Матерь богов

Рейс был — Ростов-Москва-Якутск. В воздухе в общей сложности — девять часов: два до Москвы, семь до Якутска. Устала она, как собака. Хотелось только выйти в аэропорту, забрать багаж и оказаться уже где-то. Не посреди неизвестности. Когда объявили подлёт к Якутску, она выглянула в окно. Сидела возле крыла. С интересом прижала нос к толстому стеклу, потом вспомнила — фу ты, грязное, наверно. А за ним всё было такое, в сепию, и если зелень — то тихая и робкая; и земля вся в разводах от воды. Алый закат, очень яркий, разлился оранжево-персиковым пятном везде. Повсюду. Таких закатов Ева ещё не видала. Он был какой-то прямо как из кино — будто небо опрокинуло кровавую слезу и прошло красной акварелью по тучам. Прошло пять-семь минут, и пейзаж поменялся. Раздвинулись почти бескрайние поля с квадратными домиками внизу, будто сделанными на макете из картона. И где-то за дымкой белых облаков был Якутск. Контраст дивного, колоссального неба и скромной плоскости земли был огромным. После Ростова и Москвы казалось, что и дома вдали — не дома, а домики, и высотки невысокие. Она думала, чего так, а после, не так сразу, поняла: просто нигде больше неба такого не было, как на севере. Она летела «Уральскими авиалиниями». Кормили там пюре с горошком и тефтельками, неплохо было — ещё галета в целлофановом пакетике. Галету Ева припрятала в карман сумки и, откинувшись на накрытый белой салфеткой подголовник, сунула в уши наушники. Провод, конечно, позорно перепутался и был весь кручёный, комкастый. Ну и чёрт с ним. Пассажиры деловито собирались на подлёте. Кто прихорашивался, кто приканчивал свои напитки, кто столик поднимал. Жизнь, короче, кипела кругом. Когда сели, все пошли к аэропорту, и пахло у трапа почему-то жжёной резиной и битумом. Ева была в короткой курточке, поясница голая — а ветер задувал нешуточный, и пока ныряла в аэропорт, стала вся холодной. Между джинсами и курткой была полоска пустоты и голого тела в палец длиной. «Вот дура-то». И не поспоришь, дура, как есть. Ведь знала же, что Якутия — это тебе не Ростов. Заправив за уши чёрные волосы, она растерянно заозиралась по сторонам. Люди рассеивались кто куда в большом зале с высокими потолками, со сменяющимися рейсами на чёрных экранах. А потом Ева уловила знакомое лицо, прищурилась и заторопилась: это был сводный брат. — Пашка! Он молча улыбнулся и раскинул руки для объятий. Ева влетела в них, он крепко сжал её — большой, с короткой стрижкой ёжиком, с серой пыльцой щетины на круглых щеках. Под ветровкой — майка внатяг, на покатых плечах. Ева уж и забыла, какой он, за два-то года. — И ты тут? Я думала, только дядь Гоша. Отчим сказал звать дядей Гошей, так и прилипло. Хотя отцом он был ей получше, чем тот, что родил. — Не, — помотал головой Пашка и взял у Евы чемодан, который та уже стащила с ленты. — Я ж тут тоже работаю. — Где? — В Якутске, ну. — Он шмыгнул носом, тронул его. — Пошли, малая. Чего ты, как долетела? Ева сказала — сойдёт, водя глазами вокруг. Они вышли из аэропорта; впереди раскинулась парковка, за ней — поле. Таксистов было что чаек на пристани. Люди шли кто на автобус. Некоторые ругались с таксистами. Пашка небрежно сказал: — За мной. Ладно. Она пошла за ним, как было велено, и вскоре они оказались у чёрной Инфинити Кью-30. Ева присвистнула. Окна у неё блестели, будто она только что из салона. — Почти новая, — сообщил Пашка. — В тринадцатом году выпустили. У начальника сын поездил года полтора, потом разонравилась, и я купил. — Это хорошо. А где ты сейчас работаешь? — В чопе, — он поморщился. — Не бери в голову. В охране, короче. Ты как, назад? Вперёд? — Вперёд. В Якутске, пояснила Еве мама по телефону, Пашка работает, в принципе, с бандитами. Он не стремается, потому что у них всё по закону, и уже не девяностые, как отморозки себя не ведут. Просто все знают, кто это такие и кем они были, и кто их крышует, и кто за что сидел в перестройку. Ева не знала, чем он конкретно при них занимается, поэтому состряпала вид, что не в курсе дел. Пашка важно прошёл к багажнику, положил туда Евины вещи, затем сел за руль и завёл двигатель. Ветер и холод остались за стеклом. В салоне пахло куревом, но не противно, и мятной «ёлочкой» с зеркала заднего обзора. — Поехали, — сказал Пашка. — Билет до Надыма на самолёте не урвали? Ева покачала головой. Она знала, что сейчас они сразу махнут на вокзал в Томмот, а оттуда она, уже на поезде, поедет в Когалым. Там дядь-Гоша и подберёт. — А далеко ехать до станции? — она с любопытством смотрела в окно. Пашка пожал плечами: — Часа три, если быстро. Ух! — Мама сказала, там близко. Ева ошарашено взглянула на него, и он расхохотался. В голосе наконец послышалось веселье: — А ты чо думала, малая? Знаешь эту тему, про рака, который на горе свистит? Этот рак, он в нашей жопе уже потерялся… — Погоди, — она замахала руками. — Почему так долго-то? — Так это, — Пашка даже не удивился вопросу. Наверно, все приезжие такие задают. — Там триста километров. Не. Четыреста даже. Потом, это… до Когалыма же? Ну, утром приедешь, там ехать часов одиннадцать. — А до Пангоды от Когалыма уже близко будет? — Ага. Вообще семечки. Семьсот километров. Ева была ошарашена. Она вскинула брови. Пашка прям сдерживался, чтоб не заржать: это по лицу было видно. — Так там железнодорожные пути… — Непассажирские. Ну чего ты скисла, роднуля? — он подмигнул. — Вот ты хотела матушку-Якутию, получай, а?

