𝕴𝖓 𝖒𝖆𝖓𝖚𝖘 𝖙𝖚𝖆𝖘

Дьяволы этой битвы Пили на брудершафт. Были бы вы убиты, Вы б не смогли дышать. Если бы тронул меч вас, Или язык огня, Вы бы смотрели в вечность - А смотрите на меня.

***

      Чимин был совсем юным, но его мечты и желания отличались от того, чем грезили большинство его сверстников. Любовь для омеги была не химией мозга, а чистой физикой тела, без примесей и сантиментов. Секс для Чимина равнялся любви. Аккумулируя похоть в теле собственного сына, Пак-старший намеренно отравил его душу, чистую и свободную, но обожженную пламенем вожделения едва ли не с детства. Чимин не мечтал о красивых словах и духовном слиянии. Разговоры, касания, томное дыхание в полумраке… Чушь для наивных детей. Он знал, что за ним придет Огненный Бог, кровавый и безжалостный, сильнейший из сильных. И покориться ему, отдав свое тело и душу, было мечтой для избалованного любимого сына, настоящего принца семьи Пак.       Отец оплакивал свое дитя так искренне в преддверии Священного праздника, что впал в безумную агонию тоски задолго до того, как роковой день настал. Безутешный родитель накачивался наркотиками с утра пораньше и до поздней ночи пребывал в абсолютном тумане, без чувств и эмоций. Холодным стеклянным взглядом он взирал на сына и повторял одно и то же раз за разом: — Идущему в огне не страшен холод в сердце…       Чимин не понимал, отчего его отец так печалится. Ведь их расставание было предопределено изначально. Омега чувствовал тревогу и никак не мог ее унять. Ему казалось, что-то не правильно. Не так, как надо. Ведь нужно радоваться, а его отец грустит. Чимин не догадывался, что истинной жертвой предстоящего кровавого ритуала должен был стать не он – пустой сосуд для настоящего дара богам нижнего мира, которые питаются энергией боли. Разорванное в клочья сердце его отца, вырванное из груди убийством любимого ребенка – вот дар достойный Бога. Любовь, собственноручно уничтоженная и попранная ради глупой мести, власти в материальном мире, где всё ничто и пыль, – вот то, что принесется в жертву этой ночью и будет принято с великим удовольствием.       Чимин был в эйфории с самого утра. Он считал это восторгом предстоящей встречи с судьбой, радостью свершения предначертанного. Но по факту это была сильная концентрация наркотического коктейля в крови омеги. Во всю еду и напитки, что он употреблял в последние сутки, добавляли наркотики и стимуляторы, возбуждающие средства прямого воздействия на центральную нервную систему.       Ближе к полудню у омеги начались галлюцинации. Случайно проходя мимо зеркала, Чимин остановился, глядя в отражение. Ему показалось, что там, в глубине, за стеклом кто-то есть. Он подошел вплотную и пригляделся.       Из зазеркалья на него смотрел невысокий миловидный мальчик с темными волосами и светлой кожей. Его упругие щечки и слишком пухлые губы придавали лицу омеги немного детское, капризное выражение. Что бы он не делал: улыбался или хмурился – всё казалось милым и каким-то трогательно невинным. Чимин улыбнулся себе и коснулся пальцами стекла в отражении собственных губ. Очертил их медленными плавными движениями. — Я знаю, — прошептал он тихо, глядя в свои серебристые зеркальные глаза. — Это то, что тебе нравится больше всего. Ты ведь хочешь, чтобы я был именно таким? Не так ли?       Чимин стоял один в огромном зале Нижнего Города – церемониальной комнате для жертвоприношений в самом центре подземного лабиринта. Со стороны могло показаться, что парень разговаривает сам с собой или своим отражением в зеркале. Никто не увидел бы огромной тени, стоящей за его спиной. Нависающей над ним, словно птица с огромными черными крыльями, осеняющими невинно-развратное дитя.       Но Чимин видел и знал. За прозрачной гладью стекла он отчетливо различал черты того, с кем связан навечно узами смертельной любви и принадлежности. Того, кто стоял за спиной омеги и утвердительно кивал, отвечая ему…       Та тихая летняя ночь праздника Чунбок войдет в историю как резня в Итэвоне, жуткое побоище двух кланов. А по факту – уничтожение семьи Пак как таковой. Никто не посмеет вмешаться. Полиция проигнорирует многочисленные вызовы из Итэвона в ту ночь. Доблестные стражи порядка приедут на пепелище только к утру, в тот момент, когда в трущобах не останется никого, кого еще можно было бы спасти. Люди будут пытаться уйти из оцепленного района любыми путями. Самым верным многим покажется вариант броситься в реку и плыть на другой спасительный берег. Однако широкий полноводный Ханган с непредсказуемым течением не оставит шансов тем, кто плохо плавает или слаб физически. Трупы сотен утонувших той ночью еще долго будет прибивать к обоим берегам реки ниже по течению.       Узнав о том, что братья Чон выбрали своей мишенью клан Пак и самолично учиняют расправу над неугодными, никто не возразил и не удивился упорному молчанию власть имущих, поскольку каждый знал, кому в действительности принадлежит власть в городе и стране. Страх перед доминантами делал людей слепыми и глухими к мольбам тех, кому не посчастливилось впасть в немилость. Кто-то прямо говорил, что чистка Итэвона – дело благое. Сколько можно терпеть отбросы в столице, пусть даже и на окраине. Давно пора было выжечь тут всё и навести порядок. Ведь всем известно, что и на полях сражений, некогда заваленных трупами, вскоре вырастают тюльпаны из крови царей…       В отличие от тихих рабочих окраин, Итэвон никогда не спал. Дневная размеренная жизнь сменялась бурной ночной. Поэтому паника среди населения началась задолго до того, как вооруженные до зубов отряды наемников клана Чон прорвались к центральной площади в самом конце Итэвонского бульвара. Несколько десятилетий спустя здесь будет построен прекрасный хрустальный дворец Кима – огромная сверкающая башня, которую будет видно аж с самого моста. Сейчас же тут был обнесенный каменной стеной особняк и резиденция семьи Пак. На закрытой территории располагался главный вход в Нижний Город – серый бетонный провал в подземелье. По всему району было множество подобных, но меньшего размера и в основном для пешеходов. Широкий главный вход предполагал свободный въезд на авто. Даже грузовик мог легко проехать внутрь и исчезнуть в катакомбах под районом.       Войти и выйти из лабиринта можно было в разных точках Итэвона. Единственная проблема была в том, что точного плана подземки не знал практически никто. Заблудиться в Нижнем Городе и остаться там навечно в сырых казематах бесконечных переходов было легко и просто. Поэтому мало кто рисковал входить туда просто так. Все знали, что там происходит, и обходили стороной свободно стоящие открытыми спуски в подземелье.       В момент нападения немногие поняли, что происходит. Стрельба началась у моста, и канонада залпов не особо испугала местных, поскольку люди давно привыкли к разборкам на беспокойных ночных улицах. Однако вскоре стало ясно, что это не просто перестрелка мелких бандитов, не поделивших что-то меж собой, а настоящая бойня, целью которой было уничтожение всех, кто служил и был верен Пакам. А так уж вышло, что в Итэвоне это были почти все…       К полуночи в церемониальном зале было всё давно готово. Тут, внизу, еще никто не знал, что наверху Чоны уже купаются в крови, вырезая каждого, кто попадался им на пути. Они шли, чтобы убить Пака-старшего и трех его сыновей, чьи тела будут повешены на центральном пролете моста. Так каждый в городе ранним утром сможет увидеть, что очередные недовольные властью доминантов в столице позорно болтаются в петле.       В плену наркотического дурмана даже звуки и запахи казались далекими, нездешними, словно из другого мира. В огромном помещении, полностью отделанном черным мрамором, собралось столько народу, что воздух был спертым от дыхания и жара сотен тел. Все эти люди стояли на коленях на полу, единым гулом распевая молитвы Огненному Богу, чей негасимый свет согревал страждущих и поддерживал потерянных во мгле.       Чимин сидел на большом каменном постаменте в самом центре зала, на возвышении среди целого моря людей. От невыносимой духоты он задыхался. Всё его обнаженное, расписанное татуировками тело покрывалось испариной. Пот бриллиантами капель стекал по бледной розоватой коже, собираясь в изгибах и впадинках, плавно скользя вниз. Омега плохо соображал. У него началась течка еще днем, и к вечеру от невыносимого желания Чимин сходил с ума. Сливочно-мускусный аромат цветов жасмина разливался мутной густой сладостью по венам. Хотелось выть от томной, тянущей, тяжелой похоти, скопившейся внизу живота и давящей неимоверно. Чимин сел на колени и запрокинул голову, открыл рот в немом крике, словно пытаясь вдохнуть недостающего кислорода, которого не было. Повсюду был только влажный жаркий воздух страсти. Весь мир, казалось, был наполнен им, и ожидание тянулось бесконечно. Чимин заплакал. Выгибая спину, уперся ладонями в прохладный мрамор алтаря. Люди наблюдавшие, как изнывающий омега беззвучно стонет, одурманенный и безвольный, с радостью вопили, призывая того, кто должен унять эту тоску, утолить жажду, прекратить мучения, снять ломку сладострастного безумия.       Тяжелые железные двери в зал распахнулись. Народ расступался перед процессией, возглавляемой их отрешенным лидером. Пак-старший под нараставший мерный гул протяжных мантр медленно шел к центру зала. За ним шли два его старших сына и старшие жрецы культа. Они читали молитвы, вознося их к властителю пылающих душ, который вот-вот явится сам, чтобы забрать то, что ему принадлежит…

