На старт, внимание, лето!

      Горячие лучи палящего солнца скакали по волнам, по большим и маленьким камням на берегу, по загорелым улыбчивым лицам подростков, которые плескались в воде и ныряли, заставляя вожатых взволнованно озираться по сторонам и повторять правила пребывания на пляже. Прохладный морской ветерок теребил страницы книги, которую Сынмин притащил на пляж и которая так и осталась валяться без дела, открытая на середине, в самом захватывающем месте — Хёнджин только краешком глаза заглянул в неё и понял, что в сюжете происходил какой-то очень важный момент. Сам хозяин книги сидел рядом с ним и с интересом наблюдал за действиями крикливых Джисона и Феликса — они гоняли туда-сюда по большому камню маленького крабика, которого выловили у дамбы (к ней, вообще-то, соваться было запрещено, но Феликс смело полез туда, а Хан смиренно последовал за ним). Джисон забавно таращил глаза и совал к крабику палец, тут же отдёргивая его каждый раз, когда маленькая клешня едва не смыкалась на коже, а Ли широко улыбался и заливался солнечным смехом. Рюджин то и дело выглядывала из-за плечей двух парней, разглядывая несчастное животное, и возвращалась к Йеджи, которая максимально элегантно лежала на лежаке, больше красуясь, чем загорая, чем вызывала тихие смешки со стороны своих друзей. Чонин плескался с Юной где-то в море, и Хёнджин, прищурив глаза и надвинув кепку пониже, наблюдал за ними.       Вообще, он не ревновал — ну, потому что после крышесносного отсоса от младшего и совместной дрочки в душе было бы странно ревновать его к кому-то, особенно если учитывать тот факт, что теперь Чонин приклеился к нему намертво: на общей площади появлялся из ниоткуда со звонким «доброе утро, хён», в столовой кидал в сторону Хёнджина сияющие взгляды, все часы, отведённые для отдыха, проводил в их домике и, даже когда они все шли на пляж, держался всегда где-то рядом со старшим. Честно говоря, Хван считал это милым: Ян постоянно язвил, кривлялся, поддразнивал, но с таким трепетом всегда слушал старшего и улыбался ему такой радостной улыбкой (и лисьи глаза при этом сияли так ярко-ярко), что внутри Хёнджина просыпалось что-то очень тёплое. В такие моменты старший улыбался насмешливо-нежно, и Ян, замечая эти улыбки, вдруг старался сделаться нарочито отстранённым и спокойным, и это забавляло Хвана. Он теперь немного понимал, почему Чонин всегда пытался его смутить — было приятно наблюдать за алеющими щеками того, кто ему так нравился. И краснеющий младший был просто очаровательным: Хёнджин, на самом деле, видел его таким только раз, когда сплёл ему венок из ярко-жёлтых одуванчиков, но и этого хватило, чтобы старший влюбился ещё сильнее.       Но в голове всё равно роились неприятные мысли. Он всё ещё не мог спокойно держать Чонина за руку, — а ведь иногда так хотелось, — не мог обниматься с ним слишком долго или разглядывать чужое красивое лицо слишком пристально. Чтобы просто коснуться губами чужих губ или хотя бы щеки, они прятались по всем углам лагеря, и внутри Хёнджина постоянно ширился страх, что их поймают, заметят, загнобят и засмеют. У него в голове были припасены тысяча и одна отмазка на случай, если их спросят, где они пропадали, — никто, правда, ещё ни разу не спрашивал, но беспокойство от этого не уменьшалось, — перед тем, как заснуть, он постоянно думал о прошедшем дне, пытаясь вспомнить, не было ли момента, который мог бы вызвать у кого-то подозрения; иногда он даже старался лишний раз не смотреть в сторону младшего. Это, на самом деле, утомляло — порой он даже терял бдительность, позволяя Чонину мимолётно коснуться губами его щеки или, например, переплести их пальцы, пока они идут даже не в конце большого строя подростков; потом он вспоминал и ругался на Яна, который только лишь смиренно соглашался, но продолжал исподтишка делать то, что делать на глазах у всех было опасно. Хёнджин постоянно думал, что до добра это не доведёт, но не мог сопротивляться до конца.       