***

Пашка прощался очень тепло. Сначала, во-первых, накормил обедом в «Му-му» на станции. Во-вторых, помог с вещами, ждал с Евой поезд, сунул ей две тысячи в кармашек сумки. Сказал, здесь без налика нельзя ехать. Люди вокруг были другие, не как на юге: спокойные, неторопливые, молчаливые. Якутов было много, таджиков. Слышалась татарская речь. Ева не дичилась, но смотрела всё же осторожно. Перед отправлением Пашка поцеловал Еву в макушку, занёс ей в купе багаж, строго посмотрел на соседей — русского с большой бородой, молчаливого старичка-эвена с двумя корзинками и мужика, кажется, уже уснувшего на второй полке. — Я всегда на связи, малая, — сказал Паша. — Рад был повидаться. — И я. — Она улыбнулась и прижалась к его груди. — А хорошо, что я сюда приехать решила. Паша хмыкнул, мол, ну и дурость ты сейчас ляпнула — но промолчал. Чувству такта он в профессии явно научился. Через три минуты, когда проводник, черноволосый, с узкими глазами, больше на азиата похожий, зычно попросил покинуть вагон провожающих, Паша отвёл его сторону, о чём-то поговорил и пожал руку. Мелькнула между ладонями бумажка. Потом Паша вышел из купе, встал, чтобы махать на перроне. Стоял он важно, выкатив живот, сунув руки в карманы; люди его обходили: Еве пришло в голову, что таких, как Паша, в девяностые как раз называли братками. Поезд тронулся. Он медленно разгонялся со станции, и Паша даже немного прошёл за ним, неотрывно глядя на Еву в окно. Но когда он исчез из виду, длинная змея из вагонов поползла мимо томмотской окраины, застучала колёсами — и была такова.

