На старт, внимание, лето!

      За всё время в лагере у Чонина так ярко и проникновенно сияли глаза только лишь в двух случаях: когда он сидел рядом с Хёнджином вдали от толпы подростков и смотрел на него так, будто старший являлся смыслом его жизни, и когда Наён, широко улыбаясь всем собравшимся на площади объявила, что первое место в конкурсе разделили двое участников. Надо ли говорить, что Хван совсем не был удивлён, когда этими двумя участниками оказались его лучший друг и его возлюбленный? Он верил, нет, он знал, что эти двое были музыкальными гениями, исполнением которых прошедшим вечером восхищалось множество человек — и будут восхищаться дальше.       Джисон звонко смеялся, улыбался очаровательной улыбкой до самых ушей, демонстрируя ряд ровных зубов и розоватые дёсна, скакал, бегал, прыгал, получал радостные поздравления друзей и обнимал каждого, кого видел на своём пути — в нём было столько энергии и счастья, и это было настолько естественное состояние для Хана, что никто даже не удивился. Чонин смотрел сияющими распахнутыми глазами на всех вокруг, кто поздравлял его, и неверяще улыбался, когда их обоих вывели на сцену и вручили по микрофону, чтобы те могли высказать свои мысли и эмоции. Джисон тараторил в микрофон без остановки, благодаря всех и каждого («Спасибо маме и папе за то, что родили меня таким гением» — не без шуточных выпендрёжек, конечно же), а Чонин с лёгкой улыбкой смотрел со сцены на Хёнджина и щурил свои блестящие лисьи глаза, в которых ширилась благодарность и нежность. Младший был немногословен — он спокойно и тихо поблагодарил всех, кто отдал свой голос за него, и на этом закончил свою речь; но даже эта сдержанность вызвала у половины девушек восхищённые вздохи. Хёнджин стоял у самой сцены и с гордостью думал о том, что, несмотря на это множество благоговейных ахов и охов со стороны очаровательных, милых и чудесных девушек, взгляд Чонина всё равно неотрывно был прикован к нему. Ему хотелось вскочить на сцену и, поцеловав младшего у всех на глазах, заявить в микрофон, что этот парень — его, но он сдержал свои порывы, позволив себе только взять Чонина за руку, когда тот спустился со сцены в общую толпу.       Прохладные пальцы младшего едва подрагивали, — очевидно, от неожиданного волнения, — и сам Ян едва сдерживал широкую улыбку, когда украдкой кидал короткие взгляды на Хёнджина. Стоя в огромной толпе шумных, развесёлых подростков, они чувствовали себя одними-единственными в их волшебном мире, который окружал лишь их двоих; Хёнджин не думал о том, что скажут другие, увидев их сцепленные руки — в каждом прикосновении их пальцев к рукам друг друга угадывалась такая нежность и ласковость, что наверняка можно было бы и догадаться об их чувствах. Старшему хотелось бы стоять так минуты, часы, дни, недели и года, не отпуская чужую руку и смотря в глубокие, родные глаза, которые светились радостью и всепоглощающей любовью, чувствовать внутри себя разливающуюся теплоту, вдыхать запах цветов, шуршащих деревьев, спокойного моря, расположенного совсем-совсем близко — жить, существовать, мыслить этой летней любовью, которая однажды пришла так внезапно и поселилась в нём на долгое время.       — Думаю, все помнят о том, что сегодня — наш последний полноценный день в этой смене, — звонкий голос Наён разрушил подростковый гул. — Завтра вы все разъедетесь по домам, — все притихли, кто-то, стоящий позади Хёнджина, горестно вздохнул. — Но это не повод грустить! Сегодняшний вечер будет самым запоминающимся за всё это лето! Обязательно приготовьтесь к этой вечеринке!       — Запаситесь бумажными платками, — фыркнул Минхо, стоящий рядом со своим отрядом; Чан возмущённо вздохнул и пихнул коллегу локтём в бок, получая в ответ злобное шипение.       — Минхо-я, — протянула Наён, очевидно, услышавшая замечание вожатого, — не будь таким пессимистом! Сегодня будет весело — веселее, чем когда-либо! Правда ведь, ребята?       Вся толпа радостно загудела, и даже Хёнджин, который прекрасно знал, что совет Минхо был высказан не просто так, подхватил эти задорные восклики, чувствуя, как по клеточкам его тела расползается предвкушение — сколько бы слёз не было бы пролито в последний день, он всё равно потом вспоминался ярче всего: все обнимались, танцевали в общем, огромном кругу, плакали навзрыд и одновременно смеялись, бесконечно пели лагерные песни и не спали всю ночь, забираясь в домики соседних отрядов и веселясь со своими друзьями. В самый последний день из разных уголков лагеря звучали сокровенные признания в чувствах, — «или сейчас, или уже никогда», — самые задушевные разговоры, обещания общаться дальше (и они ведь правда выполнялись!), яркий смех, благодарности о проведённой смене и, конечно, празднования победившего отряда, который определялся вечером, — сейчас, кстати, лидировали отряды Хёнджина и Чонина, но старшему уже было абсолютно всё равно, кто из них победит.       