***

      На площади был ад. Хосок, весь взмыленный и нервный, в забрызганном кровью костюме, хрипло смеялся над братом. — Прости, малыш, я случайно, — Хосок разглядывал Чонгука, которого основательно окатило кровью. Словно грузовик проехал мимо и облил его.       Пару секунд назад Чон-старший вскрыл горло одному из охранников резиденции Пака, и Чонгук в этот момент неудачно оказался совсем рядом.       Чонгук сплюнул и усмехнулся. Вот дерьмо. Запах крови и пороха его не смущал. Хуже то, что засыхая, кровь становилась противно липкой. Альфа скинул пиджак и вытер лицо. Тряхнул волосами. Тяжелые алые капли разлетались во все стороны. — Сколько раз говорил, не стой слишком близко. Я ведь мог задеть тебя, — фыркнул Хосок, глядя, как Чонгук расстегивает ворот тонкой белой рубашки, испачканной кровью. Хорошо, что основная масса попала на пиджак.       Чонгук только пожал плечами. Ему было всё равно. Он убивал и не боялся испачкаться. Это просто смешно. Вскрывая кому-то горло или выпуская кишки, глупо думать, будто останешься чистеньким изнутри и снаружи. Кровь, дерьмо и слезы – разве это повод для беспокойства?       Пока Чон-младший приводил себя в порядок, наемники взрывали ворота главного входа в подземелье. С оглушительным грохотом ворота рухнули вместе с куском стены, взметая столбы пыли. Взрыв прогремел совсем рядом. Хосок поморщился, а Чонгук и ухом не повел.       Из темноты, словно призрак, невозмутимый и бесстрастный, возник господин Чхве. Костюм личного охранника братьев был на удивление чист и практически безупречен. Как альфа умудрялся не вступать в ближний бой в таком замесе, когда даже Чоны были с головы до ног в крови? Чхве Чонхо был лучшим стрелком с двух стволов на всём юге. В македонке ему не было равных, и приблизиться к нему не мог никто. — Всё готово, господин Чон, — прохрипел охранник. — Можем входить.       Хосок кивнул. Оба альфы молча развернулись и пошли в сторону зияющего провала в подземелье. Чонгук перезарядил глок. Странное чувство зарождалось в груди, когда он смотрел, как медленно оседает пыль после взрыва, обнажая изломанные торчащие кирпичи разрушенной стены. Чонгук мог поклясться, что слышит голос из глубины. Он медленно двинулся следом за братом. Чем ближе альфа подходил ко входу в подземку, тем явственней звучал зов в его голове. Словно кто-то умолял. Тихо всхлипывал и стонал.       Вокруг бежали люди, доносилась стрельба, крики. Кто-то умирал и убивал, но Чонгук слышал только этот голос. Такой юный и чистый. Сладкий… Той страшной ночью Чон Чонгук впервые подумал о любви. Странно. Ведь где еще думать об этом прекрасном чувстве, как ни в разгар жестокой битвы…       В темноте альфы прекрасно ориентировались. Тоннель огромной извилистой змеей вел вниз с сильным уклоном. Разведгруппа шла впереди. Чоны, прикрываемые личной охраной во главе с господином Чхве, следом. — Тут никого нет, — хмыкнул Чонгук.       В тишине его голос заставил других вздрогнуть. Все знали о том, что творится в подземельях Итэвона. И даже не будучи суеверным, каждый немного опасался сумасшедших огнепоклонников. Мало ли что выкинут эти сектанты. Может тут внизу всё заминировано и при вторжении весь район взлетит на воздух. Такое вполне могло прийти в голову безумному Паку, отправляющему смертников расчленять собак в дом врага. — Они внизу, в главном зале, — раздался хриплый голос Чхве Чонхо. — Тепловизоры их засекли. Там полно народу. Хватит на всех. Последнюю фразу он произнес с ухмылкой. И это было слышно в напряженной тишине пустого тоннеля. — Всех убить, — коротко произнес Хосок. — Но Пак и трое его сыновей нужны мне живыми. Я лично их повешу на мосту сегодня ночью. — Сектантские ублюдки, — рассмеялся Чонгук.       Из глубины повеяло жаром. Теплым алым отблеском живого огня. Спускаясь всё ниже, Чон-младший чувствовал дыхание Ада. Но не испытывал страха. Совсем другие чувства теснились в широкой груди доминанта…

