Матерь богов

У Матери богов чёрная душа. Уж ему ли это не знать? Чёрная, как затянутое торфяной корочкой болото. Летом тут славно, оно зарастает ягодой. Тундра богата на ягоду. На клюкву, на морошку, на подбел, на голубику. Главное, когда берёшь, не жадничать — чтоб было всё в меру. Тундра — строгая хозяйка. Торфяные болота и в ранние вёсны пахнут сероводородом, но ему кажется, там так много воздуха, что не надышаться. Грудь распирает от него, лёгкие болят. Брат говорит — там гнилью пахнет, стоячей водой, талым снегом; может, и так. Каждый думает по-своему. Каждому своё мерещится. Брат идёт очень тихо; сухие кочки всё равно скрипят под подошвами сапог. Он идёт след в след за братом. Оба осторожные, оба смотрят и слушают так чутко, что их можно спугнуть, как косуль — а на плечах что у одного, что у другого по ружью. Охотники это. Охотники, вот и всё. — Это тут, что ли? — спросил он, не выдержал. Брат ничего не ответил. Только поправил ружейный ремень. Его лица было не видать из-за капюшона — в здешних местах сыро, холодно, и ветра ледяные обдувают. Комбезы у обоих сплошняком, оба кажутся белками-летягами. Под ними куртки, свитера, штаны утеплённые, всякое, короче, чтоб не задубеть, хотя вот воротник свитера у него уже серьёзно задубел — весь стал солёным от пота и морского воздуха, когда на берег ездили. Брат по-рысьи прокрался вперёд, по торной, зыбкой тропке, и мрачно сказал: — Үһүс төгүлүн! Глянь-ка. Он с опаской поглядел на болото. Как вспомнилось детство, так не захотелось сразу никуда, нипочём идти — но брат звал, значит, надо. И потом. Чего ему бояться. Он охотник, сейчас весна. Кабы зима лютая — можно было бы ёжиться. Брат сделал знак рукой. Он больше звать голосом не собирался, ясное дело — никогда дважды не звал. Он подошёл к брату, чувствуя, как похрустывает ледяная корочка, и как под ногами иногда пружинит что-то, будто батут. Осторожно поглядел, куда брат показывал, и сглотнул. На него из мутной полоски воды — дальше всё комкалось с грязью и снегом — будто смотрел кто-то белёсыми, забельмлёнными глазами. Не выдумки, — вмиг подумал он и проглотил слюну, собравшуюся во рту так, будто соли пуд выжрал. Вслух никто ничего не говорил. Тундра слышит, тайга помнит. Мас ууһа был прямо перед ним; мужчины ни злых слов, ни имён плохих духов, ни названий хищников перед охотой не говорили, между собой — тоже. Оба понимали, что это такое, не дураки же. Он верил, что это всё есть. Просто не знал точно, где оно, это самое, спит до полютания. А когда брат показал, оно оказалось ещё хуже, ближе и реальнее, чем он думал. Брат махнул рукой снова, приказал приблизиться. Он это сделал, но придержал приклад ружья рукой, вроде как, чтобы зафиксировать — на деле хотел просто касаться оружия, потому что страшно было, как если бы кто-то ледяными пальцами под кожу залез. Брат наставительно поглядел на него. Он будто знал какой-то секрет, которым пока не делился, но в глазах было понимание. Да. Он и сам когда-то давно в первые разы нож в руке сжимал. У человека так легче выходит переживать страшное: мол, есть, чем обороняться, а там уж посмотрим, как будет, даже если враг тебя надвое по силе переломит. Брат жестом велел всмотреться. Он подчинился. В чёрной трясине, похожей на дёготь между припорошенных снегом таёжных кочек, лежало длинное-длинное тело, ровное, как свеча, белое, как саван. Он смотрел на тело, а оно смотрело в ответ — пристально. Кажется, безжизненно. Но кто его знает. Вдруг глядит, думает, запоминает, а шевельнуться не может. Брат щёлкнул языком, и он выпрямился. Затем брат прошёл дальше и кивнул вправо. Затем влево. Трясина была кругом; тяжёлое серое небо нависало над тундрой, и где-то вдали, может, в получасах езды от болот, её заметало весенним зябким снегом. Мокрень! И воздух был такой же мокрый, ледяной. Душил и набивался в горло, запорашивал грудь в самой глубине, будто угля туда насыпали. Он прижал ладонь ко рту, боясь даже кашлянуть, и сдержался. Из каждой трясины на него смотрело по паре бледных глаз. Он всё шёл и шёл за братом, и тундра уводила вдаль от снегоходов. Последний месяц пошёл, как на них ездить можно. Вдали, у низко стелющихся кустарников, стояли их железные нарты — ждали, когда хозяева оседлают и погонят назад, прочь от липкого страха из торфа. Брат не останавливался. И он понял, почему. Чтобы увидеть, сколько их. Очень много. Он беспомощно обвёл глазами огромные болота, думая, сколько их там погрязло, в чёрных глубинах, и был только рад, когда брат показал жестом: разворачивайся. Тундра была одинока. Она всё запоминала. Тайга всё слышала. В тундре лишнего слова лучше не бросить, лишнего зла не оставить: она всё возвращает. Всё плохое из неё липнет, как жвачка под столом. Он едва помнил, как дошёл до снегохода, сел на него и смотрел на брата. Тот был невозмутим. Завёл свой снегоход, выкатил с неровного холмика на наезженную уже их полозьями дорогу — и они оставили болота позади. Вроде бы. Огромное небо смотрело на них. Микроскопические блохи на теле белой собаки. Оно провожало их, недобро, и знало, что вскоре увидит что-то нехорошее. Небо никогда не обманывало ни себя, ни других. У Матери богов небо было глазами. И она тоже умела запоминать.