В груди что-то ёкнуло, когда он заметил удивлённый и растерянный взгляд Чонина, который был направлен на него. Младший не улыбался, не смеялся, не кричал, хлопая в ладоши, а просто стоял посреди шумящей толпы и выглядел так, словно та радость и нетерпение, которые красной нитью шли через каждого подростка здесь, так и не пробились к нему — он, очевидно, не понимал чувств и эмоций окружающих, но ещё больше он не понимал чувств и эмоций Хёнджина. Старший и сам резко растерялся, остановился, опустив свободную руку, — другой он всё ещё сжимал ладонь Чонина, — и вопросительно взглянул на парня, который в ответ неуверенно поджал губы, оглянулся на окружающих и покачал головой — словно не стоило это его непонимание того, чтобы Хёнджин отказался от своей яркой радости.       — Ты чего? — спросил старший, когда все успокоились, и вожатые объявили время завтрака.       Они шли чуть позади их компании, в которой Джисон, вскинув подбородок вверх, громко хвалился своей победой, воспевал талант Чонина, — иногда они все оборачивались на них двоих с лукавыми улыбками, — Юна и Феликс подхватывали его радость и в шутку восхищённо вздыхали, Рюджин и Йеджи тихонечко посмеивались, но согласно кивали на утверждения о том, что победившие — гении, а Сынмин отпускал язвительные комментарии на все слова Джисона — и, тем не менее, позволял себе вскользь похвалить друга.       — Я не понимаю, почему все так радуются окончанию смены, — отведя взгляд, ответил Чонин, ненароком касаясь пальцами руки Хёнджина; старшего будто бы прошибло током от этого прикосновения, но он промолчал. — Может, я воспринимаю всё слишком серьёзно, но разве это не означает… конец?       Хёнджин ответил младшему тяжёлым, нечитаемым взглядом: в словах Чонина, в его едва сдерживаемых эмоциях, в его взволнованном взгляде отражалось беспокойство отнюдь не за окончание пребывания в весёлой компании лагерных ребят. Он переживал за то, что было исключительно между ним и Хёнджином: за их маленьких мир для двоих, за тихие смешки с шуток, которые понимали только они, за нежные взгляды, прикосновения, поцелуи — разлучи их, и разве останется хоть что-то от этого? Конечно, останутся уже выстроенные отношения, останутся чувства, и, быть может, они не угаснут так быстро и скоро…       Но как долго может гореть огонь, если в него не подкидывать дров?       Хёнджин вряд ли бы смог ответить на вопрос младшего: его самого терзали подобные вопросы, пускай он и с мнимой лёгкостью закидывал их в дальний ящик, не желая грустить раньше времени. Он никогда не боялся расставаться со своими прошлыми возлюбленными — наверное потому, что не любил он их так сильно, как ему казалось. Разлука раньше представлялась Хёнджину чем-то трагично-романтичным, но он никогда её не выдерживал — чувства затухали, эмоции остывали, и все летние романы заканчивались небольшим коротким диалогом по телефону, в которым он ровным голосом говорил о том, что всё — он больше не любит, а ему таким же беспристрастным голосом отвечали, что тоже ничего не чувствуют. Теперь он не видел ничего печально-прекрасного в разлуке, и не хотелось даже думать о том, что одним ноябрьским вечером он сообщит Чонину, что ничего не чувствует — а, может, он-то чувствовать и будет, но Чонин огорошит его новостью о том, что в их отношениях больше нет смысла. Чем ближе было окончание смены, тем больше он думал над этим, и тем сильнее он не хотел уезжать домой. Он был готов заявить родителям, что переведется в пусанскую школу и будет учиться там, что, как минимум, поступит в пусанский университет, или, в конце концов, каждую неделю на выходных будет садиться на поезд и ехать в далёкий город, лишь бы увидеться с тем, кого он так сильно любит — но для того, чтобы сделать хотя бы что-то из этого и не получить строгий отказ от родителей, надо было рассказать о том, что происходило в лагере между ним и парнем, которого он терпеть не мог в начале смены… И никто не мог гарантировать, что после этого рассказа его не запрут дома на сто замков, строго-настрого запретив общаться с Чонином — а этого он допустить никак не мог.       — Это не конец, — мягко ответил Хёнджин, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Может, начало чего-то нового… Точно не конец. Мне хочется в это верить.       — На одной вере далеко не уедешь, хён, — отстранённо заметил младший. В его голосе чувствовалась печальная горечь.       — Ты, что ли, совсем не веришь? — разочарованно спросил старший после недолгого молчания.       — Верю, конечно, — вздохнул Чонин, беря Хёнджина за руку и переплетая их пальцы. — Но, боюсь, этого всё равно очень мало.       — Мало — это когда верит только один. А если двое — то это уже чуть-чуть побольше, чем мало!       — Ты такой ребёнок, хён.       — Я старше тебя!       — И всё равно не можешь ответить на те вопросы, которые я тебе задаю… Но это неплохо. Может, мы вместе сможем докопаться до ответов.       На лице младшего засветилась мягкая улыбка, и он окинул ласковым взглядом Хёнджина, внутри которого расцвела самая светлая и нежная надежда на то, что всё будет хорошо.