***

      Чонгук не особо запомнил тот момент, когда они ворвались в главный зал, заполненный безоружными полуголыми людьми. Почти все они стояли на коленях и молились, в наркотическом угаре не замечая ничего вокруг. Чонгук увидел, как господин Чхве открыл огонь сразу, не успев ступить и шагу, а после, не прерываясь, пока не разрядил всю обойму обоих стволов, альфа медленно шел вперед, расчищая дорогу для своих хозяев.       Войдя в зал, Чонгук наблюдал, как в замедленной съемке, агонию убийства. Истребления, бессмысленного в своей жестокости. Собравшиеся не оказывали сопротивления. Они были абсолютно невменяемы, пьяны от наркотиков и коллективного ритуального экстаза. Наемники клана Чон расстреливали всех одного за другим. Но людей было так много, что в один момент у Чонгука мелькнула мысль, что им элементарно не хватит патронов положить всех в этом душном замкнутом пространстве. Лишь спустя некоторое время началось более-менее осознанное движение. Люди впадали в панику и отползали от надвигающейся смертоносной угрозы, пытались кричать, просить, но все звуки сливались в бессвязный вой или плач, дикий, животный, страшный.       Пока остальные методично расправлялись с толпой ошалелых сектантов, Чонгук рассмотрел огромный черный постамент в центре этого жуткого места. Там творилось что-то странное и альфа внезапно ощутил сильное желание узнать, что конкретно.       Вокруг ужасно воняло потом и кровью, порохом, сталью, дымом. Чонгук же втягивал носом воздух, ощущая явное сильное, безумное притяжение, пылающий аромат жасминовой нежности. Среди захлебывающейся кровью горячки смертельного боя расцветал сладкий запах жизни. Ни один альфа не сможет спутать это с чем-либо другим, а доминант – особенно. Чонгук уловил бы даже едва различимый след феромонов рецессива. Обычного течного омегу он мог осязать на уровне инстинкта. Буквально почувствовать кожей. В считанные секунды альфа вычленил из общей массы людей небольшую группу собравшихся у постамента альф, за чьими спинами невозможно было различить того, кто лежит перед ними, распластанный на черном мраморе, глядя мутными глазами в потолок, умоляя о смерти и вожделея ее. Но Чонгук, даже не видя этого человека, знал, что он там есть. И что его аромат сигнализирует о том, что его тело умоляет о свободе, даровать которую может лишь тот, кто в силах разорвать путы, связывающие невинностью горящее похотью нутро. Чонгук усмехнулся и сорвался с места, бросился бежать, на ходу выхватывая пистолет. Те, кто до этого не сопротивлялся, просто ложась под пули, стали внезапно бросаться на доминанта в припадке дикой ярости. Чонгук вычислил цель и словно по щелчку активировал живых мертвецов, обманчиво инертных, но звереющих одномоментно при попытке вторгнуться в их мертвый подлунный мир. — Чонгук!!! — Хосок заорал ему вслед, но напрасно.       Младший уже бежал, отстреливаясь и перезаряжая, и вновь разряжая обойму в толпу, пытающуюся преградить ему путь. В мгновение ока Чонгук скрылся среди фанатиков, и брат потерял его из вида. — За ним!!! — рявкнул Хосок, обращаясь к Чхве Чонхо.       Охранник тут же кинулся в толпу за своим хозяином, как верная собака. Хосок, чертыхаясь, принялся палить без разбора во всех вокруг. От злости он был готов идти по головам. Людей было слишком много. Добраться до центра будет непросто. Понадобится время. А его не было. Кровавый кошмар поглотил всех в церемониальном зале. Стрельба и вопли умирающих затмевали всё. Хосок упорно шел вперед по трупам, как всегда следуя за братом.       Чонгук клал одним выстрелом в голову любого, кто вставал у него на пути. Люди, как подкошенные, падали под ноги альфе, и тот, осклабившись, в запале ярости прыгал на тела, ловко перемахивая через препятствия, которым уже было всё равно. Они бездыханные валялись под ногами, еще секунду назад наивно полагая, что смогут остановить доминанта. Обычные люди – альфы и омеги не больше, чем букашки для сильнейшего из сильных. Того, кто заведомо быстрее, лучше, хитрее. Чон очень быстро достиг цели. Он разрядил четыре обоймы. Его снова забрызгало чужой кровью. Чьи-то цепкие руки, пытаясь схватить альфу, разорвали на нем рубашку. Но ничего более сделать ему не смогли. Комариные укусы, досадные помехи, только распаляющие азарт в сердце. Вот и всё, что давало сопротивление такому как Чон Чонгук. Его отряд остался далеко позади. А сам он почти достиг жертвенного алтаря, на котором шел и уже подходил к концу ритуал, призванный лишить любви и силы его и брата. Чонгук об этом не знал. Он видел лишь, как тринадцать человек, стоящих по кругу у алтаря, вскидывали руки к небу, читая последнюю молитву-избавление, проклятье роду Чонов, которое будет куплено кровью и смертью, разорванным сердцем и чистой душой.       Чем ближе Чонгук был к постаменту, тем отчетливее он видел, что происходит. Сказать, что альфа был удивлен – это ничего не сказать.       Десять жрецов стояли, беспрестанно завывая старинные тексты, в едином гласе сливаясь монотонным воем. А трое альф, в которых Чонгук узнал старшего Пака и двух из его сыновей, разложив на алтаре перед собой абсолютно голого мальчика-омегу, собирались зарезать его весьма нетривиальным способом. Альфы держали омегу за руки и за ноги с двух сторон, распяв его в максимально непристойной позе, полностью раскрыв для вторжения. Казалось, парня собирались изнасиловать, но это было не совсем так. В руке у Пака-старшего, застывшего между раздвинутых ног омеги, был огромный кривой серповидный нож. Орудие любви Огненного Бога, которым он собирался лишить девственности собственного сына и одновременно убить таким зверским способом. Когда Чонгук понял, что эти больные ублюдки делают, ему сорвало резьбу, и он уже не помнил, как буквально летел к алтарю, стреляя в головы, ведя отсчет на вдох-выдох. Первым он убил старшего Пака. Пуля попала в глаз мужчины и прошла навылет, раздробив череп. Пак уже занес нож, но не успел его опустить. Всё закончилось за тринадцать секунд. Ровно столько понадобилось доминанту, чтобы положить всех, кто стоял у черного мраморного возвышения.       Тринадцать секунд, тринадцать пуль и тринадцать шагов. Чертова дюжина, несчастливое число, которое всегда было числом удачи Чимина, его днем рождения, его картой смерти и трансформации. Его счастливой сатанинской меткой, которую позже он набьет на своем теле среди других своих татуировок.       Достигнув подножья мраморного алтаря, Чонгук сразу понял, что его больше не преследуют. Он вошел в священный круг, куда адепты секты входить не могли. Альфа этого не знал, поэтому был удивлен тому, что кидавшиеся на него безоружные полуголые безумцы замерли у запретной черты и с ужасом смотрят на трупы своих лидеров, жестоко расстрелянных в считанные секунды. На ступенях, истекая кровью, валялись все тринадцать главных жрецов и организаторов кровавой общины. Чонгук спокойно переступал через них, даже не глядя. Он слышал, словно в отдалении, как, осознав случившееся, множество людей вокруг завыли, впадая в истерику. Толпа буквально забилась в едином порыве. Люди стали падать на пол в бессилии горя. Кто-то бился головой о черный мрамор пола, кто-то рвал на себе волосы, и почти все истошно орали, протягивая руки к алтарю. Но никто, ни один из них не посмел пересечь черту и подняться на ступени. Одинокая фигура Чонгука в самом центре зала, на возвышении, казалась воплощением сошедшего к смертным бога, кровавого и всесильного. Таким его увидел Чимин в тот момент, когда их взгляды встретились. И таким омега его запомнил. Пройдет много лет. Чимин переосмыслит всё свое детство и юность. Будет понимать, что тогда он был в течке и накачанный наркотой под завязку. Но видение священнодействия, предопределенного и неизбежного, никуда не денется. Останется мертвым грузом в памяти. Зацементируется навсегда. Всё, что будет между ним и Чонгуком, омега до самого конца будет считать судьбой.       В мутном мареве красноватых отблесков огня Чимин увидел и почувствовал взгляд, который знал. Таким знакомым и родным было это ощущение, что хотелось плакать. От счастья. От освобождения. Еще секунду назад всё его тело было в напряжении. Ему было больно и страшно, но он до последнего звал того, кого ждал все последние годы. Своего Огненного Бога. Свою судьбу. Того, кому он должен отдать свою жизнь, свое тело, свою любовь.       Чимин понял, что его никто не держит, и медленно повернул голову в сторону. Куда-то исчезли все люди. В измененном состоянии омега решил, что попал в другой мир. Перешел в отражение, иную реальность, где нет никого. Только Он…       Из алой бездны Ада на него смотрел альфа, чьи черные глаза были наполнены мазутной вязкой темнотой, такой узнаваемой, такой прекрасной. Чимин протянул руку, желая коснуться своего зыбкого видения, убедиться в том, что это не сон. Омега познавал мир чувственным опытом телесного контакта и не желал довольствоваться пустыми мыслеформами. Альфа, что шел к нему, поднимаясь по лестнице к алтарю, не был обычным. Доминантные альфы другие. Их не спутаешь ни с кем, разве только с Богом.       Чонгук прекрасно понимал, что с ним происходит. И в принципе не видел препятствий для осуществления собственных желаний. В голове был абсолютный вакуум, туман вожделения, овладевающий любым, даже самым сильным альфой в тот момент, когда рядом омега в горячке. У мальчика течка. Это чувствуется на расстоянии. Вблизи это восхитительно. Сладкое чувство тяжести в паху и влажные ладони. Как у подростка. Чонгук усмехнулся своим мыслям. Он давно созрел, но всё еще был очень молод. Порывы юности свежи, а инстинкты слишком сильные.       