось тихое девичье хихиканье: Юна, чуть наклонившись в сторону Яна, широко улыбалась, слушая то, что ей рассказывал парень. Это было ещё неприятнее — как будто Чонину было в целом всё равно на то, что там чувствовал Хёнджин, и его гораздо больше увлекала девушка, которая с сияющими глазами смотрела на него. Юна вдруг вызвала сильную волну раздражения — конечно, она тут счастливая сидит, в конце концов, почти все сцены ей повезло играть на пару с Чонином. К тому же, они будут играть влюблённых, и хотя было очевидно, что самую главную роль в этой пьесе будет исполнять именно Хёнджин, его всё равно злил этот факт: Чонин сделал браслет ему, а не Юне, подарил букет ему, а не Юне, и целовался с ним, а не с Юной — но всё равно у всех на глазах Чонин будет влюблёнными глазами смотреть на Юну, а не на него, при всех держать за руку Юну, а не его, и признаваться во всеуслышание в преданной любви будет Юне, а не ему. Как бы глупо это не звучало, но Чонину можно было быть с Юной, а с Хёнджином — нельзя.       Это даже как-то расстраивало — может, не до слёз, но до едкой обиды так точно.       — Может, мы выберем костюмы? — предложила Вонён, пытаясь успокоить всё ещё хохочущих Йеджи и Джисона. — Мне дали ключ от склада. Мальчики, может, сходите и принесёте коробки с костюмами?       — Я схожу, — вздохнув, сказал Хёнджин, сталкивая с себя подругу, которая тихо захихикала, и встал со ступени, протягивая руку и забирая ключ у девушки. — Джисон, — он опустил взгляд на друга, развалившегося на лестнице, — пойдём со мной, поможешь.       — Хёнджин-и, — капризно протянул Хан, хмуря брови и дуя губы, — я так устал, честное слово! Очень вставать не хочется, понимаешь ли…       — Попроси своего возлюбленного помочь, — хохотнув, заметила Йеджи, но тут же замолчала, ловя на себе раздражённый взгляд Хёнджина.       Джисон тоже резко притих, смотря виноватым взглядом на старшего, от которого волнами исходило раздражение — а ведь такого не было даже тогда, когда Чонин якобы досаждал ему. Остальные не придали этому особого значения, но Вонён, стоявшая рядом, обеспокоенно посмотрела на Хвана, очевидно, боясь неожиданной ссоры. Хёнджин даже почувствовал себя неловко: конечно, было немного неприятно оттого, что Хан хохотал как не в себя над глупой шуткой, зная о чувствах друга, но гораздо больше эмоций у него вызывало безразличие Чонина, который сейчас спокойным взглядом наблюдал за старшим. Хван не смог сдержать неприязнь, когда заметил, насколько близко Юна сидит к младшему, и, развернувшись, спустился с лестницы.       — Ладно, — фыркнул он, сжимая ключ в кулаке, — сам схожу.       Откровенно говоря, ему просто хотелось сбежать от этих виноватых взглядов со стороны Йеджи и Джисона и от взволновавшейся Вонён, которая выглядела растерянной из-за такого поведения Хёнджина. Его самого пугала такая своя реакция, которая казалась слишком сильной, яркой на подобный пустяк, как тот, что Юна будет играть с Чонином возлюблённых; да и беспечность младшего не была действительно серьёзной причиной для того, чтобы Хёнджин позволил себе так злиться.       