***

      — Только не плачьте по мне слишком много! Я, так уж и быть, как-нибудь приеду в Сеул, и мы с вами увидимся! — гордо вскинув подбородок вверх, заявил Джисон, скрещивая руки на груди.       — Божечки, надеюсь, к тому времени тебе запретят выезжать из твоего города, — фыркнув, парировала Йеджи, тут же уворачиваясь от подушки, которая прилетела прямиком в неё.       Хёнджин, подложив руки под голову и прикрыв глаза, довольно усмехнулся шуточной перепалке друзей, которая тут же закончилась звонким смехом. Сквозь тонкую кожу век просвечивал тёплый желтоватый свет лампы, висевшей под потолком — уже опустились сумерки, и в домиках, в которых полным ходом шла подготовка к последней вечеринке, позажигались окна. В девичьем домике, куда завалились Хёнджин и Джисон от нечего делать и от излишней наглости, перемешивались запахи цветочных, лёгких духов и лака для волос, от горячих плоек веяло теплом, слышались переговоры девушек и очаровательное хихиканье; на маленьких тумбочках стояли зеркальца и валялись бесконечные тюбики, кисточки, разноцветные флакончики, от которых сложно было оторвать глаза. Йеджи сидела на своей кровати и с особенным старанием завивала волосы соотряднице, которая слушала их диалоги и каждый раз тихонечко посмеивалась, иногда кидая заинтересованные взгляды на Хёнджина и Джисона, которые развалились на кровати Рюджин; сама Шин старательно выводила стрелки у уголков глаз, тихо шипя и ругаясь, если что-то не получалось. Хёнджину нравилась эта девичья суматоха: такая взволнованная, очаровательно-милая. Ему нравилось, как изредка девушки со страдальческими лицами подбегали к нему, спрашивая, красивый ли у них получился макияж или хорошо ли сидит платье, и он, конечно, с сияющими глазами заявлял, что все они прекрасны — и совсем не врал!       Все девушки были такие чудесно красивые, от каждой из них тянулся шлейф вкусно пахнущих духов, их шелковистые волосы, закрученные в локоны или собранные в аккуратные пучки, мягко переливались в свете лампы; когда Хёнджин по очередной просьбе передавал цветастый тюбик или флакончик и ненароком касался кожи рук девушек, он чувствовал её мягкость и теплоту; когда они благодарно улыбались в ответ на комплимент, которыми Хван сыпал в этот вечер, не скупясь, парень чувствовал, как ему хотелось улыбнуться в ответ. Девушки были такие прекрасные, удивительно-мягкие, с умильными нежными блестящими глазами или с холодными строгими взглядами, но с забавно-милой улыбкой; они крутились в этой суматохе вокруг него, и ему нравилось быть частью этих взволнованных собираний. Девушки просто великолепные создания — а его угораздило влюбиться в парня, который от слова «совсем» не был близок ко всему тому, чем Хёнджин восхищался в девушках.       Но Чонин всё равно был лучше всех — даже с холодными руками и мозолями на ладонях, с прямыми жесткими волосами, с отстранённым взглядом лисьих глаз, с издевательской усмешкой на тонких губах.       — Ну чего же ты улёгся! — раздосадованно воскликнула Йеджи, оглянувшись на развалившегося на кровати Хёнджина. — Твоя рубашка помнётся!       — И что? — непонимающе спросил Хван, позволяя девушке потянуть себя за руку, и сел.       — Раз пригласил меня — соответствуй!       Хёнджин недовольно фыркнул — стоило ли говорить, что Йеджи он пригласил из приличия и по старой дружбе, а не потому, что хотел весь вечер кружиться с ней в медленном танце? Да и сама девушка вряд ли рассчитывала на это: у неё всегда был пунктик насчёт того, чтобы не пойти одной на последнюю вечеринку, и она даже не стала дожидаться слишком неуверенных принцев, сразу согласившись на приглашение Хёнджина. Рюджин заграбастала себе Хана — но эта договорённость у них существовала ещё давно, потому что вместе им было весело всегда и везде. Хёнджин знал, что Чонин позвал Юну, и это сеяло в нём не самые приятные чувства: он раз десять повторил младшему, что позвать на последнюю вечеринку девушку — значит, дать ей надежду, но Ян лишь посмотрел на него отстранённо и отмахнулся. Хёнджин, конечно, страшно обиделся, и уже прошло несколько часов с того момента, как он не разговаривал с Чонином, но тот этого, кажется, не заметил — слишком был занят сборами и подготовкой к вечеру.       Хёнджин был на грани того, чтобы отплясать весь вечер с Йеджи, глядя на неё нарочито восхищённым взглядом, и так, чтобы это обязательно видел младший, но здравый смысл скептично замечал, что Чонину, по большей части, будет всё равно — не было в нём той жгучей ревности, которая всё время горела в самом старшем. Да и Йеджи, скорее всего, не поймёт такого его поведения и бросит его примерно на середине вечера, убежав к своим сомнительным и малость неуверенным в себе поклонникам. Но как-нибудь отомстить всё равно хотелось — и возможность-то была: вокруг Хёнджина всю смену крутились милые девушки, которым было достаточно одного его взгляда, чтобы влюбиться; но это казалось чем-то слишком подлым по отношению к ним, и поэтому он не видел никакого другого варианта, кроме как продолжать злопыхать в сторону пары Чонина и Юны.       — Онни! — в домик заглянула Юна, и Хёнджин едва вздрогнув, испугавшись такому совпадению — он ведь буквально только что думал о девушке. — У тебя есть тушь? Я никак не могу найти свою!       — Да, конечно, — кивнула Йеджи, протягивая младшей подруге вытянутый флакончик с цветастыми узорами.       — Боже, — Юна горестно вздохнула, плюхаясь рядом с Хёнджином и поворачиваясь к небольшому зеркальцу, которое стояло на тумбочке, — я ничего не успеваю! Я ещё не докрасилась и даже не оделась!       — Ты итак красивая, — тихонечко заметил Хёнджин, аккуратно касаясь плеча распереживавшейся девушки.       — Спасибо, Джинни, — мягко улыбнувшись, ответила Юна, оторвавшись от своего отражения в зеркале.       — До начала мероприятия ещё целый час. Не переживай, ты успеешь.       — Я слишком волнуюсь, — прошептала она, так, чтобы слышал только Хван; но, возможно, она и вовсе говорила это себе. — Меня Чонин пригласил…       — Знаю, — кивнул парень и улыбнулся, надеясь, что девушка не заметит, насколько эта улыбка получилась вымученной.       Ему было стыдно — Юна, окрылённая своей влюблённостью, взволнованно собиралась; её губы, несмотря на внутренние переживания, расплылись в кроткой улыбке, а нежная кожа щёк едва покраснела — она так лелеяла эту надежду, так оберегала её и хотела быть самой красивой, самой прекрасной для Чонина в этот вечер. И, как бы сильно внутри Хёнджина не горела ревность, он знал — Ян влюблён в него, а не в неё. Ему было горестно осознавать, что в какой-то момент мечты девушки разобьются о реальность, и этой реальностью станет он сам — тот, в кого Чонин не должен был влюбляться, тот, кто не должен был влюбляться в Чонина. И сам Ян — он был такой дурак: вместо того, чтобы отдалиться от девушки, он лишь сильнее привязывал её к себе своими жестами и действиями, в которых влюблённая видела скрытые знаки и продолжала питать надежду. Хёнджину одновременно хотелось признаться Юне, но в то же время ему было страшно за её реакцию. Что его ждёт, если он вдруг скажет ей правду? Презрение? Отвращение? Слёзы? Он не хотел видеть ничего из этого.       — Выйдите, — мысли Хвана нарушил голос Рюджин, которая обращалась к нему и Хану. — Мы будем переодеваться.       Хёнджин, который уже едва мог сидеть рядом с Юной и не ударяться в свои печальные размышления, подхватил друга под руку и быстро вывел его из домика; они ушли к скамейке, которая стояла чуть поодаль, и сели по разным её краям. Джисон откинулся назад и, запрокинув голову, шумно вдохнул свежий вечерний воздух, довольно улыбаясь; Хёнджин уткнулся взглядом в землю, хмуря тёмные брови и кусая пухлые губы.       — Эй, ты ревнуешь, что ли? — послышался тихий голос Хана — в нём слышалась осторожность.       — Что? — удивлённо вскинув брови, спросил Хван, поднимая взгляд на друга. — Кого?       — Чонина. К Юне, — Джисон повёл плечами, отводя взгляд в сторону. — Ты так в лице изменился, когда она сказала, что идёт с ним…       — А… Да нет… То есть, — Хёнджин замялся, не находя нужного ответа, и обречённо вздохнул. — Неважно.       — Ты собираешься ему признаваться?       Этот вопрос завёл старшего в ещё больший тупик: он не знал, что ответить непосвящённому другу. Рассказывать правду он всё ещё не хотел, но врать Джисону было сложно — он знал Хёнджина столько лет, что, пожалуй, мог бы без труда раскусить его ложь. Поэтому Хван решил не вдаваться в подробности — он лишь неопределённо повёл плечами, устремляя взгляд куда-то вперёд (Хан отлично умел читать по глазам) и тихо сказал:       — Не знаю. Не решил ещё.       — Сегодня же последний день! — ошеломлённо воскликнул Джисон и тут же испуганно оглянулся, надеясь, что он не привлёк своим криком слишком много внимания. — А завтра мы уже уезжаем! Суматоха будет — не успеешь. Сегодня надо, если…       — А ты Феликсу признаешься? — нагло перебил друга Хёнджин, начиная злиться из-за такого упрямства Хана — сам ведь наверняка же ничего не сказал Ли о своих чувствах!       Джисон выпучил широко глаза и тут же раскраснелся, пряча лицо в едва дрожащих ладонях. Очевидно, все вопросы насчёт его влюблённости приводили его в состояние ужаснейшего смущения, а по этой реакции несложно было догадаться, что никакого признания не было — иначе Хёнджин бы уже слушал либо влюблённые вздохи, либо расстроенные завывания. Вообще, старший до сих пор смотрел на эту чудную парочку с удивлением: Хан был настолько очевидным в своих чувствах, что только слепой и глупый не догадался бы о них, а Феликс был либо слепым и глупым, либо слишком хитрым и привыкшим игнорировать то, что ему казалось неудобным. И, как бы хорошо Хёнджин не относился к солнечному парню, что-то внутри подсказывало, что, возможно, местами он был туп, как пробка — Феликс не выглядел как тот, кто понимал, что происходит, и выворачивал всё на свой лад. Впрочем, Чонин как-то проболтался, что его друг — та ещё тёмная лошадка, и теперь Хёнджин изредка бросал подозрительные взгляды на Ли.       — Я… боюсь, — прошептал Джисон, не отрывая рук от лица.       — Ну, то есть кому посвящена песня он не догадался?       — Нет… Наверное.       — Поговори с ним, — хмыкнул Хёнджин и, растянув губы в лукавой улыбке, добавил: — Сегодня же последний день!       