Омега лежал на холодном черном мраморе и смотрел на альфу так, будто знал его. Чонгук впервые видел этого парня. Он даже не понял, что это младший сын убитого им только что Пака-старшего. Ему и в голову бы не пришло, что отец собирался так жестоко и извращенно убить свое дитя.       Обнаженное тело парня было сплошь исписано красивым готическим шрифтом. Чон знал латынь и понял по нескольким фразам, что это строчки из Евангелия. Омегу покрыли бесконечной вязью букв и слов как живую книгу. В голове альфы на миг мелькнуло сожаление о том, что он не может видеть чистой бледной кожи юноши. Тот был ослепительно молод, красив как кукла и горяч, словно демон. Его полные губы двигались в бессвязной мольбе. Он протягивал к альфе руки, звал его, глядя влажным взглядом стальных глаз. Глаза этого омеги отливали серебром, светло-серые, почти прозрачные, они смотрели томно и тяжело. В расширенных зрачках плескалась похоть, такая открытая, что это казалось даже более непристойным, чем его поза на спине, с широко раздвинутыми ногами, согнутыми в коленях. Омега напоминал того, кто только что прервал соитие и жаждет продолжения. Он был раскрыт и соблазнительно доступен. В немом ожидании он изнывал, прожигая альфу взглядом.       Чонгук не имел привычки трахать всех подряд. Хотя случайного секса в его жизни было достаточно. Красивые омеги вешались на него с юности. Он не испытывал нужды или сексуального голода. Да и сейчас, на глазах у толпы безумных сектантов и собственных людей не место и не время для подобного. Но Чон четко сознавал, что ему плевать. Место, время, люди – это всё неважно. Жасминовый чистый дурман ударил в голову и всё рассказал альфе об этом омеге. Парень невинный, это ясно по тому, что его моноаромат не имеет примесей. После первого контакта, особенно если при этом омегу метят, его запах разбавляется, становится другим. Сложным, изысканным, но с примесью. Тот альфа, кто возьмет омегу первым или пометит его, навсегда изменит его запах. И это будет понятно всем вокруг. Признак принадлежности. Сорванные цветы всегда горчат… Омега, лежащий на жертвенном алтаре, не знал прикосновения альфы, но при этом сгорал от желания. Это показалось Чонгуку странным. Неправильным и даже извращенным. Невинность и порок. Как смогла природа слить это воедино?       Альфа остановился у края, уперся бедром в холодный черный мрамор. В груди гулко стучало сердце, отдаваясь в висках. Может, стоило подумать, не заглядывать в бездну. Но было уже поздно. Чонгук взял омегу за руку. Физически не смог контролировать себя. Парень тянулся к альфе, и Чонгук на автомате протянул ему руку в ответ. Их пальцы сплелись.       С этого момента остановка была невозможна. Чимин выгнул спину, упираясь бедрами в гладкую поверхность алтаря, раздвигая ноги максимально, словно желая вывернуться наизнанку. От этого зрелища у альфы вскипела кровь. Одного запаха было достаточно для возбуждения. Но вид, движения, мольба в глазах не оставляли ни шанса.       Чонгук дернул парня на себя, заставляя сесть на краю. Чимин охнул от неожиданности. Мир вокруг кружился, а в голове билась только одна мысль: — Ты пришел за мной? — прошептал Чимин. Он прильнул к Чонгуку всем телом. Обнял его талию ногами. Обвил руками шею. Повис на нем так легко, непринужденно, будто они были любовниками всегда, а не увидели друг друга впервые.       Чонгук разглядывал по-детски наивное лицо омеги, искаженное чистым вожделением. Это сочетание целомудрия и разврата щекотало нервы, заводило с пол-оборота. Чимин приоткрыл губы, облизал верхнюю, оставляя блестящий влажный след слюны на мягкой розовой поверхности. Маленький соблазнитель. Глупыш. Чонгук ничего не ответил. Он подхватил омегу под ягодицы и резко подбросил, перемещая его легкое тело чуть выше талии для удобства. Омегам в течку можно вставлять без подготовки. Они готовы и жаждут.       Не было ни малейшей причины церемонится с этим голым парнем, под кайфом раздвигающим ноги перед незнакомцем. Чонгук это понимал. Но всё равно не смог быть грубым. Он поцеловал омегу глубоко, долго, страстно и нежно. Требовательно, но терпеливо. Чимин целоваться не умел. Он лишь расслабился, позволяя альфе хозяйничать у себя во рту. Его мягкие пухлые губы были такими сладкими. Хотелось терзать их до красноты, до синяков и гематом. Чонгуку сразу показалось, что парень слишком податлив, проявляет столь явную покорность, граничащую с мазохизмом. Этот омега был горяч не столько потому, что был юн и красив. Но потому, что вседозволенностью дышало всё его существо. Каждое движение выдавало в нем желание угодить, быть использованным, отдаться в прямом смысле слова. Целиком. До самого дна. Чонгук это мигом уловил. И оценил по достоинству. Омеги – вздорные, капризные существа. Их красота и мягкость – магнит для альф. Их слабость – наркотик. Но насытиться ею очень сложно. Всегда есть предел, установленный другим человеком. Омеги – живые люди. Личности со своими характерами и запросами. С границами, мать их ети. Чимин, сломанный и безумный, ничего такого не имел. Все его барьеры были уничтожены воспитанием. Выросший в секте, он как губка впитал извращенные установки жертвы, которые так усиленно внушал ему свихнувшийся папаша. Только найдя своего Бога, Чимин обрел цель. Служение, любовь, пользу. Чонгук ощущал это нутром. То, что мальчик безволен. Универсальное существо для использования. Ничего не запретит, не возразит, не воспротивится. Умрет и убьет, если Чонгук того захочет. От одной только мысли об этом Чонгук озверел. Он целовал парня всё жестче, перекрывая ему дыхание, сдавливал в железной хватке, заставляя стонать в голос, дрожать от боли и удушья. Чимин при этом только сильнее цеплялся за альфу и не оказывал никакого сопротивления. Наоборот. Старался приноровиться. Терпел, расслабленно подчиняясь полностью.       Чонгук сжимал мягкие ягодицы омеги, мял их, одновременно ощупывая мокрую от смазки промежность. Он легко вставил внутрь сразу два пальца, и Чимин даже не сжался. Протест отсутствовал на инстинктивном уровне. — Хороший мальчик, — задыхаясь прохрипел Чонгук, кусая губы омеги, который уже плакал от желания. От боли. От слабости.       Дальше сдерживаться не было смысла. Чимин хотел. Чонгук уже чувствовал боль от давления внизу живота. Его член упирался в ширинку, ткань неприятно сдавливала всё между ног.       Он толкнул омегу назад на алтарь. Чимин лег на спину, запрокинул голову, выгнулся, приподнимаясь до уровня талии альфы. Его бедра не касались холодного камня, а были на весу. Чонгук усмехнулся, наблюдая это. Так развратно. Так красиво. Этот мальчик – невинное дитя, но ведет себя как шлюха.       Альфа расстегнул брюки, освобождая, наконец, напряженную, изнывающую плоть. Он прихватил Чимина за бедра посильнее. Гибкое тело омеги подчинялось малейшему прикосновению. Как кукла, которую можно крутить как вздумается. Чонгук никогда не замечал за собой склонности к полному контролю над партнером. До тех самых пор, пока не вставил этому мальчику-сектанту, готовому на всё.       Чимин не ощущал боли от вторжения, хотя это и было для него впервые, а Чонгук сразу стал входить глубоко и быстро, трахая податливое тело омеги. Даже в наркотическом бреду Чимин, как мог, старался запомнить свои ощущения. То, что с ним происходило, казалось ему жизненно важным. Необходимым как воздух. Прекрасным…       Они просто занимались сексом без прелюдий и даже не будучи знакомы. Чонгук не знал, кого он имеет на алтаре церемониального зала. Чимин не имел понятия, что богоподобный альфа – представитель достаточно редкого вида, но всё же человек. Убийца всей его семьи, который, по сути, должен бы убить и его самого. Со стороны это выглядело дико. Животное совокупление на глазах у всех, своих и чужих, живых и мертвых.       Но для Чимина это было судьбоносным поворотом. Точкой отсчета новой жизни. Любви, которую он отдавал сейчас тому, кто должен был явиться и стать смыслом существования. От эмоций омегу разрывало. Он горел изнутри и снаружи. Его течка была на пике, аромат бесконтрольно расходился волнами от разгоряченного похотью тела. Член альфы скользил внутри легко от обилия смазки, раздвигая чувствительные стеночки, заполняя до самого конца. Всё, чего Чимин сейчас хотел – это плакать от счастья, захлебываясь удовольствием. Отпустить себя и выпустить то, что накопилось и так сильно рвалось из него.       Чонгук не впервые видел течного омегу на грани экстаза. Полностью отключенного от реальности. В этом не было особой новизны. Но отчего-то именно этот парень заставлял альфу так внимательно наблюдать. Ловить каждый вздох, каждый стон. Считывать и управлять им. Чимин был уже почти готов. При каждом толчке у него текла смазка. Достаточно было сжать его небольшой упругий член и всё. Мальчик кончил бы сразу. Чонгук слегка подбросил бедра Чимина на весу, совсем чуть-чуть меняя угол проникновения. Ударяя в простату и надавливая, быть может, даже слишком сильно. Омега, как послушный ребенок, тут же оправдал все ожидания своего господина. Забился в оргазме, выгибая спину, упираясь лопатками в поверхность постамента. Его красивый накачанный живот пачкало бледной блестящей спермой, и Чонгук смотрел на это, кусая губы. Так ему хотелось сохранить эту картинку в голове. Словно режиссер, доводящий до совершенства каждый кадр, он впитывал зрелище, пропускал через себя и наслаждался собственным творением. Таким полным и всеобъемлющим бывает удовольствие творца. С Чимином Чон всегда будет его ощущать. Поскольку с этим омегой он будет Богом.       Сквозь пот, заливающий глаза, Чонгук пробегал глазами строчки готического шрифта на животе Чимина чуть выше пупка:       𝕼𝖚𝖎𝖘 𝖆𝖈𝖈𝖚𝖘𝖆𝖇𝖎𝖙 𝖆𝖉𝖛𝖊𝖗𝖘𝖚𝖘 𝖊𝖑𝖊𝖈𝖙𝖔𝖘 𝕯𝖊𝖎? 𝕯𝖊𝖚𝖘, 𝖖𝖚𝖎 𝖎𝖚𝖘𝖙𝖎𝖋𝖎𝖈𝖆𝖙?