***

Ева плохо помнила дорогу. Она после перелётов всё больше спала. Убрав волосы в хвостик и решив переодеться прям на второй полке, она под казённым, жёлтым в клетку, шерстяным колючим одеялом сняла джинсы, натянула лосины и расстегнула куртку. Потом, когда повесила её на крючок, решила, что зря: бородатый и соня как-то оживились, когда она осталась в короткой майке. Как они только разглядели-то. Но интерес быстро угас. Дед ехал молча, кемарил вполглаза. Соня спал. Бородатый четырежды пил чай в серебряном подстаканнике, съел «Доширак», два варёных яйца и сгрыз пакетик жареных семечек. После лёг на бок прям в свитере и уснул. Ева очень устала в самолётах. Едва прошла проверка паспортов и выдали постельное бельё, как она вырубилась: голову на подушку положила — и всё! Пять часов пролетели незаметно. Потом она насилу поднялась на локте, посмотрела в окно. Снаружи всё было уже чёрным. Едва можно было различить, как мелькают деревья — а так вокруг ни фонаря, ни искорки. Сплошная мгла и пустота. Ева поёжилась и завернулась в одеяло. Из окошка немного поддувало. Она накрылась по макушку, оставив только лицо, и, поджав к груди колени, под ритмичное постукивание колёс по рельсам снова задремала. Ей снились чьи-то руки, большие и тёплые. И снилось, как её обнимают за плечи, потом ласково водят по бёдрам, прижимают к груди спиной. Ох и приятно. Ева мучительно сладко вздохнула даже во сне. Потом он враз сменился кошмаром. Ладони отчего-то стали ледяными. Пальцы — жёсткими. Они впились ей в руки, развели их в стороны до ломящей боли в спине. Она что-то неясно простонала. Тогда, тем вечером, она стонала «не надо», но её тоже никто не слушал. Потом руки пробежали по внутренним сторонам бёдер, и она поджалась, что-то выкрикнув. Плечи заныли. Её ударили в голову, а сверху набросили огромную простыню, поймали в неё, как рыбу в сетку, и Ева забарахталась, запищала. Затем — ай! — стукнулась обо что-то. — Девушка, а, девушка? — кто-то тряс её за плечо холодной рукой. Ева вскрикнула и проснулась. Была уже глубокая ночь. В кофте с длинным рукавом и старых кальсонах стоял дед; у него глаза были такие узкие, спрятанные под сосудистыми мешками и морщинами, что казалось, он их закрыл. Ева посмотрела на ноги. Одеяло сбросила, вот и холодно ей. В купе пахло стылым воздухом, таким, будто окно настежь открывали, а ещё мужским потом и чем-то кислым, вроде носков, если долго ходить в одних и тех же. Она прижала ладонь ко лбу и шумно сглотнула. Пить хотелось, аж горло драло. — Девушка, ты так не спи, — тихо попросил дед. Больше никто в купе даже не проснулся. — Во сне не кричи, девушка. — Извините. Дед закивал, как умеют только старики, мелко и часто, и тяжело сел к себе на койку, пробормотав: — Туох да суох. Манна салгын эйигин сөбүлээбэт. Дьэ, иэдээн. Ева упала на спину, впилась глазами в низкую пыльную полку над головой, вздохнула. Сколько ещё ехать было? Она достала телефон. Дорогой, яблочная «семёрка», последняя модель этого года. Отчим подарил. Во-первых, её эл-джи тогда сломали; во-вторых, у неё был день рождения. Как-никак, двадцать лет, круглая дата. Гоша сам не приехал, он очень много работал; Ева на это не обижалась. Они тогда с мамой уже паковались в Якутию, искали, кто бы им за квартирой присмотрел. Думали, вообще-то, что Ева там после них жить будет, но всё не так обернулось. Она посмотрела на часы. Четыре пятнадцать утра, а снаружи всё чёрное. Мутило. Ева закрыла глаза, стараясь расслабиться и ни о чём не думать, но не выходило. Тогда она покопалась в сумочке, которую с себя не снимала в поезде даже во сне: там был паспорт, деньги, карточка и наушники. Их-то она и достала. Под музыку, перестук колёс и дуновение сильного ветра снаружи Ева кое-как уснула.