И Юна. Каждый раз, когда она появлялась около Чонина, каждый раз, когда её глаза чуть загорались при виде младшего, а розоватые губы растягивались в очаровательной скромной улыбке, Хёнджин чувствовал, как его и без того неспокойная душа начинала метаться и болеть ещё сильнее. Сначала Хван думал, что это, возможно, ревность (поначалу это, пожалуй, и правда была она), но однажды, когда девушка подошла к нему на вечеринке, и они мило поболтали наедине, пока остальные отбивали подошвами кроссовок танцпол, он понял, что ему просто-напросто стыдно перед ней. У него было стойкое чувство, словно он забрал у Юны что-то, что принадлежало ей и никогда не должно было принадлежать ему — может, так оно и было. Хёнджин ведь, вроде как, дружил с Юной: она всё время находилась в их условной компании, делилась разными сладостями, которые они с Йеджи всё время скупали в небольшом магазинчике на территории лагеря, и поддерживала его на каких-то соревнованиях, хотя они были в разных отрядах. Она даже секрет о своей влюблённости ему доверила — и он чувствовал себя предателем, потому что с самого начала знал о чувствах девушки к Чонину, с которым теперь бегал по углам, чтобы украсть с тонких мальчишеских губ не один поцелуй.       Именно поэтому их эти непонятные полуромантические отношения с Яном Хёнджину казались вдвойне неправильными, аморальными — но прекратить их он ни в коем случае не мог. А ведь Юна выглядела такой счастливой рядом с младшим, да и Чонину, кажется, нравилось проводить с ней время. Хван каждый раз смотрел на них и с горечью думал о том, что они бы были очень милой парой. Иногда он чувствовал себя лишним, если уж совсем честно.       — Хватит издеваться над несчастным животным, — фыркнула Йеджи, когда Джисон в очередной раз протянул палец к крабу, который щелкал маленькими клешнями и бегал по камню в разные стороны.       — Мы не издеваемся, — обиженно буркнул Хан, но от краба отстал, позволяя ему сбежать куда-то под камни.       Джисон плюхнулся совсем рядом с Хёнджином, растягивая в стороны свои руки и ноги и пихая друга в бок, чтобы он подвинулся; рядом с ним уселся Феликс, который запрокинул голову назад и принялся рассматривать ярко-голубое небо, пока Хан мечтательно рассматривал его самого. Сынмин на это лишь скептично хмыкнул и вновь уткнулся в свою книгу — он, кажется, всегда был в курсе всего, но при этом неизменно молчал и никак не комментировал странные взаимоотношения своих друзей. Хёнджина, конечно, иногда забавляло наблюдать за тем, как влюблённый по самые уши Хан внемлет каждому слову Феликса и пялится на него каждый раз, когда думает, что этого никто не видит, но вообще его интересовало, собирается ли его друг признаваться в своих чувствах. Хотя, честно говоря, смотря на их отношения и взаимодействия, Хван порой задавался вопросом, не случилось ли уже что-то, о чём он до сих пор не знает? Впрочем, тогда бы по Джисону всё было бы понятно — он никогда не умел скрывать свои чувства и эмоции.       — Чанбин-хён сегодня обмолвился, что скоро будет конкурс какой-то, — задумчиво протянул Феликс, разглядывая голубой небосвод, на котором ярким пятном сияло солнце. — Что-то с пением связано, вроде?       — А, это ежегодный конкурс, — отмахнулся Хёнджин, вытягивая руки вверх и потягиваясь. — Типа шоу талантов, знаешь. Они обычно выбирают какую-то одну тему, — он снял кепку и расчесал пальцами мокрые от морской воды пряди, бросая короткий взгляд на Чонина и Юну, который, хихикая и толкаясь, уже подходили к их компании. — Там почти все обычно участвуют либо чтобы себя показать, либо чтобы повеселиться.       — Я уже жду твои завывания в микрофон, Хёнджин-и, — довольно протянула Йеджи, поправляя съехавшие на кончик носа солнечные очки.       — Не дождёшься, — осклабившись, ответил Хёнджин и, протянув руку, толкнул подругу в плечо.       — Я бы на это посмотрел, — заметил Чонин, который встал около Хвана и вытирал волосы полотенцем.       — Можешь помечтать на пару с Йеджи.       — Ты жестокий, хён.       Хёнджин на это лишь демонстративно закатил глаза и чуть подвинулся, позволяя младшему усесться на небольшой кусочек полотенца рядом с собой. Чонин довольно улыбнулся Хвану и, вытянув ноги вперёд, откинулся назад, упираясь руками в согретые лучами солнца камни; его пальцы едва накрыли пальцы старшего, нежно проводя по влажной от воды коже. Хёнджин позволил себе ненадолго задержать взгляд на лице младшего: мокрые тёмные пряди липли к щекам и длинной шее, а капли воды стекали вниз по загоревшему подтянутому телу; тонкие губы тянулись в лёгкой улыбке, а лисьи глаза чуть щурились из-за лучей солнца, которые скакали по красивому лицу. Старший едва подавил в себе желание коснуться Яна, но быстро отвлёкся на Юну, которая, усевшись около подруг в позу лотоса, выжимала длинные волосы и с улыбкой смотрела на них двоих — это заставило сердце Хвана взволнованно ёкнуть, и невесёлые мысли с новой силой завертелись в его голове. Он неловко отодвинулся от Чонина, и теперь их пальцы не соприкасались, но младший на это никак не отреагировал — должно быть, не заметил.       — Вокальный конкурс? — уточнила Юна, смотря своими пронзительными большими глазами на Хёнджина. Он неуклюже кивнул, чувствуя себя смущённо и надеясь, что девушка не заметила соприкосновение его и чониновых пальцев. — Звучит круто… Онни, — девушка с радостной улыбкой обернулась к хохочущей Рюджин, которая распласталась поперёк возмущающейся Йеджи, — давайте поучаствуем? Будет весело!       — Ну, — Шин приложила палец к подбородку, усиленно делая вид тяжёлой мыслительной деятельности, — почему бы и нет? — она повернулась к парням с предвкушающей улыбкой. — А вы будете участвовать?       — Можно было бы, — повёл плечами Джисон, укладывая голову на плечо Хвана. — Хёнджин, ты как?       — Я же уже сказал, — смешливо фыркнул старший, пихая друга в бок, и положил руку на сердце. — Каким бы идеальным я ни был, таланта к пению у меня, к сожалению, не наблюдается…       — Сам себя не похвалишь — никто не похвалит, — скептично заметила Йеджи, вскидывая одну бровь вверх.       — Нини, а ты? — Юна с очаровательной улыбкой обратилась к Яну, который всё это время нежился под тёплыми лучами солнца. Парень приоткрыл глаза и удивлённо посмотрел на девушку, которая чуть поддалась в его сторону. — Ты ведь неплохо поёшь, правда? Может, поучаствуешь?       Хёнджин непонимающе похлопал глазами, оборачиваясь на младшего, который с мягкой, но неловкой улыбкой смотрел на Юну. Хван резко почувствовал, словно он упустил что-то очень важное, такое, что упускать было нельзя: он не помнил, чтобы Чонин хоть раз рассказывал о своём умении петь. Он не помнил, чтобы сам вообще спрашивал у младшего о том, что ему нравится и чем он занимается в целом. Это, отчего-то, заставило его ощутить себя настолько далёким от Яна, что стало даже как-то неприятно. И в груди ещё что-то так больно кольнуло — а вот Юна откуда-то знала: может, стала случайной свидетельницей, а может просто поинтересовалась увлечениями того, кто ей нравился. Или Чонин сам ей рассказал — но об этом думать как-то не хотелось: становилось ещё неприятнее, чем было.       — Нет, я не хочу, — это было сказано одновременно мягко и твёрдо, так, словно Ян ни в коем случае не хотел отталкивать девушку, но при этом ясно давал понять, что упрашивать его не стоит — он не согласится.       Все как-то притихли, и Юна сдержанно улыбнулась младшему, будто почувствовала себя очень неловко. Она выпрямилась и, склонив голову, принялась вновь выжимать свои влажные волосы, с которых уже почти не капала вода.       — Ты не говорил о том, что умеешь петь, — как-то очень отстранённо заметил Сынмин, не отрываясь от своей книги.       — Ага, — согласился Феликс, кивая в подтверждение слов друга; на веснушчатом лице расплылась радостная улыбка. — Это круто! Почему ты не хочешь поучаствовать?       — Просто, — повёл плечами Чонин, натягивая на лицо прежнюю невозмутимость.       Издалека раздался голос Минхо, предупреждающий о том, что скоро придёт время уходить с пляжа, и все тут же начали собираться, позабыв тему, которую они обсуждали до этого: Феликс и Джисон вскочили и, оглядев ближайшие щели между камнями, нашли того крабика и радостно начали переговариваться о чём-то, Йеджи стала причитать, что она никогда не загорит из-за Рюджин, которая кривляла подругу и собирала в сумку свои вещи, Юна принялась завязывать волосы в пучок. Хёнджин неотрывно смотрел на младшего, который неспешно начал собираться, и пытался понять, что он вообще сейчас чувствовал. Обиду? Вину? Ревность? Ему казалось, что всё сразу — он не мог выделить что-то одно. В любом случае, это было неприятно, но эту неприятность в нём порождала то ли сама ситуация, то ли отношение Чонина к этой ситуации — такое безразличное, спокойное.       Хёнджин опомнился только тогда, когда Хан пихнул его и напомнил о том, что пора собираться. Хван наспех побросал свои вещи в рюкзак, который теперь едва закрывался, и натянул на себя футболку, которая тут же стала влажной от капель воды, стекающих с волос. Все уже толпились около вожатых, которые старательно пытались пересчитать подопечных и говорили всем становиться по парам, не желая слушать возмущения подростков о том, что они не будут идти в строю как младшеклассники — всё равно в итоге все сдавались и становились так, как им говорили, стоило только Минхо бросить на них озлобленный взгляд; Чана, кстати, не боялись — он был слишком добрым и мягким, в отличие от своего напарника, который мог запросто выкинуть что-нибудь эдакое. Хёнджин схватил только закончившего собираться Чонина за запястье и утащил его в самый конец строя, крепко сжимая пальцами мягкую кожу — младший даже тихо шикнул, давая понять, что ему больно, и Хван ослабил хватку, но руку не отпустил. Он злился, но злился непонятно на кого, и это заставляло его становиться таким резким.       — Хён, ты чего? — удивлённо спросил Ян, когда вожатые кивнули друг другу и направились вместе с толпой подростков к территории лагеря.       — Ты не говорил, что петь умеешь, — получилось, откровенно говоря, слишком уж злобно и раздражённо, и Хёнджин даже мысленно поругал себя за это.       — Разве это важно? — хмыкнул младший, пожав плечами.       — Да, важно. И Юна… она ведь знает.       — И что?       Хёнджин не ответил. И руку отпустил — чтобы прям показательно было. Его буквально разрывало от всех чувств, которые он сейчас испытывал, — в этой дикой смеси была и обида, и горечь, и злость, даже на самого себя, — а Чонин так просто и безразлично относился к этому всему — и старшему правда бы хотелось, чтобы Ян хоть раз попытался понять, что он испытывал. Чонину было всё равно на то, какого пола человек ему нравился — ему просто запал в сердце именно Хёнджин, и младшего вообще мало волновало, что по мнению общества это считалось неправильным; Чонину было плевать на то, как и с кем конкретно общается Хёнджин: с девушками, с парнями, с вожатыми или с подростками — он не ощущал ни ревности, ни недостатка внимания, потому что с лёгкостью завладевал этим самым вниманием, стоило ему только появиться рядом со старшим; Чонин, конечно, сначала думал, а потом говорил, но был до безумия прямолинеен: у него ни секретов, ни намёков, ни вранья (вроде бы?) — ничего из того, чего было навалом в Хёнджине. Ян словно жил в другом мире и никак не мог понять старшего и его устои. Хёнджин говорил «я боюсь» — Чонин парировал «в этом нет ничего страшного»; Хёнджин прятался ото всех по углам, чтобы побыть наедине с младшим — Чонин лишь позволял тащить себя за руку в очередное укромное место, поддразнивая старшего рассказами о том, как он однажды поцелует его у всех на глазах; Хёнджин страшился чужого мнения и старался быть лучше, чем он есть на самом деле — Чонин был настолько независим от чужих слов и мыслей, что не понимал действий старшего.       