***

      Хосок ожидал увидеть многое, но только не это. Добравшись до центра огромного зала, сквозь беснующуюся толпу расчистив себе дорогу, убивая всех без разбору, альфа остановился у подножия лестницы алтаря. — Охуенно, — тяжело выдохнул Хосок.       Вокруг лестницы валялись трупы всей отмороженной семейки Пака во главе с самим лидером клана. Показательное повешение стало неактуальным. Чонгук просто всех перестрелял, даже несмотря на то, что старший предупредил, чтобы Паков брали живыми. Но это не самое интересное. Сам Чон-младший без малейшего стеснения сношал последнего оставшегося в живых сына их врага прямо на алтаре, не отходя от кассы. Место и время для секса было им выбрано явно под влиянием феромонов. Хосок задыхался от сладкого аромата течного омеги и уже сам ощущал, что у него тянет низ живота.       Чонгук был весь в крови, от рубашки на нем осталось одно название. Ткань была разодрана, обнажая торс почти полностью. Омега, которому Чон вставлял, упиваясь процессом и не обращая внимания ни на что другое, вообще по какому-то странному стечению обстоятельств был абсолютно голым и, похоже, не возражал против насилия. Парень обнимал альфу ногами и стонал как заведенный. Он обкончал себе весь живот и даже не собирался останавливаться.       Чонгук заметил брата и слабо улыбнулся ему. На перекошенном от подступаюшего оргазма лице альфы эта улыбка больше напоминала гримасу боли. Красивые черные глаза Чонгука заволокло мутной дымкой. Он рвано выдыхал, хрипел, накачивая омегу грубыми толчками. Похоже, дело явно близится к финалу.       Хосок поднялся на постамент. Мешать брату не хотелось, но тут и без него было до хрена зрителей.       Омега, так сладко стонавший под Чонгуком, был Хосоку знаком. Он видел его только в детстве, да и то один раз, но всё же сразу узнал. Пак Чимин, младший сын и принц клана. Его покрытое татуировками тело извивалось на гладкой блестящей поверхности алтаря. — Чонгук, ты охренел? Какого дьявола ты трахаешь этого сектанта? — Хосок устало перезаряжал обойму. Вокруг уже мало кто оставался в живых. От стонов умирающих закладывало уши. Но произойти могло всё, что угодно. — Расслабься. Мальчик под кайфом хочет секса. Что тут такого? — кончив глубоко внутри тела омеги, Чонгук понемногу приходил в себя. Но не вынимал, продолжая медленно двигаться. — Это повод ебать каждого конченого нарка в этой дыре? — хмыкнул Хосок. — А он ничего. Сладкий… Ты хоть знаешь, кто это? — Нет, — равнодушно произнес Чонгук. Он коснулся ладонью шеи омеги, погладил большим пальцем кадык, слегка придушил, наблюдая, как парень открывает рот, пытаясь вдохнуть. — Мне похуй.       Чимин задыхался, но не прекращал обнимать альфу ногами. Он словно боялся, что Чонгук оставит его, отодвинется и уйдет. Хосок смотрел в недоумении. Он сперва решил, что это изнасилование, но выглядело так, будто омега не хотел отпускать его брата. Чимин цеплялся за альфу, искал его, протягивал руки. Чонгук улыбнулся. Он взял парня за руку. Их пальцы сплелись намертво.       Тогда Чонгук этого не понимал, но так будет всегда. Чимин всегда будет с ним как в первый раз. Влюбленным. И безумным.

***

Городской округ Тэгу. Начало августа.

— Идем к реке, — Тэхён обхватил Юнги сзади за талию и не давал альфе развернуться. Дразнил, целуя в шею сзади и обжигая дыханием ухо. — Я хочу искупаться. На улице жуткая жара.       Юнги передернуло от ощущений. Тэхён заигрывал с ним не переставая. Провоцировал на каждом шагу. Все последние недели их дикие игры становились с каждым днем всё горячее. Почти на грани фола. Они кидались друг на друга при малейшем удобном случае. — Прими ванну, зачем идти к реке? Хочешь купаться как плебей? — Юнги расслабился, делая вид, что не собирается поворачиваться и хватать омегу. Тэхён прижался к спине Юнги, положил голову ему на плечо. — Мне опостылело сидеть дома. Я хочу на реку. Разве это так сложно? Идем, пока дедушка в городе. Мы вернемся до его приезда. Ничего не случится.       Омега задумчиво растягивал слова. Его мягкие губы почти касались уха альфы. Юнги пьянел. В буквальном смысле терял способность соображать трезво. Тэхён одним своим присутствием и близостью сводил с ума. — Случиться может всякое, — тихо произнес Юнги.       Он резко развернулся, оказываясь лицом к лицу с оторопевшим омегой. На секунду потеряв бдительность, Тэхён был схвачен в объятия и прижат к груди альфы. Юнги не дал ему опомниться и начал хаотично целовать лицо и шею омеги, пытаясь поймать его губы, вовлечь в глубокий поцелуй, подчинить себе.       Тэхён смеялся и притворно дергался. От наглых ласк альфы, от его горячих рук не было спасения. Но омега его и не искал. Ему нравилось, когда Юнги нападал внезапно и тискал своего прекрасного противника, словно ребенка. — Вдруг тебя кто-то увидит? — Юнги оторвал омегу от пола и потащил к дивану. Тэхён охнул, потеряв равновесие, и обхватил альфу за шею. — Увидит, возжелает и похитит? Что тогда ты будешь делать? Ммм? — Оказывать сопротивление? — Тэхён смеялся, но в его груди уже разгорался пожар. Он пытался это скрыть, но, увы, не мог. Юнги знал его так хорошо, так близко, что тайн между ними не было, и все их чувства были обнажены друг перед другом.       Юнги повалил Тэхёна на диван. Тот попытался выкрутиться, встать, но ничего не вышло. Они молча боролись, задыхаясь от возбуждения. Каждый хотел быть сверху, но природа всё давно определила за них. Альфа уложил омегу на лопатки, прижал ему руки, уперся коленом между ног, недвусмысленно надавливая на пах. — Ты не сможешь справиться с альфой, — прошептал Юнги. — Даже с самым слабым. И не понимаешь, на что способен альфа ради такого, как ты.       Тэхён смотрел, затаив дыхание, как бархатные глаза его друга становятся влажными от страсти. Юнги затапливало черной вязкой жижей вожделения. Его тело становилось странно тяжелым, а хватка железной. Он придавил омегу к дивану, не давая возможности двигаться, склонялся к нему для поцелуя, не отрываясь глядя в глаза, не принимая возражений… Тэхён испугался того, насколько сильно ему это нравилось. Как всё внутри него трепетало, когда Юнги становился таким.       Они поцеловались, всё еще переполненные нежностью, но уже опаленные страстью. Тэхён ощущал, как тесно в груди от чувств, как кровь стучит в висках, а тело становится чувствительным, слабым… — Я схожу с ума, — горячо шептал Юнги. — Скажи, что ты мой и будешь моим всегда. Я умираю от любви, равно как и от ревности. — Ревности? К кому? — Тэхён усмехнулся. Его губы дрожали. В бездонных зеленых глазах мерцали слезы. — Я твой, Юнги-я. Ничто уже не способно это изменить. Ты боишься, что я выйду за ворота и пропаду? Какая глупость. Ведь мое сердце принадлежит только тебе. Тебе одному.       Их жаркие признания тонули в мокрых ласках. Они целовались запоем, уходя на глубину, задерживая дыхание, чтобы потом резко вынырнуть, набрать воздуха и вновь погрузиться в пучину. Слова, поцелуи, объятия. Всего этого уже становилось недостаточно. Юнги целовал Тэхёна в шею, спускаясь к ключицам. Расстегивал ворот рубашки почти до груди. Ему хотелось наставить отметок, следов своей страсти на нежно-медовой коже омеги. Чтобы об этом знали лишь они двое. Чтобы, оставаясь в своей огромной постели один, Тэхён чувствовал, как горят поцелуи альфы на своем теле, даже когда они не вместе. — Я могу? — Юнги заглядывал Тэхёну в глаза, спрашивая разрешения. Его пальцы расстегивали мелкие пуговицы на шелковой рубашке омеги. — Я бы хотел отказать тебе, — томно выдохнул Тэхён. — И чтобы ты не послушал меня…       В пылающий костер можно подбросить дров, но Тэхён, без всякого сомнения, поливал огонь бензином. Юнги вспыхивал даже от взгляда. Ему с огромным трудом удавалось стойко сносить провокации омеги. В последнее время альфа уже почти не держал себя в руках. Всё было напрасно. Кончилась всякая выдержка. Пламя полыхало бесконтрольно, грозя сжечь без остатка их обоих.       Последнюю пуговку Юнги едва не вырвал. Его пальцы дрожали, а маленькая блестящая бусинка никак не поддавалась. Ему хотелось содрать с Тэхёна одежду. Всю целиком. Сжимать в своих объятиях полностью голого парня, касаться повсюду, без ограничений. Даже от вида обнаженной груди омеги Юнги вело, словно пьяного. Он подался к Тэхёну, словно шагнул в головокружительную бездну. Прильнул к нему. Стал покрывать поцелуями тело омеги везде, где было позволено. Грудь, соски, живот. Тэхён обнимал его, запускал тонкие пальцы в волосы альфы, направлял его и прижимал к себе. — Сильнее, — Тэхён выгибал спину в нетерпении. Подставлялся под ласки, требуя большего. Ему безумно хотелось, чтобы Юнги искусал его всего. Хотелось метку. И перейти уже, наконец, к полноценному сексу.       Кожа омеги источала дивный чистый аромат вишневых цветов. Юнги, закрыв глаза, тонул в нем. Его поцелуи становились жадными и долгими. Болезненно сильными. Он не замечал, как Тэхён кусает губы от слишком резких ощущений. И очнулся только тогда, когда омега вздрогнул и застонал. Юнги увлекся и прикусил сосок омеги так, что вокруг ореолы остались следы зубов. — Прости, — Юнги хотел было отодвинуться, но Тэхён вцепился ему в волосы. — Еще, — шептал он тихо. — Не останавливайся.       В тот жаркий августовский день они так и не пошли к реке. Пока не вернулся дед Сонг, его внуки проводили время в объятиях друг друга, разделяя свои чистые, первые и единственные чувства, которые останутся с ними на всю жизнь.