Хан сдавленно простонал, а после тихо захихикал, и старший подхватил его смех: всё-таки ничего плохого не случилось.       На плечи Хёнджина легли чьи-то руки, и он почувствовал, как запах свежего воздуха перемешался с запахом ванили, и, обернувшись, улыбнулся сияющей от нетерпения Йеджи. Она чуть сжала пальцы на плечах парня, впиваясь в кожу острыми ноготками, и подняла взгляд на сцену, стоящую на отдалённой от них площади, где уже постепенно начал собираться народ. Девушка быстро обошла скамейку, на которой они сидели, и, подхватив Хёнджина под руку, потянула его по направлению к площади под сдавленный смех Джисона и только подошедшей Рюджин; Хван лишь позволил подруге вести себя, не оказывая никакого сопротивления — он сам подписал себе этот приговор, когда решил пригласить Йеджи на последнюю вечеринку.       — О, мы обязаны станцевать хотя бы один медленный танец — ты обещал мне ещё давно, а потом исчез куда-то! — фыркнула девушка, крепко держа руку Хёнджина. — Но, вообще-то, одного танца будет достаточно. Мне ещё надо потанцевать с другими, и я не хочу, чтобы кто-то подумал, что мы с тобой встречаемся! — она обернулась к парню, который растерянно хлопал глазами, выслушивая весь поток быстрой болтовни. — Позовёшь потом кого-нибудь другого на медляк, — Йеджи растянула губы в хитрой усмешке. — Может, Чонина, а?       — Боюсь, тогда мы с ним заберём на себя всё внимание, — учтиво заметил Хёнджин, копируя усмешку подруги, — а оно по праву должно принадлежать тебе.       — Да, ты прав! — самодовольно воскликнула девушка, откидывая назад завитые пряди рыжеватых волос. — Ох, если бы вы с Юной так не вились вокруг Чонина, я бы, может, потанцевала и с ним тоже!       Хёнджин слегка напрягся, когда услышал мимолётное замечание со стороны подруги, которая продолжила дальше рассуждать о своих планах на вечер, но парень её уже не слушал — он выцепил из её речи одно-единственное предложение и пытался правильно понять его значение. Что-то в груди испуганно заклокотало: Йеджи выразилась так, словно видела все любовные перипетии, что царили среди этой троицы; но, попав в шумящую, весёлую толпу подростков, Хёнджин быстро забыл обо всех переживаниях, погружаясь в атмосферу последнего вечера в летнем лагере.

***

      Чонин выглядел отстранённо-холодным, будто бы даже немного обиженным, когда Хёнджин в двенадцатом часу ночи вышел из домика и заговорился с Вонён — одной из тех, кому сегодня он посвятил медленный танец. Младший прошёл мимо, едва кинув на них короткий взгляд, и Хёнджин, раскланявшись перед хихикающей девушкой, развернулся и поспешил за Яном. Внутри себя он малодушно ликовал от осознания того, что ему удалось задеть непробиваемые чувства Чонина своим бесконечным флиртом с десятками девушек на сегодняшней вечеринке: он поочерёдно приглашал их на танец, улыбался им своими самыми очаровательными улыбками, сыпал комплиментами направо и налево, и даже позволил одной из своих чудесных знакомых оставить лёгкий поцелуй на своей щеке — в знак дружбы, конечно. Он быстро догнал младшего, который, кажется, не то что бы старался от него убежать, и остановил его, аккуратно обхватив чужое запястье и разворачивая парня к себе; ему тут же достался вопросительный взгляд, в котором сквозило напускным холодом — Чонин умел обижаться.       И всё равно это ужасно льстило Хёнджину: раз младший обиделся, значит, ему не всё равно. Хотя это было, возможно, немного подло, но Хван себя за свои действия не корил — сколько раз Ян бесстыдно флиртовал с Юной, — и не только! — прямо у него на глазах?       — Что-то случилось? — тихо спросил старший, стараясь сдержать довольную улыбку.       — Нет, — немного помолчав, ответил Чонин, пряча взгляд, и убрал руку из руки Хёнджина.       Ночь мягким полотном опустилась на лагерь ещё несколько часов назад, и сейчас их окружала живая тишина: из домиков, в окнах которых горел жёлтых свет, иногда доносились весёлые крики и смех, цикады, не замолкавшие, кажется, никогда, тихо стрекотали в темноте, лёгкий ветер едва слышно перебирал крону деревьев, которые раскинули свои длинные, величавые ветви, закрывая тусклый свет, идущих от высоких фонарей. Хёнджин едва мог полностью разглядеть лицо младшего, но то, как он не позволил ему и дальше держать себя за руку, сказало старшему о многом — ему вдруг стало ужасно стыдно и неловко за своё поведение. Ему и правда захотелось получить чуточку больше внимания Чонина, но метод, очевидно, было абсолютно нечестным, и его вечно горящая ревность никак не могла быть хорошим оправданием. Хёнджин открыл было рот, чтобы начать извиняться, но младший тихо вздохнул и взял его за руку, чуть сжимая холодными пальцами чужую ладонь.       — Пойдём, — тихо прошептал Чонин; его взгляд оставался таким же холодным, но в нём вдруг блеснули озорные огоньки.       Хёнджин, удивлённый такой резкой смены настроения, растерянно кивнул и послушно пошёл следом за младшим, который потянул его в темноту. Они пересекли общую площадь по краю, сделали большой круг, обойдя вожатские домики, и вышли на главную дорогу, которая освещалась тёплым светом фонарей, склонившихся над землёй. Они шли быстро, и сквозь тишину ночи их шаги казались ужасно громкими.       — Куда мы? — спросил Хёнджин, нарушая молчание между ними.       — К морю.       — Но это же за территорией лагеря!       — Никто не заметит. Ты согласен?       Хёнджин немного замялся, взвешивая все «за» и «против», но под прямым взглядом Чонина думать долго не получалось, и он согласно кивнул, крепче сжимая чужую руку. В груди взволнованно забилось сердце: если их поймают, то Минхо точно устроит им взбучку, а Чан и вовсе будет грозиться сообщить о таком побеге родителям, но Хёнджин чувствовал, что не согласиться на это предложение — значит упустить что-то очень важное. Они быстро вышли к главным воротам, у которых стояла небольшая сторожка; дежурящий охранник внутри наверняка уже спал — в маленьком окошке свет не горел. Чонин дёрнул старшего за руку и повёл куда-то в сторону, вновь теряясь в темноте ночи. Они подошли к высокому забору, который со стороны территории лагеря был закрыт бесчисленным количеством деревьев, небольших кустов и плюща, который оплетал тонкие прутья, протягиваясь до самого верха. Хёнджин окинул забор озадаченным взглядом: пролезть через прутья не представлялось возможности, а перелезать через верх было слишком опасно — так их могли увидеть; Чонин, заметив замешательство старшего, молча прошёл дальше и кивнул на большую прореху в заборе — видимо, здесь обломался один прут. Расстояние было небольшим, но с их худощавыми телами пролезть было бы легко, и Хёнджин бросил на младшего хмурый взгляд, гадая о том, откуда тот узнал о такой незаметной лазейке.       — Я не стану спрашивать, кого ты ещё по ночам к морю водил, — мрачно заметил старший, пролезая через забор и выскакивая на небольшой тротуар.       — Только тебя, не переживай, — хмыкнул Чонин, пролезая следом и хватая Хёнджина за руку. — Только будь аккуратнее в темноте, прошу.       — Я не маленький, — фыркнул Хван, тем не менее, начиная вглядываться себе под ноги.       Младший не ответил, и они неспешным шагом пошли по небольшой тропе к подземному переходу, через который можно было выйти к морю. В тишине различались отдалённые звуки машин, которые ехали куда-то по соседней дороге, редкие голоса людей из небольших дачных домиков, и биение волн о берег — и в прохладном ночном воздухе даже чувствовался солёный запах моря. Они прошли по переходу (Хёнджин и правда чуть не упал, запнувшись о ступеньку на небольшой лестнице, и он точно знал, что младший посмотрел на него тем самым взглядом, который как бы говорил «а я предупреждал») и вышли на каменистый берег, залитый лунным светом — небо было таким чистым, что все звёзды и серебристая луна были как на ладони. Хёнджин подошёл к морю и всей грудью вдохнул морской запах, чувствуя, как ветер перебирает и трепет его волосы, забираясь под свободную футболку; мелкие брызги воды падали на кожу ног, а волны подходили к самым кончикам его кроссовок и тут же отступали. В тёмной морской глади отражались яркие точки звёзд и красавица-луна, а в горизонте было видно, как вода плавно переходила в ночной небосвод. Старший опустился на камни, стягивая кроссовки, и вытянул ноги, чувствуя, как прохладная вода едва касается ступней.       Чонин сел рядом, но не спешил брать Хёнджина за руку или укладывать голову ему на плечо, и старший понял, что тема между ними всё ещё не закрыта.       — И всё-таки, — выдохнул Хёнджин, поворачиваясь голову к младшему — он смотрел вдаль, опершись руками на камни, — тебя что-то волнует.       — Мне не нравится, когда ты флиртуешь с другими, — прошептал Чонин, переводя спокойный взгляд на удивлённое лицо старшего, которое освещалось бледным светом луны. — И я знаю, что ты делаешь это осознанно. Так что спрашивать должен я, — он приблизился к Хёнджину, который в ответ на слова парня возмущённо вздохнул. — Что случилось, хён?       — Ты позвал Юну пойти с тобой, — угрюмо заметил Хван, отворачиваясь обратно к морю.       — А ты позвал Йеджи.       — Но Йеджи не влюблена в меня.       — Как это меняет ситуацию? Даже если я нравлюсь Юне, мне всё равно нравишься ты.       Хёнджину казалось, словно его отчитывают, как совсем маленького и несмышлёного, и от этого его щёки и кончики ушей ярко загорелись — но в темноте ночи этого видно не было даже несмотря на свет луны. Его догадки, мысли и терзания, может, и правда были слишком надуманными и преувеличенными, но разве мог он заставить себя не чувствовать? Это было равнозначно тому, как приказать огню не обжигать — как сильно бы Хёнджин не хотел поддаваться своим эмоциям, он не был способен целиком и полностью рационализировать чувства и мысли. Да и мог ли так сделать хоть кто-то? Но даже несмотря на это, сейчас ему было неловко за все свои домыслы и заключения, которые не имели никакого подкрепления, кроме негативных чувств и ярких эмоций.       Чонин смотрел на него ожидающим, проницательным взглядом, и от этого становилось невыносимо.       — Но я же могу перестать тебе нравиться, — тихо заметил Хёнджин, вжимая голову в плечи, и потупил взгляд.       — С чего бы это? — удивлённо спросил младший.       — Юна… Она очень милая и красивая, и добрая. У неё очаровательная улыбка, и от неё всегда приятно пахнет. Почти все девушки такие, наверное, но она как будто ещё более чудесная. И ещё, — старший неловко запнулся, стараясь сжаться ещё сильнее, и совсем тихо прошептал: — Честно говоря, я думаю, она подходит тебе больше, чем я.       