Порой Хёнджина это убивало: он ведь действительно боялся попасться, даже если адреналин в крови иногда и делал его слишком смелым и безрассудным. Чонин словно пользовался такими моментами: брал старшего за руку, мазал губами по нежной коже щеки, зарывался носом в мягкие волосы, пахнущие шампунем и морем, обнимал крепко, так, что трещали рёбра — и всё это у всех на виду.       Чонин был совсем другим. И его отношения ко всему происходящему вокруг тоже было другим, не таким, как у Хёнджина — наверное, именно поэтому он сейчас смотрел на старшего удивлённо-взволнованным взглядом и, очевидно, совсем не понимал, в чём проблема всей ситуации.       — Хён? — позвал Хвана младший, протягивая руку и аккуратно касаясь пальцами чужого плеча.       — Всё нормально, — выдохнул Хёнджин, позволяя Яну обхватить рукой его предплечье и поравняться с ним.       Но старший только сейчас понял, что он совсем ничего не знал о Чонине — и разве это было чем-то нормальным?

***

      Свежий ветер едва тормошил волосы, забирался под свободную футболку и теребил краешек листа большого блокнота, который лежал на коленях у Хёнджина. Парень немного поёрзал, устраиваясь поудобнее на небольшом пледе, который он притащил, чтобы посидеть на траве и порисовать: после обеда все разбрелись кто куда, и он, отказавшись от всех предложений пойти к соседним отрядам в домик, пришёл сюда. Большие кроны деревьев склонялись над землей, укрывая Хёнджина от палящих лучей солнца, которые едва-едва пробивались сквозь свежую зелёную листву. За складом всегда было тихо — сюда никто не приходил, даже вожатые, которые сейчас наверняка отдыхали в своих домиках от шумных подростков. Это было идеальное место для уединения — и Хёнджин не раз притаскивал сюда Чонина, когда тот вдруг неожиданно шептал ему на ухо, что он умрёт, если они не поцелуются. Сейчас младший, наверное, тоже был при смерти — Хёнджин не мог найти иной причины, по которой Ян притащился сюда за Хваном, хотя он его не звал.       Чонин сидел чуть в стороне, даже не на пледе, а прямо на траве, и смотрел побитым зверьком на старшего — и так с самого их возращения с моря. Хёнджин, на самом деле, не хотел заставлять младшего чувствовать вину, — в конце концов, он не был виноват в том, что думает и живёт не так, как сам Хван, — но неприятное ощущение, стягивающее грудь, не давало ему легко улыбнуться Яну, чтобы тот понял, что он не обижается. Хёнджин ведь обижался — правда, непонятно на кого: на Чонина, на самого себя или на обстоятельства — но ведь обижался же. От этого хотелось, конечно же, привлечь к себе лишнего внимания, хотя Хван знал, что демонстративно молчать в таких ситуациях очень нечестно по отношению к младшему. Но разве было честным то, что Юна знала о Чонине капельку больше, чем Хёнджин?       Хёнджина правда расстраивал тот факт, что о человеке, в которого он был влюблён по самые уши (и ведь это было взаимно!), он знает всего ничего: Чонин живёт в Пусане, он на год младше Хёнджина, кажется, любит играть в игры (старший часто замечал, как он на пару с Феликсом залипал в телефон, на экране которого бегали детализированные персонажи) и, видимо, петь. Была ещё пара-тройка общих фактов, но на этом информация о Чонине в голове старшего заканчивалась. Он даже не знал, какой у младшего любимый цвет или время года, какую еду он обожает, а какую не может терпеть, и так далее по списку, которому не было видно конца и края. Сам Хёнджин тараторил о себе без остановки, и уже после первой недели знакомства его собеседник знал, кажется, чуть ли не все истории из жизни парня — а Чонин молчал, пару раз, может, обмолвился о том, что ему по душе, и больше ничего не рассказывал, словно это было какой-то тайной. Но даже если это правда было тайной — Хёнджин ведь имел право знать хотя бы какую-то её часть! Они же… встречались, вроде как.       