***

      Размеренная тихая жизнь в Тэгу шла своим чередом. Сокджин почти каждый день посещал дом на холме, работая без устали над портретом Тэхёна. Художник сделал множество набросков. Трудился иногда до поздней ночи и засыпал на тахте в зале, отведенном под студию. В доме Сонга Джина уже спокойно принимали как своего. Омега честно выполнял условия сделки. Тайна уединенного дома, ничем не примечательного снаружи, оставалась нерушимой. Ничто не предвещало беды, и казалось, то долгое жаркое лето будет вечным. Но августовская жара всегда лишь последний отблеск, закат перед тоскливым плачем сентября, предвещающим жестокие ветра зимы. Ушедший с головой в работу Сокджин почти забыл о личной жизни. Редкие встречи с Намджуном практически совсем сошли на нет. Они виделись мельком, и то лишь поздним вечером, когда омега возвращался в свою квартирку в городе. Альфа с трудом мирился с тем, что омега почти не имеет свободного времени. Однако заявлять об этом напрямую Намджун не решался. На Джина у него не было никаких прав. Они ведь даже не встречались официально. Лишь симпатизировали друг другу. Омега дал добро, альфа проявлял инициативу. На этом их взаимодействие застопорилось. Намджун всячески пытался помогать Сокджину. Постоянно наведывался как бы невзначай, ловил его по дороге и подвозил, звонил вечерами, чтобы привезти продукты, если омега не успел заскочить в магазин. Но дальше дело не шло.       Джин был занят. Вечно пропадал, выполняя какую-то крайне важную работу на заказ, о которой упорно не желал рассказывать. Как бы Намджун его не спрашивал, омега молчал или уклончиво уходил от ответа. Очень скоро это стало казаться странным. Словно работа Сокджина была каким-то секретом, который он не хотел открывать.       Так мало-помалу Намджун пришел к тому, что стал следить за омегой и достаточно быстро узнал, куда каждый день ходит его пассия.       Дом старика Сонга знали многие. Но мало кто бывал здесь. Роща на холме и левый берег небольшой речушки у подножья являлись частными владениями. Местные уважали чужие границы. Просто так вторгаться на чью-то собственность было не принято. Тут, в глуши, могли и пристрелить за подобное.       Сперва Намджун был удивлен, что Джин таскается в дом старика день за днем, без выходных и праздников. Он знал, что Джин художник. Но что он там рисует, в этом доме? Какую важную работу выполняет? Альфа даже толком не знал, кто конкретно там проживает. Сонг Чжон Хён приехал в Тэгу шесть лет назад, и тогда люди говорили, что он беглец с севера. Оттуда многие бежали, спасаясь от зверств красного террора. Исходя из чего люди сделали вывод, будто старик богат или же был когда-то. Простому пролетарию не было смысла бежать от новой власти. Однако со временем Сонг вполне спокойно влился в местное тихое сообщество и не отсвечивал так же как остальные. Слухи о нем ходили недолго. Неудивительно, что Намджун совсем забыл о нем. Увлечение старика живописью явилось для альфы открытием. Но странно было даже не это. А тот факт, что Джин молчит как рыба. Словно воды в рот набрал. Что такого может скрывать этот беглый старикашка с севера? Что такого в этом доме, который за высокими деревьями казался мрачным, темным жилищем одинокого человека? — Джин!!!       Пыль из под колес на грунтовой дороге клубилась, сносимая ветром в поле. Намджун высунулся в окно и махал бредущему по дороге омеге.       Стояла жуткая жара. Джин расстегнул рубашку, скинул пиджак и так шел под палящим солнцем, спускаясь с холма. Сегодня он наконец закончил большой портрет в полный рост, который теперь стоял в студии, еще до конца не просохший. Юнги выдал омеге огромную сумму денег, явно превышавшую их изначальную договоренность по поводу оплаты. И отпустил его немного отдохнуть, поскольку тот работал практически без сна и отдыха весь последний месяц. На днях Джин должен был приступить к своей следующей работе, наброски к которой он уже сделал и собирался довести их до ума дома.       До города было совсем недалеко. Юнги предлагал подбросить Сокджина, но тот отказался. Хотел пройтись и размяться. Не учел, что к полудню солнце разогрело настолько, что было нечем дышать. Изнывая от жары, омега шел вдоль реки и, наконец, вышел на грунтовку, ведущую в город. Оставалось совсем немного, когда Намджун подрулил и выцепил его.       Джин улыбнулся, увидев, как альфа выходит из машины и радостно бежит к нему. Намджун всегда старался быть серьезным. Но временами в его поведении проскальзывало редкое ребячество, из-за чего солидный мужчина напоминал большую милую собаку, возможно, бойцовской породы, но искренне любящую хозяина. — Давай помогу! — Намджун попытался забрать у омеги пиджак и увесистый альбом с набросками. — Пойдем скорей в машину. Тут такая жара.       Сокджин намертво вцепился в свою тяжелую ношу и отдал альфе только пиджак. Альбом он прижал к груди, словно ценный груз. Это было неосознанное, инстинктивное движение. И Намджун мгновенно уловил его. Считал поведение омеги как с листа. Всё было ясно. В этой большой пухлой папке с листами нечто крайне важное. То, чем омега не собирался делиться ни с кем. То, что он прятал.       Намджун взял пиджак Джина и слегка отряхнул его от пыли. Однако немного переусердствовал. Из кармана пиджака выпало то, что омега, видимо, важным не считал и потому так спокойно отдал его альфе. Внушительная пачка денег, скрепленная серебряным антикварным зажимом специально для подобных ситуаций. Чтобы купюры не разлетелись. — Ничего себе, — Намджун медленно поднял пачку и аккуратно положил назад в карман пиджака омеги. — Ты очень беспечен, ходя в одиночку по окраинам с таким грузом.       Он посмотрел в глаза омеги, желая увидеть в них хоть что-то. Хотя бы тень, мелькнувшую на долю секунды. Но нет. Взгляд Сокджина был чист и спокоен. На деньги ему было наплевать. Свое сокровище он прижимал к груди и был абсолютно индифферентен к остальному. — А тут у вас часто грабят одиноких путников? — Джин двинулся к машине.       Он откинул челку со лба, опустил глаза и улыбнулся. Намджун шел за ним следом, глядя, как парень смущается, его длинные ресницы отбрасывают тени на розовеющие щеки. Сокджин красивый. Но, кроме прочего, у него чистое сердце, и, к несчастью, он слишком прост. Намджун раскусил его в два счета. Он хотел бы знать об этом человеке всё. И он это узнает. — Бывает, — спокойно ответил он. Альфа открыл дверь автомобиля перед Джином. — Могут даже убить. Но тебе бояться нечего. Тебя в Тэгу не тронет никто.       Если бы Намджун так сильно не нравился Джину, он, возможно, уловил бы стальные нотки в его голосе. Но всё происходящее казалось ему флиртом. Он не подозревал, кто такой Намджун на самом деле и как далеко готов зайти ради собственных желаний и амбиций. Правду говорят: мы всех судим по себе. Простак Сокджин всех мерил своей меркой и горько ошибался в этом.