Но он всё равно злился, хотя пытался успокоиться, пока шёл по направлению к складу, стоящему в отдалении от сцены: тут хранились костюмы и декорации, краска, рулоны ткани (для украшения чего-то) и прочая чепуха, которую обычно доставали как раз при подготовке к пьесе. Он подошёл к двери и, немного повозившись с ключом и замочной скважиной, открыл её, тут же отшатываясь назад — прямо перед ним на пол бухнулся рулон синей ткани. Хёнджин окинул скептичным взглядом старенький склад, который был до самого верха набит всякой всячиной, что грозилась упасть на головы зазевавшимся гостям этого небольшого помещения; здесь, тем не менее, особо не было пыли, и пахло завалявшимися красками, а сквозь небольшие окошки под потолком пропускали внутрь тёплый золотистые лучи солнца, которые игрались с переливающейся тканью. Он поднял упавший рулон, с трудом запихивая его на одну из полок, и прошёл дальше, разглядывая многочисленные коробки: обычно костюмы сваливали в одну кучу, не особо заботясь о их сохранности — впрочем, они всё равно поразительно долго выглядели неплохо.       За спиной Хёнджина тихо хлопнула дверь склада и раздался глухой стук рулона ткани о пол. Хван развернулся, окидывая суровым взглядом растерянного Чонина, и постарался сохранить спокойное лицо, чтобы не выдать своих эмоций — меньше всего ему сейчас хотелось находиться с младшим наедине в маленьком закрытом пространстве.       — Осторожней, — рявкнул Хёнджин, хмуря брови, словно он сам недавно чуть не получил по голове этим же рулоном. — Чего ты пришёл?       — Помочь тебе, — хмыкнул младший, поднимая ткань и аккуратно укладывая её на другую полку, с которой она уже не грозилась упасть. — Джисон-хён сказал, что он тебя, видимо, обидел, и ему было неловко идти к тебе, — он чуть помолчал, рассматривая небольшой склад изнутри, и остановил свой пронзительный взгляд на Хёнджине, который стоял к нему полубоком, желая только поскорее уйти отсюда. — Что происходит, хён?       — О чём ты? — фыркнул Хван, не выдерживая и отворачиваясь от Чонина. Он начал старательно делать вид, будто ищет нужную коробку с костюмами. — Всё в порядке.       — Нет, не в порядке, — возразил младший. В его обычно спокойном и ровном голосе проскользнули нотки обиды, и Хёнджин подумал, что обижаться тут, вообще-то, должен он. — Ты избегаешь меня. И на Юну смотришь так, словно она убила кого-то.       — А что мне ещё делать, если ты сначала со мной сосёшься, а потом крутишься вокруг неё? Улыбаешься, шутки с ней шутишь, слушаешь её так внимательно, — раздражённо прошипел Хван, бухаясь на колени перед большой коробкой и запуская руки в кучу костюмов, ткань которых смешивалась между собой яркими красками. Он цыкнул себе под нос, понимая, что ему, пожалуй, не стоило так открыто высказывать своё недовольство, но сдержаться было сложно. Выдохнув, Хёнджин как-то слишком отчаянно спросил: — Ты что, не замечаешь, как она на тебя смотрит?       Глаза неожиданно начало щипать, и он шумно втянул носом воздух, запрокидывая голову наверх, чтобы предательские слезинки на покатились по щекам. Откровенно говоря, он чувствовал себя палкой в колесе, когда смотрел на то, как Юна взаимодействовала с Чонином: они так мило смотрелись вместе и много общались между собой, а девушка глядела на парня такими сияющими глазами, что Хёнджин, даже имея свою природную вредность, не мог втиснуться между ними, забирая всё внимание младшего себе. Это неприятно давило на сердце, но и возмутиться толком было нечему: Чонин дарил ему мелкие подарки, смотрел нежным взглядом и даже целовал, только Хёнджин всё равно считал, что занимать значимое место в жизни младшего ему непозволительно. А вот Юне такое можно — она милая, красивая, очень доброжелательная, просто очаровательная, и, самое главное, она девушка. И этого было вполне достаточно для того, чтобы Хван чувствовал ужасный раздрай на душе, осознавая, что вряд ли он когда-то сможет взять Чонина за руку у всех на глазах и не получить осуждение — а вот Юна… она могла бы. И она будет: будет играть возлюбленную Чонина на глазах у всей толпы, будет получать от него признания (пускай и прописанные в сценарии), и все родители и подростки, наверное, будут думать, что они и правда пара.       