А они встречались?       Хёнджин оторвал взгляд от зелёной листвы и посмотрел на младшего, который развалился на траве, разглядывая свои потрёпанные кеды. По лицу Чонина, вообще, обычно редко можно было что-то сказать, — он просто мастерски скрывал эмоции, — но наедине со старшим он расслаблялся, и Хёнджин обычно быстро улавливал его чувства — и сейчас парень явно был не в самом лучшем расположении духа. Тонкие губы, на которых почти всегда играла хитрая усмешка, были поджаты, тёмные брови то и дело сводились к переносице, а взгляд лисьих глаз гулял по окружающим Яна вещам, не задерживаясь долго ни на чём — как будто он был растерян той ситуацией, которая произошла. Словно почувствовав взгляд на себе, Чонин поднял голову, в ожидании глядя на старшего, и Хёнджин, смутившись, уткнулся в чистый лист бумаги, на котором до сих пор не было ни одной линии — просто в голову не шла ни одна мысль, кроме мыслей о младшем.       Вопрос был ужасно глупый, но задать его очень хотелось. Хёнджин решил, что лучше спросит, чем будет гадать, но сил на то, чтобы поднять взгляд обратно, в себе не нашёл.       — Эй, Чонин, — позвал он младшего, хотя знал, что тот и так его слушал, — что вообще… между нами?       — О чём ты? — помолчав, уточнил Ян.       — Мы встречаемся типо или… что?       — Ну… да?       — Ты мне не предлагал.       — А ты не хочешь?       — Ну ты предложи. И, может, узнаешь.       Хёнджин поднял серьёзный взгляд на растерянного Чонина. Тот немного замялся, его взгляд неуверенно скользнул по лицу Хвана — младший пытался понять, шутит он или нет, но, не найдя в тёмных глазах и намёка на даже маленькую смешинку, тихо вздохнул. Хёнджина эта реакция не очень-то обрадовала, но он продолжил молчать, ожидая каких-то действий со стороны Яна.       — Хорошо, — согласно кивнул Чонин, подползая к старшему и усаживаясь аккурат напротив него. — Хён, давай встречаться?       — М-м-м, — сделав задумчивый вид, протянул Хван, чуть прищуривая глаза, — я подумаю.       — Что? — младший ошарашенно распахнул глаза, и Хёнджин подумал, что удивлённый вид Яна казался ему донельзя очаровательным — наверное, потому что обычно Чонина было сложно застать врасплох.       — Разве я могу встречаться с человеком, о котором почти ничего не знаю? — капризно заметил старший, морща нос, и пожал плечами.       — И чего ты не знаешь обо мне? — вдруг с каким-то вызовом спросил Чонин, повышая голос — очевидно, его обидел демонстративный отказ. — Всё ты знаешь! Не делай вид, будто мы тут с тобой незнакомцы какие-то!       — Я знаю? — отчего-то слишком громко воскликнул Хван, чувствуя, как внутри него закипает раздражение. — Что я знаю? Может, что ты петь, оказывается, умеешь? — он вскинул подбородок, обиженным и разозлённым взглядом смотря на дующегося младшего. — Ой, нет, кажется, это Юна знает! Если бы не она — ты бы и словом об этом не обмолвился!       — Ну знает она, и что с того?       — Так вот ей встречаться и предлагай!       — И предложу!       — Давай, иди! Счастья вам!       — Вот и пойду!       