***

      В тот вечер Намджун впервые напросился на чай. Он уже бывал у Джина в квартире. Помогал заносить некоторые вещи и продукты. Когда-нибудь это должно было случиться. Они должны были оказаться наедине и, наконец, мило пообщаться. Просто посидеть в тишине вдвоем, становясь чуточку ближе. Провести вечер за неторопливыми разговорами о малозначимых вещах. Или о детстве. — Господи, ты был таким красивым ребенком, — Намджун сидел на диване с фотоальбомом на коленях перед низким журнальным столиком, буквально заставленным лотками с пирожными. Они купили их внизу, в кондитерской, и теперь пили чай у омеги в гостиной. — Меня так много фотографировали в детстве, — смеялся Джин. — Что я мог бы собрать и десять таких альбомов. Одержимость внешностью в нашей культуре меня откровенно пугает. — Почему? — Намджун отложил альбом и потянулся за чашкой уже поостывшего чая. — К красивым людям хорошо относятся. Разве ты испытывал с этим какие-то проблемы? — Да, — Джин кивнул. — И весьма серьезные. Я всегда был в центре внимания. Тому, как я выгляжу, посвящалось столько ненужных разговоров, нравоучений. Мне завидовали на ровном месте и судили обо мне, даже меня не зная. Красивым людям легко живется. Слышал такое? Даже ты сейчас усомнился в том, что это проблема. Ведь всем так или иначе кажется, будто от внешности зависит наша судьба и наш выбор. Это вовсе не так. Это напрягает. Когда тебе с детства говорят, что не нужно ни к чему стремиться, ни о чем мечтать просто потому, что ты уже родился привлекательным и твои амбиции излишни. — Родители говорили, что твое желание рисовать – это глупость? — тихо произнес Намджун. — Твое истинное предназначение – найти альфу и стать ему достойной парой? А так как ты красив, это не составит особого труда? Джин молча кивнул. Конечно Намджун всё понял. Об этом не так уж сложно догадаться. Но то, что он так просто это сказал, было для омеги неожиданностью. — Ты уже взрослый мальчик, Сокджин, — альфа был странно серьезен. Он не смеялся над проблемами омеги. Не называл их надуманными, не выказывал пренебрежения. — Ты сам решаешь, кем и каким тебе быть. Ты красивый омега, и с этим уже ничего не поделать. — Красота относительна, — Джин поднял на альфу глаза. — И недолговечна. В комнате стало тихо. Слышно было мерное дыхание их обоих. — Если бы твое прекрасное лицо пересекал огромный шрам, это придало бы твоему образу остроты и надрыва. Словно тень тяжелой судьбы. Ты не перестал бы быть красивым. Просто стал бы загадочным, — Намджун улыбнулся. — Да ну тебя! — слушавший альфу с замиранием сердца Сокджин покраснел и уткнулся в свою чашку. — Прости, — Намджун тихо рассмеялся. — Ты мне нравишься. Я, возможно, слишком предвзят по отношению к тебе. Поэтому не обращай внимания на мои слова. Джин вспыхнул еще сильнее. Они сидели друг напротив друга. Альфа на диване, омега в мягком кресле. Хорошо, что между ними был столик с едой. Их взаимное притяжение становилось очевидным. — Чай остыл, — Сокджин сдавил в руках пузатую чашку из тонкого фарфора. — Я согрею новый? — Да, спасибо, — кивнул альфа. — Тебе помочь на кухне? — Нет, я быстро, — Джин хотел уйти. Слегка остыть. Вдохнуть, выдохнуть. Он нуждался в личном пространстве, и Намджун это отлично видел.       Альфа спокойно смотрел, как омега быстро встает и выходит из комнаты. Всё шло по плану. Хотя времени у Намджуна было немного. Едва лишь Джин скрылся в коридоре, альфа резко бесшумно встал и пересек гостиную. Там была незапертая дверь в спальню омеги. Туда Сокджин прошел сразу же, как только они вошли в квартиру. Омега оставил там папку с бумагами, быстро переоделся и вышел к своему гостю. Запирать дверь в спальню он, видимо, не решился. Или же просто не видел угрозы в альфе. Напрасно. И в какой-то степени глупо. Намджун рисковал. Но нисколько не переживал об этом. Джин мог вернуться в любую секунду. Однако это не остановило альфу. Он хотел знать, что так тщательно скрывает его омега. А то, что Намджун уже считал Сокджина своим, было ясно как божий день.       В полумраке спальни Намджун замер и прислушался. На кухне Джин гремел посудой. Альфа прошел в комнату, оглядываясь по сторонам. Альбом лежал на письменном столе возле кровати. У самого окна. Яркий свет уличных фонарей проникал в спальню, освещая широкой полосой именно то, что Намджун искал. Быть может, это судьба…       Не тратя времени даром, альфа приблизился к столу и раскрыл папку. Как он и думал, там были наброски. Сокджин – художник. Чего еще ожидать от содержимого его альбома? Но, увидев то, что было на них изображено, альфа едва не потерял дар речи. Точнее, он на мгновение решил, что ему показалось. Множество листов были методично исписаны изображениями одного и того же человека. Зеленоглазого омеги нереальной красоты. Настолько, что это сперва показалось Намджуну вымыслом. Джин не мог рисовать с натуры. Таких людей не существует. Но рисунков было так много… С разных ракурсов, с различными эмоциями. Намджун лихорадочно перебирал листы. Это не могло быть правдой. Это бред. Невозможно. Альфа ощутил, как крупный пот выступает на висках, медленно скатывается по разгоряченной коже.       Изумрудный взгляд омеги с наброска смотрел прямо в душу. Теплый медовый оттенок кожи, черный шелк волос, тонкие пальцы, капризный излом губ… В мире еще встречается истинная красота. О да. Но ее редкость сделала ее такой губительной. Опасной. Смертельной. С первого взгляда Намджун понял, кто изображен на столь тщательно охраняемых Джином набросках. Омега-рецессив. Редчайший из редких. Возможно, единственный во всём округе Тэгу и вообще в центральной провинции Кёнгидо. А то и на всём юге. Неудивительно, что Сокджин молчит об этом. Было бы странно, если бы он сказал хоть слово.       Намджун очнулся в полной тишине. Звон посуды утих. Альфа тщательно сложил листы и закрыл альбом. После чего вышел из спальни, сел на свое место на диване и принялся разглядывать детские фотографии Джина как ни в чем не бывало. — Я заварил молочный улун. Ты не против? — Сокджин проплыл с подносом в гостиную. — Да, конечно, — Намджун широко улыбнулся.       Его сердце бешено билось. Он никак не мог его унять. Кровь стучала в висках, а горло сдавило, будто от удушья. Хотелось выйти на воздух. Всё обдумать. Усмирить безумно скачущие мысли в голове. Но Намджун знал, что не должен выдать себя. Если дело сорвется, это будет самым большим провалом в жизни альфы. Он вытянул счастливый билет. Определенно это судьба. А он ее избранник.

***

      Следующие две недели прошли для Намджуна будто в тумане. Он сказал Сокджину, что уезжает по делам в Сеул, и это затянется на неделю, возможно на две. Они тепло попрощались. Альфа прыгнул в тачку и отогнал ее в гараж своего дома в пригороде Тэгу. Тут, в элитном поселке закрытого типа, Намджун приобрел особняк пару лет назад. Однако бывал в нем редко. Чаще он жил в своей квартире в городе, поскольку того требовала работа. Из дома Намджун вышел ночью. Точнее, под утро, еще до рассвета. У него за плечами был увесистый походный рюкзак со всем необходимым. Палатка, спальник и резиновые сапоги. А также запас еды на несколько дней. Ему предстояло пройти пешком почти десять километров по лесополосе, чтобы засветло оказаться в роще у реки на правом ее берегу. Как раз напротив дома старика Сонга. Тут альфа тщательно выбрал место, с которого наблюдение за домом будет наиболее удобно. Обнаружить себя и спугнуть добычу Намджун не хотел. Нужно быть крайне осторожным, когда охотишься на редкое, прекрасное и хрупкое создание. Пугливое, быстрое, невесомое, словно бабочка. Его легко нечаянно повредить. Сломать крылья одним неловким движением руки. И вместо мимолетной красоты у тебя в ладонях останется лишь пепел. Намджун долго бродил, разглядывая темный, наглухо закрытый дом со всех сторон. Военный оптический бинокль альфа взял с собой, чтобы наблюдать с приличного расстояния. Частные владения – это вам не шутки. За границу земли Сонга альфа не ступил ни шагу. Он знал правила игры. И собирался выиграть во что бы то ни стало. Он не рассчитывал на легкую прогулку.       В первые дни ему не повезло. Он поставил палатку, окопался в достаточном удалении от опушки леса. Костров не разводил. Ел холодные консервы, а маленький походный примус использовал только чтобы кипятить речную воду. Таблетки для дополнительной очистки воды у него также были с собой. Намджун оставался незамеченным. Всё шло хорошо. Однако спустя несколько дней к своей непосредственной цели альфа так и не приблизился. Он выяснил, что в доме постоянно торчит Сокджин. Иногда его до города подбрасывает невысокий худощавый альфа. Совсем молоденький и, как показалось Намджуну, знакомый. Где-то он уже видел это бледное лицо фарфоровой куклы. Слишком правильное, даже нежное для альфы. Сонг-старший время от времени таскается по окрестностям и возит туда-сюда на своем грузовичке всякий хлам. Неторопливо, по-стариковски работает в саду и очень редко спускается к реке. Обитатели этого странного дома вообще, казалось, старались не высовываться лишний раз. То, что в доме совершенно точно живут двое – старик и юноша, Намджун выяснил быстро. Но они оба альфы. Никаких следов проживания омег пока что не было. Единственное, за что цеплялся взгляд – большие деревянные качели в ветвях столетнего дуба. Кто их повесил и для кого? В доме не жили дети. Альфам же некогда было развлекаться, раскачиваясь без дела. Эти качели тут были повешены для кого-то другого. И этого другого Намджун очень хотел увидеть вживую. Собственными глазами. Чтобы знать, что он имеет по факту. Не домыслы, не миражи, не рисунки на бумаге, которая прекрасно горит и никогда не сможет быть железобетонным доказательством того, что в руки Намджуна попала информация на миллионы. Даже больше. Дело вовсе не в деньгах. Работая на братьев Чон, Намджун давно знал их обоих. Если он наведет доминантов на возможное местонахождение рецессивного омеги, и тот действительно существует, то страшно даже предположить, что взамен ему дадут всесильные альфы, у ног которых весь криминальный мир юга. Деньги? Смешно. Рецессив бесценен. Чоны оба пойдут на всё, чтобы заполучить его. Намджун мог запросто стать их правой рукой. Приближенным и практически всевластным. Всем было известно, что у братьев не было слабостей, кроме одной. Никто не мог родить им наследников. За возможность продолжить свой род доминанты убьют и умрут, отдадут всё, что имеют и, если понадобиться, положат весь Тэгу к чертям собачим. Намджун много думал, прикидывал варианты в голове. Подумывал даже в одну из ночей пробраться в дом, чтобы там попробовать найти доказательства. Однако делать этого не пришлось. В последние дни лета, когда жара понемногу начала спадать, ему повезло.       Почти две недели он провел в лесу, словно дикарь. Спал на земле, ел с ножа, не брился и стал похож на бродягу. Его лицо обгорело от полуденного солнца, морщины залегли возле глаз. Он похудел, питаясь скудно и растягивая немногочисленные припасы. Но всё было не зря. Намджун убедился в этом в тот день, когда увидел двух юношей, радостно несущихся с холма вниз к реке. В высокой траве они, смеясь, гонялись друг за другом, играя как дети.