А Хёнджин будет сидеть в стороне и наблюдать за всем этим с отвратительным смирением.       — Хён, ты ревнуешь? — удивлённо спросил Чонин, садясь на пол рядом с Хёнджином, который был готов разрыдаться только из-за слишком близкого нахождения рядом с младшим.       — Не задавай мне такие идиотские вопросы, — фыркнул Хван, опуская голову и принимаясь рассматривать костюмы из коробки.       — Ревнуешь, значит, — в голосе младшего слышалось удовольствие. — Я так сильно тебе нравлюсь?       — А это имеет значение? — вздохнув, спросил Хёнджин, поворачивая голову к Яну. Тот с прищурёнными глазами рассматривал его. — Я тебя даже за руку взять не могу. А этот браслет? — он с каким-то излишним раздражением посмотрел на украшение, хотя то безумно нравилось ему и грело душу. — Мне пришлось всем вокруг напиздеть, что мне его Йеджи сплела и носить заставила.       — Зачем? — хмыкнул Чонин, ставя локоть на соседнюю коробку и подпирая щёку.       — Ты что, правда не понимаешь? Мы с тобой оба парни.       — Ну и? Всем всё равно.       — Нет, Чонин, — отчаянно воскликнул Хёнджин, с отмахом закрывая коробку, — всем не всё равно! Все будут это осуждать, это, блять, неправильно, понимаешь?       Конечно, старший прекрасно знал, что Чонин всё понимал, а сейчас лишь пытался покопаться в мыслях и чувствах Хёнджина. И Хвану уже было всё равно, что весь его образ отстраненности трещал по швам — он сам с рвением выливал на младшего весь свой поток мыслей, которые не давали ему спокойно спать. Он боялся, что кто-то что-то узнает, боялся всеобщего осуждения, потому что знал — оно будет, в той или иной степени. Ему и Юне-то в глаза потом будет стыдно смотреть: она, вроде как, первая влюбилась в Чонина, а он так бесцеремонно забрал всё его внимание себе, как будто между ними действительно могло быть что-то большее, чем лобызания в предбаннике общих душевых и несчастный браслет из бисера.       — Мне плевать на всех, хён, — хмыкнул младший, придвигаясь ближе и аккуратно касаясь пальцами лица Хёнджина. Хван судорожно вздохнул, чуть прикрывая глаза и наслаждаясь чужими прикосновениями: Чонин обвёл пальцами линию челюсти, едва коснулся нежной кожи щеки и заправил прядку волос за ухо. — Даже если это неправильно, хотя я, если честно, так не считаю. Что они нам сделают? Это всего лишь смена в лагере, которая рано или поздно закончится.       — Это последний мой год в этом лагере, — тихо заметил старший, открывая глаза. — Я не хочу превращать его в свой личный Ад.       — Ты уже это делаешь.       Хёнджина едва передёрнуло, и он поджал губы: может быть, младший действительно был прав. Он так тщательно пытался скрыть свои чувства, упрятывая их куда-то очень глубоко, что всеобщие развлечения, в центре которых он был всегда, теперь проходили мимо него: на вечеринках он то и дело искал тоскующим взглядом Чонина, чтобы потом упорно избегать его, хотя сердце просило о другом, на соревнованиях он не мог сосредоточиться на заданиях, погружаясь в свои невесёлые мысли, а на общих сборах, когда его соотрядники радовались победе, он судорожно оглядывал всех собравшихся, ожидая увидеть взгляды, полные отвращения и неприязни. Хёнджин плохо спал и на завтраке клевал носом, чем вызывал у Чана справедливое беспокойство — и за столиком, где он сидел, становилось тише каждый раз, когда он тихо вздыхал и отвечал на расспросы вожатого, что всё нормально.       Это действительно было похоже на Ад, который разворачивался в его голове.       — Я не могу так просто забить на чужое мнение, — тихо выдохнул Хёнджин, ластясь к чужой руке. Чонин окинул его проницательным взглядом, но спрашивать ничего не стал, и за это старший был ему благодарен. — Но ты прав.       Длинные пальцы Чонина вплелись в тёмные пряди старшего, едва касаясь кончиками кожи головы и приятно щекотя её. Хёнджин расслабленно вздохнул, наклоняясь ближе к парню и позволяя себе обхватить чужое лицо ладонями, мягко проводя большими пальцами по щекам, на которых появились очаровательные ямочки как только розоватые губы Чонина дрогнули в улыбке — такой, из-за которой самому захотелось улыбнуться. Лисьи глаза блестели из-за лучей солнца, которые прыгали по красивому лицу, подсвечивая чуть загорелую кожу; в тёмные волосах запутались тоненькие синие ниточки, и это вызвало у Хёнджина тихий смешок — видимо, младший всё-таки получил по голове рулоном ткани. Чонин в ответ смешливо фыркнул и, придвинувшись ближе, легко коснулся губами уголка хёнджиновых губ, которые продолжали расплываться в широкой несдерживаемой улыбке — почему-то тяжёлый груз куда-то исчез, и теперь сердце, которое до этого тянуло вниз, радостно прыгало в груди. Хёнджину даже как-то не хотелось язвить, строить из себя неприкасаемого и ругаться на младшего за откровенный флирт.       Он притянул чужое лицо и мягко коснулся губами чужих губ, оставляя на них трепетный поцелуй. Вся необходимость в тщательной конспирации улетучилась, и Хёнджин даже не думал о том, что они слишком долго сидят на складе, а остальные, наверное, до сих пор их ждут; не думал он и о том, что входная дверь была только лишь прикрыта, и внутрь мог кто-то войти — чужие губы ощущались слишком мягко и слишком сладко, чтобы думать о чём-то помимо этого поцелуя. Чужой тёплый язык кончиком коснулся его нижний губы, и Хёнджин послушно приоткрыл рот, позволяя младшему углубить поцелуй; чужие ладони плавно спустились сначала на его плечи, а потом огладили талию, выбивая из груди старшего тихий вздох — прикосновения заставляли что-то трепетать внутри груди, и этот трепет было до ужаса приятен.       Лёгкие словно сдавило, не давая вдохнуть даже немного воздуха, и Хёнджин, отстранившись, тяжело задышал, разглядывая чужое лицо, находившееся в паре сантиметров от его. Губы слегка кололо от поцелуя, и отчего-то Хван почувствовал смущение, волнами накрывшее его. Он притянул парня ближе, утыкаясь носом в его шею и шумно вдыхая чужой запах — от Чонина пахло чем-то лёгким, цитрусовым и таким приятным. Младший на это только довольно хмыкнул.       — Да, — тихо прошептал Хёнджин, едва касаясь губами чужой кожи, — ты действительно настолько сильно мне нравишься.       — М, спасибо, — кивнул Чонин: в его голосе слышались довольным нотки.       — Ахуел? — раздражённо фыркнул Хван, тыкая младшего кулаком под рёбра.       — Ай! Хён, чего ты дерёшься? — нарочито обиженно воскликнул Ян, чуть вздрагивая в объятиях Хёнджина. — Ладно, прости, — старший слышал по его голосу, что он улыбался. Чонин коснулся губами виска Хёнджина, оставляя на коже лёгкий поцелуй, и шёпотом произнёс: — Просто я не думаю, что ты и правда представляешь, насколько я от тебя без ума.       Эти слова совершили что-то невероятное с сердцем Хёнджина: оно будто одновременно билось слишком сильно и не билось совсем. Это смущало, но это было приятно, и все мысли о том, что Юна и Чонин просто чудесно бы смотрелись вместе, мгновенно улетучились.       Он, на самом деле, тоже был безумно сильно влюблён в Чонина. Кажется, намного сильнее, чем он когда-либо влюблялся до этого.