***

Скрябин не понимал, чего вообще происходит, и как так — чтобы жена ему в дверь постучалась. — Уйди, Лен, ладно? — сказал он твёрдо. У него было дома ружьё, на ружьё имелась лицензия. Если что, он пальнёт. Ветер заметал окна; в них расстилались бесцветные бараки Пангоды. Так он их про себя прозвал. Бараками. А чего церемониться? Отгрохали целый посёлок, весь как лабиринт. Сверху, на вертолёте когда в воздух Скрябин поднимался, видел, что домики похожи на коробки, потускнелые и забелённые снегом. Полярная ночь ещё тут красок не добавляла. У Скрябина кололо в груди, когда Лена постучалась снова костяшками пальцев в дверь. Тук-тук-тук. — Да не открою я тебе!!! Это он уже четвёртый день так сидел, прижав к коленкам подбородок. Сначала думал, что за хрень; шутят так, что ли. Ну так тупо шутят. Лены уже два года как нет. Это вообще не предмет для хиханек; Скрябин сбежал сюда, на Север, потому что дома не мог оставаться. Лену сбила машина, вот и весь разговор. А он бы ходил по тому перекрёстку, да? Дышал бы тем же воздухом? Нет, он это не хотел. Но и не хотел, чтобы Лена к нему скреблась в дверь. Так вот: он сначала думал, шутят. Ну мало ли каких идиотов есть на свете? Потом, вечером первого дня, когда терпение слушать стук иссякло, рванул входную дверь на себя и обомлел. Там стояла белая-белая, закутанная метелями Лена. Спасло только то, что забыл снять цепочку. И вот теперь пошли которые сутки… Еды было мало, воды вдоволь — но тут и там Скрябин слышал голоса. Они ему всякое говорили. Не в голову: он же не шизофреник, не психованный. Голоса были снаружи, он — внутри. К нему стучались, вежливо спрашивали открыть, угрожали милицией. Что он топит соседей говорили. Что это пожарка. Ментовка подъехала. Ма-моч-ки, они перебрали всё на свете! Он не открыл. Он знал, что Звягинцев из квартиры сто пять вышел к ним разобраться, а потом, закричав так, словно его на куски бензопилой кромсали, спустя день присоединился к голосам. Открой да открой. Но теперь всё, конец. Скрябин дрожащими пальцами нашёл на тумбочке смятую пачку сигарет и достал предпоследнюю; сунул между губ. Он был небрит. Не до того ему все эти дни, знаете ли. Он несколько раз чиркнул зажигалкой, не спуская глаз с Лены: она забралась на оконный скат и пристально глядела на него молочными глазами. Она ему улыбалась и стучала кулаком в стекло, зная, что ей откроют. И Скрябин был в общем-то согласен. Он медленно встал; колени дрожали. Он подошёл к окну, задумчиво взялся за шпингалет. Потом убрал руку. Снаружи, на улице, стояли люди и смотрели в окно скрябинского барака: в свете фонаря они отбрасывали длинные нечеловеческие тени, похожие на чёрные столбы. Лена прижалась лбом к стеклу, поцелованному морозом. — Сейчас, докурю только, — спокойно сказал Скрябин. — И открою. Полярная ночь нависла над Пангодой. Снег из белых туч мягко ворожил над посёлком; сыпал, как соль из щёпоти. Было очень тихо. Только около двенадцати с третьего на четвёртое января прозвучало три выстрела, а потом всё снова смолкло.