***

      Осень совсем близко. В догорающем костре последнего лета юности Тэхён, казалось, хотел испепелить самого себя. Успеть высоким снопом искр вырваться в чернеющую ночь, озарив ее вспышкой всего лишь на мгновение. Лето своего шестнадцатилетия омега запомнит навсегда. Как самое чудесное время. Когда он был счастлив. Никогда уже ни до, ни после он не сможет испытать тех чувств, что были даны ему единожды и навсегда. И если бы он знал, что времени ему отмерено так мало, то не терял бы ни секунды. Так сильно в его сердце разгоралось пламя, что стоило позволить спалить себя дотла. Не ждать, пока безжалостный ветер остудит их юные души. Скует вечным холодом не сбывшейся любви… — Тэхён! Постой! — Юнги задыхался от быстрого бега. Его сердце готово было выпрыгнуть из груди.       Тэхён летел как угорелый вниз по склону, подпрыгивая и дразня своего альфу. Смешно размахивая руками, дурачась как мальчишка. Юнги смеялся в голос и едва не плакал от смеха. Его Тэтэ такой дурачок, когда удирает, оглядываясь, не замечает паутину в траве, цепляет ее на себя и нервно стряхивает в непритворном ужасе, пугаясь невозмутимого маленького паука.       Омега задержался лишь на мгновение. Альфа тут же догнал его, схватил в объятия и повалил в траву. Они упали оба на мягкий ковер из душистого разнотравья. Желтые нежные лепестки полевых лютиков разлетелись в разные стороны, сорванные порывом воздуха. — Попался, — Юнги, смеясь, прижал к себе омегу, пытаясь подмять его под собой. Но не вышло. Тэхён ловко перекатился и оказался сверху. — Попался ты, мой друг, — жарко выдохнул омега. — Я заманил тебя, и ты теперь весь мой.       Юнги закрыл глаза раньше, чем омега наклонился и поцеловал его. Тэхён каждый раз с удивлением наблюдал, как его альфа растворяется в ощущениях. Отдает себя полностью во власть любви. В простом поцелуе забываясь сразу и целиком. Юнги старше и он альфа. Но Тэхёну иногда казалось, будто он всё еще ребенок. Невинный и искренний. — Юнги-я? — Тэхён тихо шептал в поцелуе, так, словно хотел отравить своими словами душу альфы. Влить их вместе с дыханием. Одурманить. — Ты сдержишь свое обещание? Ты любишь меня?       Юнги знал, чего хочет омега. Знал, что им этого делать нельзя. Но над всяким законом стоит закон влюбленного сердца. Альфа свое сердце отдал. Им безраздельно владел его малыш Тэтэ. Замкнутый круг… — Люблю, — Юнги вздохнул так тяжело и сладко, как будто всё в его жизни зависело от этих слов. — Люблю тебя одного. Ты мой. И будешь моим всегда. Он резко перевернулся на живот. Опрокинул Тэхёна на спину и навис над ним, упираясь руками в траву. — Поставь мне метку, — выпалил Тэхён. В его огромных зеленых глазах отражалось небо. — Я уже созрел. Не надо ждать два года. Не слушай дедушку! — Он хочет нам добра, — Юнги разглядывал безупречное лицо своего омеги.       Мягкая линия скул, изгиб шеи, ямочка между ключиц. Тэхён одним своим существованием манил и притягивал. Кто может отказать ему? Юнги старался изо всех сил. Но эта битва была заранее проиграна. Тэхён победил. — Я знаю, — нежные руки омеги обвили шею альфы. Так прекрасный ядовитый плющ ласково душит свою жертву, а та даже не замечает. — Но я хочу тебя. Взгляд Юнги наливался тяжестью. Тэхён с восторгом наблюдал за этим. Это так сильно нравилось ему. — Мое обещание останется неизменным, Тэтэ, — медленно произнес Юнги. — Я сделаю всё, что ты попросишь.       Тэхён притянул его к себе, и больше они не разговаривали. А только целовались до одури, катаясь в траве. Солнце нещадно слепило, обжигало нежную кожу. Им обоим было жарко. Они задыхались от жары и от чувств. — Давай искупаемся? — Тэхён облизывал ухо Юнги, легонько его покусывая. — Иначе я сойду с ума. Мне дурно. Я умираю. — Притворщик, — усмехнулся Юнги. Он, прикрыв глаза, плавился от ощущений. Горячее, влажное дыхание омеги, тепло его нежных губ, бархат голоса… Если бы Юнги мог, то написал бы музыку, в которой слил бы воедино свои эмоции. — От любви не умирают. — О, поверь мне. Я умру только от любви, — рассмеялся Тэхён. — Я это знаю.       Омега резко сел на колени, глядя сверху вниз на лежащего под ним альфу. Нарочито медленно он стянул с себя верхнюю рубашку, так, чтобы Юнги всё хорошо разглядел. Влажную от пота кожу и плавные изгибы тела. Темные окружности сосков, впадинку пупка. Тэхён расстегнул свои брюки, собираясь раздеться полностью. Юнги схватил его за руку. Смотрел умоляющим взглядом. Такой очевидный. — Я не стану раздеваться целиком, — Тэхён улыбнулся и погладил ладонь Юнги с тыльной стороны. — Пойдем, нырнем разок и вернемся домой.       Он взял друга за руку. Дернул на себя, вставая и помогая альфе подняться. Они быстро разделись оба до белья и побежали к реке. На прибрежной полосе нагретый солнцем речной песок приятно ощущался под ногами. Вода была прозрачной и теплой. Юнги нырнул с разбегу, уходя под воду с головой, обдавая неуверенно мнущегося по пояс в воде омегу бриллиантовыми брызгами. Тэхён фыркнул и рассмеялся. Он глубоко вдохнул и тоже нырнул под воду.       Намджун в своей жизни видел достаточно прекрасного. Произведения искусства, творения природы или рук человеческих. Но ни разу до сих пор ему не хотелось плакать от созерцания красоты. Альфа никогда прежде не видел живого рецессива. Совсем юного, но уже ослепляющего. Словно солнце в зените.       В тишине полуденной чащи леса Намджун стоял, не шевелясь, наблюдая, как альфа и омега плещутся в реке. Эти юноши влюблены друг в друга. Они целовались и играли как любовники. Но обычный альфа не имеет прав на рецессива. За эти невинные поцелуи его могут убить. И по сути, должны это сделать. Ведь если он испортит представителя столь редкого вида, доминанты разорвут его без всякой жалости. Никто не любит конкуренции. А у доминантных альф конкурентов в природе нет…