Может быть, Хёнджину должно было стать легче, — он наконец сказал то, что так долго поедало его изнутри, — но вместо этого он чувствовал несоизмеримый стыд и желание никогда не знать реакции младшего на его слова: в его представлении Чонин как будто бы обязательно должен был рассердиться на такие заявления или рассмеяться над их глупостью. Странно было думать такое, когда он встречался с младшим, получал все его нежные улыбки и мягкие поцелуи, но где-то внутри у него всё равно было неспокойно: он словно занимал чье-то место, занимал место Юны, и чувствовал, что совсем скоро его с этого места справедливо уберут, сгонят, и тогда ему будет в разы стыднее, чем сейчас. Всё ещё чувствовал и считал всё, что происходит между ними, неправильным, но теперь в нём уже не было сил, — и желания, — прекратить всё это; его душа металась между двумя огнями, не решаясь прикоснуться ни к одному из них, боясь смертельно обжечься. А обжечься всё равно надо было.       — Может, она и правда такая чудесная, — кивнул Чонин, прерывая поток спутанных, судорожных мыслей старшего, — но я её не люблю. По-моему, ты гораздо лучше. Для меня, по крайней мере.       — Вдруг однажды ты изменишь своё мнение? — тихо прошептал Хёнджин, не решаясь поднять взгляд.       — Или ты изменишь своё, и тебе станет всё равно, кто там мне нравится. Но я об этом не думаю, потому что надеюсь, что этого не произойдёт.       — Не слишком-то успокаивающе звучит.       — Послушай, Хёнджин, — старший почувствовал, как внутри него что-то ёкнуло — Чонин не часто называл его по имени, довольствуясь простым «хён», — я не знаю, что будет завтра, через неделю или через месяц. И ты не знаешь. И я не могу обещать тебе чего-то сказочного, по типу «и жили они долго и счастливо» — так и ты не можешь обещать, что не влюбишься в какую-нибудь милую девушку, как только вернёшься в свой город, — он окинул Хёнджина многозначительным взглядом, и тот вдруг проникся всей серьёзностью, с которой говорил младший. — Но, наверное, в наших силах постараться, чтобы всё было хорошо. Мы не можем контролировать наши чувства, и единственное, что нам остается — это просто верить друг другу, — младший как-то лукаво улыбнулся, прищуривая свои лисьи глаза, которые особенно сильно сверкали в лунном свете. — На этом и строятся отношения.       — Я не глупый, итак знаю, — обиженно буркнул Хёнджин, хмуря брови. — Просто… мысли не всегда поддаются логике, знаешь.       — Ты слишком много думаешь. И получается у тебя плохо.       — Эй!       — Ты такой дурак, хён. Но я всё равно люблю тебя.       Чонин наклонился к нему и, слегка помедлив, оставил мягкий поцелуй в уголке пухлых губ, которые тут же растянулись в смущённой улыбке. Хёнджин и правда чувствовал себя самым настоящим дураком, но оно как будто было бы и к лучшему — он бы точно умер, если бы все его мысли и домыслы оказались не беспочвенными. Младший всегда успокаивал его каким-то совершенно волшебным способом: своей рациональностью или глупыми шутками — он как будто наизусть знал всю душу Хёнджина и идеально понимал, когда и какой способ надо применить. Это казалось невозможным: чтобы кто-то мог так воздействовать на Хёнджина, так понимать его и принимать все его суматошные мысли. Иногда Чонин казался слишком нереальным, словно вылез из какого-то очень приятного сна, но его прикосновения и поцелуи ощущались так явно, и Хёнджин не мог поверить, что нашёл свою самую сильную любовь в парне, которого ещё к тому же не мог терпеть в самом начале смены.       Он протянул руку, зарываясь тонкими длинными пальцами в чёрные пряди растрёпанных волос, и внимательным взглядом прошёлся по лицу напротив: в серебристом лунном свете кожа младшего казалась белоснежной на фоне смоляных волос, обрамляющих лицо; тонкие губы тянулись в мягкой улыбке, и Хёнджин, придвинувшись ближе, оставил на них крепкий поцелуй, ловя в нём сдавленный смешок младшего. Чужие руки сомкнулись кольцом вокруг его талии, притягивая его в объятия, и Хёнджин тихо выдохнул, прижимаясь ближе к телу парня и утыкаясь носом в изгиб шеи. От нежной кожи пахло гелем для душа и лёгкими духами, которые мешались с запахом тела, и, несмотря на прохладный воздух и холодную воду, которая мягко касалась голых ступней, Хёнджин чувствовал тепло, которое растекалось по всему его телу от сердца. Ему не хотелось, чтобы это мгновение заканчивалось, не хотелось, чтобы наступало утро, не хотелось уезжать в своей родной город и расставаться с младшим на ужасно долгое время — он уже не мог представить самого себя без чужих рук на его плечах, без коротких поцелуев украдкой, без мягких случайных прикосновений.       — Ты слишком долго молчишь, хён, — протянул Чонин обиженным голосом. — Неужели больше не любишь меня?       — Люблю, — тихо прошептал Хёнджин, утыкаясь лбом в плечо младшего. — Не хочу никуда уезжать.       — Ты же сам сегодня утром говорил мне, что всё будет хорошо, — удивлённо заметил младший, но, услышав тихий вдох, понимающе провёл рукой по голове Хвана. — Не переживай так сильно. Ты знаешь, мне это тоже не нравится… Ладно, может, я даже немного боюсь, — он чуть усмехнулся. — Но ты сам сказал, что главное верить.       — Я приеду в Пусан на ближайших каникулах. Упрошу родителей.       — Ты же в выпускном классе. Тебе надо к экзаменам готовиться.       — Фу, зануда.       Чонин звонко рассмеялся на фырканье старшего и обнял его крепче, прижимаясь щекой к тёмной макушке. Хёнджин мягко улыбнулся и, подняв голову, вновь прижался к губам младшего в чувственном поцелуе — ему просто смертельно важно было запомнить мягкость чужих губ, их вкус, чувство, когда он их целовал и когда они целовали его. Он старался запомнить и прикосновения рук Чонина, которые крепко держали его в объятиях, и голос младшего, и его смех, его взгляд и улыбку — всё, чего ему, возможно, будет не хватать потом, когда они разъедутся по своим городам. Чужие губы скользнули по линии его челюсти на шею, оставляя множество лёгких поцелуев на ней; горячее дыхание едва щекотало нежную кожу, и старший тихо хихикнул, пропуская сквозь собственные пальцы тёмные пряди волос младшего. Чонин едва прикусил тёплую кожу, и Хёнджин возмущённо фыркнул, получая в ответ сдавленный смешок.       Младший откинулся назад, утягивая за собой Хёнджина и позволяя ему положить голову на свою грудь; твёрдые прохладные камни неудобно упирались в спину и бока, но ни один из них двоих не обращал на это внимание. Хёнджин лежал, прижавшись щекой к мерно вздымающейся груди младшего, и слушал тихий стук чужого сердца; его взгляд блуждал по горизонту, где вдалеке темнела морская вода, в которой отражались звезды и луна.       Хёнджин чувствовал, что, даже когда этот момент закончится, он и дальше будет жить в нём.       — Нам пора идти, — тихо заметил Чонин, аккуратно поглаживая старшего по голове.       — Так скоро? — вздохнул Хёнджин, щуря глаза и не отрывая взгляда от морской глади.       — Иначе нас начнут искать.       Это было правдой — так долго находиться за территорией лагеря было опасно, особенно в последнюю ночь, когда вожатые периодически приходили к подросткам, чтобы проверить, чем те занимаются. Хёнджин надеялся, что их пропажу всё ещё не обнаружили, потому что объяснять вожатым, что они вдвоём делали у моря, не хотелось совсем.       Путь назад казался более длинным, чем когда они шли к морю — то ли из-за отсутствия предвкушения, то ли из-за того, что Хёнджин теперь всеми силами старался запомнить каждую секунду, которую они с Чонином провели вдвоём. Старший шёл следом за Яном, крепко держа его за руку, потому что тот назвал его слишком неуклюжим, — что было недалеко от правды, — и внимательно разглядывал тёмный затылок и чужую спину; теплота ладони слегка приободряла, но мысли Хёнджина всё ещё были полны ожидания скорой разлуки.       Они пролезли через забор, и, после того, как Хёнджин едва не упал в рядом стоящие кусты, запутавшись в собственных ногах, Чонин вновь взял его за руку, крепко сжимая ладонь старшего в своей. Он что-то ворчал под нос о неуклюжести Хвана, и Хёнджин довольно улыбался, глядя на их сцепленные руки — было так приятно осознавать, что младший, даже зная все его недостатки и несовершенства, всё равно любил его. Он не думал об этом раньше, но Чонин ведь казался ему идеальным с их самой первой встречи (и раньше он его ненавидел за эту идеальность), а он сам на его фоне — с кучей плохих черт, недостатков, загонов и глупостей; но младший как будто бы их не видел, а, может, видел, но они не были для него такими ужасными. Хёнджин чувствовал, что впервые за все его влюблённости ему не нужно притворяться перед объектом своих воздыханий тем, кем он на самом деле не являлся.       Они вышли к главным воротам и, проверив, не проснулся ли охранник, — но нет, он спал мёртвым сном, — направились к главной дороге: Чонин шёл впереди, утягивая за собой Хёнджина, который, откинув голову назад, рассматривал чистое небо, на котором сияли мириады звёзд.       — Ну наконец! — звонкий девичий голос заставил Хёнджина вздрогнуть и опустить голову. Перед ними стояла обеспокоенная Юна, которая возникла словно из неоткуда. — Мы с ребятами вас обыскались! Уже думали вожатым говорить, что потеряли вас, — старший облегчённо вздохнул, понимая, что об их исчезновении пока что было известно только их друзьям. — Где вы… были?       Взгляд девушки остановился в одной точке ниже их лиц, и Хёнджин лишь сейчас понял, что он всё ещё держит младшего за руку. Он тут же словно заледенел, чувствуя, как сердце вдруг остановилось, но руку не убрал — он не знал, насколько странным будет сейчас вырвать свою ладонь из ладони Чонина, и совершенно не понимал, что делать. Взгляд Юны скользнул чуть выше, но остановился ниже уровня глаз; по лицу девушки вдруг скользнуло какое-то осознание, а Хёнджин нервно дёрнул свободную руку к шее, прикасаясь ладонью к нежной коже, на которой наверняка остался след от укуса. Он не дышал и двигался только на уровне рефлексов; грудную клетку словно сжали тиски, не давая вдохнуть хотя бы немного воздуха; сердце остановилось и ухнуло куда-то вниз.       Юна наконец подняла взгляд и посмотрела ему прямо в глаза. Она поняла.       Всё пропало.