***

В Когалым приехали в семь. До того, утром, бородатый и соня со второй полки сошли на какой-то коротенькой двухминутной станции. Дед проехал до Когалыма, но молчал и занимался своими делами: ел вафлю в бело-зелёно-голубой обёртке. — Доброе утро, — сипло сказала Ева и сошла с полки. Горло прибаливало. Наверно, её продуло из окошка. Дед кивнул, улыбнулся: у него не хватало двух боковых зубов справа. Взлохмаченные белые волосы, похожие на одуванчиковый пух, он пригладил сухой ладонью и положил перед Евой вафлю на несвежую салфетку, покрывшую стол. — Ой, — Ева растерялась. У неё с собой совсем еды не было, даже взамен дать нечего, разве что у проводника купить. Да и не берёт она ничего у незнакомцев. — Я не… — Кушай, — сказал дед и подвинул кончиками пальцев вафлю. — Кушай. И отвернулся, откусывая от своей и глядя в окно. — Спасибо. Ева взяла вафлю и прочитала на хрусткой обёртке: «Сарапульская кондитерская фабрика». Ладно. Она встала, сунула пакетик в карман куртки и, не зашнуровывая кеды, вышла в тамбур. В поезде было тихо. Многие давно вышли, кто-то ещё спал. Ева посмотрела в длинные, запотевшие с ночи окна, и перед ней показался густой таёжный лес, бесконечно стремящийся в небо. Даже из-за горбатой рельсовой насыпи он ниже не казался. Край был дикий, красивый; на стекле стыли капли росы, а может, под утро прошёл косой дождь. Ева прислонила к холодному окну ладонь и только сейчас сообразила: она действительно сюда приехала.

***

Когалымскую станцию всю перестраивали. Поезд стоял сорок минут, ждал путь. Кто-то там из чиновников подписал приказ о ремонте полотна и реконструкции станции; с тяжким вздохом худенький русоволосый мальчишка-проводник, другой — не тот, которому заплатил Пашка — сообщил об этом и поспешил всех успокаивать. Сейчас остановимся. Поезд немного задержится. Приносим свои извинения. У деда из вещей был узел, старый рюкзак с протёртой лямкой, две корзинки, поставленные на тележке, и всё. Он уже надел фуражку с логотипом «Пэпси». Приятный сосед. Ева осталась во вчерашнем, чтобы не открывать свой большой дурацкий чемодан, но подозревала, что замёрзнет, пока дойдёт до машины. Наконец, поезд дотащился до платформы, начали выпускать пассажиров. Громкоговоритель неразборчиво гаркал, что они прибыли на второй путь, нумерация с головы. Ева пропустила деда вперёд, он просто ей кивнул и улыбнулся, бегло, быстро. Ей показалось, он был куда более зрячим и шустрым, чем пытался казаться: во всяком случае, помогли ему с багажом, только когда с высоких ступенек сволакивали. Ева осторожно выглянула наружу. — Всего хорошего! Осторожнее. Внимательнее на платформе. Всего хорошего! — бубнил пассажирам проводник. Дед немного застопорился на лестнице, в воздухе горько пахло рельсами, железом и креозотом. Кто-то подошёл к нему и поставил тележку на асфальт, затем подал руку. — Мин бэйэм! — строптиво сказал дед, но рюкзак отдал. Его встречал рослый коренастый мужчина, тоже якут или эвен, с коротко стрижеными чёрными волосами. Ева на них посмотрела с лестницы и подумала, что они такие густые и плотные на правильной формы черепе, что кажутся переливчатым норковым мехом. — Ладэ, чымадааны кытта көмөлөс! — дед уже вовсю распоряжался. Тот кивнул и протянул руки к Еве. — Ой, я сама, не надо! Мужчина быстро на неё посмотрел, поморщился и стащил чемодан на платформу. Потом дед обнял его за плечи — Ладэ пришлось наклониться — и хорошенько похлопал по спине. Ева осталась одна. Она растерянно посмотрела по сторонам. Кругом была стройка, редкие пассажиры куда-то спешили. Над головой нависал деревянный старый железнодорожный мост, и с него что-то сыпалось. — Ева! Ев! На знакомый, родной прям, голос она быстро обернулась и просияла. — Дядь Гоша! Он спешил ей навстречу: высокий, кирпично-загорелый, абсолютно лысый, в спортивном костюме. Ева взяла чемодан за ручку, заторопилась к нему, и очень обрадовалась, когда дядя Гоша крепко её обнял и заулыбался, как умеет только он один: — Ну наконец-то, добралась!