Но Чонин никуда не пошёл — так и остался сидеть напротив и задыхаться от возмущения, глядя ошарашенно-злым взглядом на Хёнджина. Младший выглядел так, будто и сам не ожидал от себя таких слов, и на его лице была видна растерянность — он словно ждал от старшего хоть какой-то реакции, но Хван стойко молчал, переваривая слова Яна, сказанные им в запале ссоры. Хёнджин, конечно, понимал, что даже если бы младший и пошёл к Юне (чтобы впутать несчастную девушку в их сложные отношения), то сделал бы он это исключительно из вредности: сколько бы старший не печалился о том, что Юна была бы гораздо лучшей парой Яну, головой он прекрасно понимал, что Чонин не видит в девушке никого, кроме подруги. Хёнджин замечал и все сияющие взгляды младшего, направленные на него, и эти нежные улыбки, которыми озарялось лицо Чонина каждый раз, когда он, уткнувшись чуть ли не носом в телефон, рассматривал свой домашний экран, на котором всё ещё стояла фотография Хвана; и сколько бы Ян не дразнился и не вредничал, Хёнджин буквально чувствовал эту влюблённость младшего и не мог утверждать, что сам младший не чувствовал его собственную влюблённость.       Тем не менее, слова Чонина всё равно были не очень приятными, и Хёнджин посчитал нужным выразить свою обиду громким скептичным хмыканьем, которое словно бы говорило «всё с тобой понятно». Чонин в ответ на это как-то очень уж сильно погрустнел и, притянув колени к груди, уткнулся в них лбом, сворачиваясь в маленький комочек — старшему даже стало как-то неловко, но бросаться к Яну он не стал, всё ещё продолжая играть роль оскорблённого и обиженного. Молчание между ними нарушали отдалённые восклики и смех подростков, шелест зелёных листьев над их головами и стрекот цикад; на секунду Хёнджин даже испугался, что кто-то мог услышать их ссору, но быстро вспомнил, что в эту часть лагеря заглядывают очень редко, и немного успокоился.       — Прости, хён, — подняв голову, неожиданно пробормотал младший, поднимая руки к лицу и закрывая ладонями глаза.       — Ты что, плачешь что ли? — скептично усмехнувшись, спросил Хёнджин, ожидая каких-нибудь закатанных глаз или раздражённого цыканья, но ответом ему послужило громкое всхлипыванье. Старший растерянно похлопал глазами и тут же почувствовал накативший огромной волной стыд; он быстро отложил в сторону свой блокнот и подполз к Чонину ещё ближе, протягивая руки, чтобы аккуратно коснуться кончиками пальцев чужой макушки. — Да ладно тебе, Нини, ты чего?       — Я не хотел говорить такое, правда. Я не хочу встречаться с Юной, — Чонин словно попытался стать ещё меньше, почувствовав чужое прикосновение. — Хочу с тобой.       — Я не обижаюсь, всё хорошо, — поспешил его заверить Хёнджин, поглаживая чужое плечо. — Я… ну, ты меня тоже прости, — он неловко поджал губы, слушая чужие непрекращающиеся всхлипывания. — Мне просто обидно стало, что Юна, вроде как, знает о тебе больше, чем я. Ты в этом не виноват — так просто получилось. Может… в этом даже моя вина есть: я тебя ни о чём почти не спрашивал, только о себе болтал…       — Юна случайно узнала, — ответил хриплым голосом младший, отрывая ладони от лица и позволяя Хвану взять его за руку. — Я не хотел никому рассказывать. Просто… порой я говорю слишком много, а потом жалею. Как сейчас…       Хёнджин был озадачен: он не помнил, когда Чонин в целом говорил слишком много — он, в большинстве своём, в основном слушал, отпускал забавные комментарии, а о себе почти ничего не рассказывал. Для многих в лагере вокруг Яна до сих пор витала загадочная атмосфера — для девчонок он был этаким симпатичным таинственным юношей, который всегда слушал и всегда только лишь поддерживал беседу о своём собеседнике, а парни никак не могли понять, что ожидать от Чонина, который вроде бы ничего и не скрывал, но и не стремился всем обо всём поведать. Хёнджин, конечно, младшего загадочным или таинственным не считал, но всё также знал о нём непростительно мало.       — А что плохого в пении? — удивлённо спросил старший, убирая с чужого лица упавшие прядки волос и открывая себе вид на заплаканные глаза и покрасневшие щёки.       Хёнджин чувствовал себя не в своей тарелке, становясь свидетелем того, как человек, которого невозможно было раскрутить на эмоции, так ярко выражал свои самые отчаянные чувства — это было просто неожиданно, непривычно. Чонин всё время язвил, на колкие комментарии отвечал такими же колкими комментариями, и, казалось, что его было невозможно задеть — в конце концов, он абсолютно спокойно выдержал все раздраженные взгляды и резкие замечания со стороны Хёнджина, когда их знакомство только начиналось. В их взаимоотношениях и сейчас не было чего-то жутко умилительного и чересчур нежного — да, может, иногда Хёнджин мог позволить себе аккуратно провести кончиками пальцев по чужой щеке, а Чонин периодически оставлял на чужих пухлых губах совсем мимолётный лёгкий поцелуй, но они всё ещё оставались парнями-подростками с глуповатыми шутками и не слишком серьёзным отношением практически ко всему, что их окружало. Хёнджин привык видеть на лице младшего издевательскую усмешку, слышать его заливистый смех, когда сам старший говорил какую-то глупость или допускал несерьёзную ошибку, и раздражаться с его насмешливых комментариев по поводу и без — а видеть такую грусть на родном лице казалось дико странным; но где-то внутри что-то приятно трепетало от того, что Чонин вроде как смог доверить ему не только улыбки, но и слёзы.       — Для меня это не просто пение, — тихо ответил Ян, разглядывая носки своих кед. — Я с этим жизнь свою связать хочу… Но это глупо. Не хочу, чтобы об этом кто-то знал, — он поднял смущённый взгляд заплаканных глаз на Хёнджина. — Ну, кроме тебя, — он вдруг надулся и стал выглядеть настороженно. — Что, даже смеяться не будешь?       — Посмеялся бы, — язвительно ответил Хёнджин, щуря глаза, — если бы сам на художественное направление не собирался бы поступать, — он мягко улыбнулся младшему. — Не глупо это, — старший повёл плечами и откинулся спиной на стену склада. — Я тебе поражаюсь: ты не боишься идти против консервативного общества и любить парня, но боишься осуждения за то, что хочешь связать свою жизнь с пением? Наверное, мне тебя никогда не понять.       — Я мнения общества не боюсь. Но немного боязно разочаровывать родителей дважды, знаешь ли, — скептично заметил Чонин, присаживаясь рядом со старшим и роняя голову на его плечо. Хван сдавленно хихикнул на замечание Яна. — Просто симпатия к парням у меня появилась раньше, чем мечта о будущем. Тут и выбирать не пришлось.       — Вот чёрт, а у меня наоборот… Как думаешь, родители надают мне много затрещин за поцелуи с тобой, если они, вроде как, не были сильно разочарованны моим выбором профессии?       — Не знаю, — хохотнул младший, сильнее прижимаясь к Хёнджину и переплетая их пальцы рук. — А ты собираешься признаться?       — Хотелось бы, — после недолгого молчания ответил Хван, сжимая чужую руку в своей руке. — Если я буду встречаться с тобой…       — Так ты всё-таки согласен?       — Ой, как будто это было неочевидно с самого начала! Согласен, конечно…       Чонин расплылся в самодовольной улыбке, и от прежней печали на симпатичном лице не осталось и следа — о недавних слезах напоминали только покрасневшие лисьи глаза и то, как младший иногда шмыгал носом. Хёнджин демонстративно закатил глаза, пихая хихикающего парня в бок, но позволил чужим губам крепко прижаться к своим собственным; на языке тут же осел солоноватый привкус чужих слёз. Это был быстрый поцелуй, которые обычно Чонин дарил старшему тогда, когда просто радовался чему-то — и такие поцелуи у Хёнджина были одни из самых любимых, потому что после них он видел счастливую улыбку младшего и его прищуренные блестящие глаза. Хван усмехнулся и, закинув руку на плечо Яна, притянул его к себе в объятия, заваливаясь вместе с ним на плед под общий смех; он запустил руку в чужие тёмные волосы, растрёпывая пряди и целуя младшего в макушку.       — Ну всё, хён, — протянул Чонин, довольно жмурясь, — теперь ты официально мой.       — Твой, — подтвердил Хёнджин, растягивая губы в мягкой улыбке.       Как же было приятно произнести это одно-единственное слово.