Матерь богов

Как Ева приехала, зарядили дожди. Ева подумала, что она невезучая, потому что у неё вечно в жизни то шторма, то грады, будто её преследуют неудачи. Мама сказала, здесь это норма: с океана идёт циклон, или муссон, или тайфун, или что там — Ева не запомнила, по ней всё был один чёрт. Когда мама об этом поведала, она засовывала песочный рогалик в сахаре в рот целиком и запивала его сладким кофе. На душе было относительно спокойно. Не так, конечно, как если бы она была с родителями честна на все сто — но тем не менее. Она знала, что однажды у неё кое-что спросят, и была к этому готова. А до тех пор первые две недели трижды в день плотно ела, спала, гуляла по Пангодам, читала старые книжки, которые в квартире остались от прежних хозяев, и занимала руки уборкой или готовкой. Так и жила, пока не наступило то утро. Было первое сентября. За неделю в двух единственных цветочных случился ажиотаж: родители собирали букеты в школы; в больших городах это проблема, в крохотных Пангодах — проблема в кубе. Школ, по иронии, было тоже только две. Ева вышла к завтраку, мама уже жарила яичницу с колбасой. Кофе был всегда на Еве, потому она вернулась в коридор за бутылкой молока. От запахов с кухни рот быстро наполнился слюной; есть хотелось ужасно, будто её морили голодом несколько суток, хотя вечером она съела сливочный круассан и выпила пакетик яблочного сока «Иваныч». Перебросившись парой новостей (самая животрепещущая — у соседки муж пьяный в хлам, а кто-то должен вести двух дочек на линейку, вот они и ругаются с ночи на весь дом), они сели за стол. Ева отпила кофе, прикрыла глаза. Горячий-прегорячий, а пар дышит в лицо. Как вкусно… — У меня несколько вопросов по поводу твоего института, — вдруг сказала мама. На стене над кухонным ящиком висел отрывной календарь. Ещё с вечера мама имела привычку обрывать лист истёкшего дня, будто не считаясь с тем, что в нём ещё жить несколько часов. Ева обвела взглядом невысокий потолок и немного облезлые жёлтые обои, угукнув. Это значило — «спрашивай, что хочешь». Она знала, что однажды этот день придёт, и мама всё равно обо всём узнает. Ева не хотела ей врать. Вот очень не хотела. Поэтому выбрала самую удачную тактику: без вранья, но с деликатным недосказыванием. Мама смотрела прямо на неё, Ева — в кофейную чашку, и обе немного нервничали. — Они тебя сами исключили? — наконец, спросила мама. — Или ты… — Это я документы забрала. Но там было без вариантов. Нашли бы причину, к чему прикопаться; завалили бы на экзаменах; подставили как-то. Я подумала… — Ева помолчала пару секунд. — Может, оно и к лучшему, что всё так быстро случилось. А то училась бы там, только время зря теряла. Мама что-то утвердительно промычала. Ева стала ждать нового вопроса, совсем как на экзамене. Обе говорили осторожно, шли по хрупкому льду, такому, что он буквально хрустел под ногами. И обе понимали: доверие — шутка еще более тонкая. Потерять его как нечего делать. Мама мельком смахнула с лица крашеную в блонд прядь: она давно уже маскировала так седину. — Что думаешь делать сейчас? — Ой, мам… — Ева поморщилась, откинулась на спинку стула. — Не знаю. В принципе, я как рисовала ребятам, так и рисую. Работу не потеряла. — Но ты же сейчас не в Ростове. — Я всё отправляю через комп, ма, не беспокойся. — Да я не беспокоюсь, просто… — она отпила кофе, явно для паузы на обдумывание. В глазах появилась странная напряжённость. — Ты пока не думаешь насчёт учёбы? Ева покачала головой, опустив голову. Ей хватило, в самом деле. Она даже не знала, чем хотела бы заниматься. Чему учиться. Она и переехала в Пангоды, чтобы сбежать от всего, если честно: слишком уж всё запутано стало в её жизни. — Ладно. А с Кристиной… Ева быстро подняла взгляд. — Ты не хочешь, чтобы мы с ней поговорили? — Нет. — И с её родителями? — Нет! Мама запнулась. — Ладно. Просто я думаю, это какая-то ерунда, и мы могли бы просто всё обсудить. Ева постаралась взять себя в руки, хотя кожа покрылась мурашками. Тревога внутри разрослась такая, что буквально провалилась внутрь груди и горла, и собственное тело стало чужим, занемевшим. Она, почти не чувствуя ничего пальцами, взяла кружку с кофе и отпила. Если мама увидит, что она так перепугана, то позвонит тёте Марго втихую: это нехорошо. Ева знала, что однажды это может случиться, но не представляла даже гипотетически, к чему это приведёт. И хуже — как это преподнесут маме и Гоше сами Рылины. — Мам, — сказала Ева очень спокойно. — Да всё нормально. Я с Крис уже не общаюсь. Она связалась с какими-то ребятами. Я не захотела с ними дружить, мы разошлись. — Вы с детства были подружками, как же так? — Ну, так иногда бывает, — пожала плечами Ева. Мама покачала головой, отставив в сторону пустую тарелку: — Когда ты в больницу попала, я так удивилась, что Кристина тебе даже не позвонила. Даже мне ничего не сказала. — Понимаю, — неловко сказала Ева. Она знала, что маме хотелось бы всё-превсё расспросить. И почему дочка полоснула себе по венам кухонным ножом — Ева говорила, это из-за учёбы, Гоша тихо утверждал, что, наверно, из-за какой-нибудь несчастной любви. И почему Ева так быстро забрала документы из института — мол, её там совсем затравили, стало невыносимо, от сокурсников травля перекинулась даже к преподавателям, вот и ушла. И что с ней такого случилось, что она как ошпаренная через неделю после ухода из института поехала в Пангоды, к чёрту на рога, подальше из большого тёплого Ростова, где в её распоряжении была вся квартира. Мама чувствовала: Ева сбежала от чего-то или кого-то, но понимала, что если давить на неё, ничего хорошего не случится. Она была бледной, тихой и на себя непохожей, и силой решать с ней вопросы было пока нельзя — может, только временем? В любом случае, Ева была с ней, дома, под присмотром. — Ну и чёрт с ним, с этим вузом, — вдруг сказала мама, и Ева изумлённо вскинула брови. — Я тоже в своё время год потеряла. Не сразу поступила после школы. — Да? — удивилась Ева. — Ты не рассказывала. — Ну а что рассказывать. Сдала экзамены на четвёрки, но меня завалила преподавательница английского, — мама рассмеялась, и морщинки у неё на лбу разгладились. — Профессор. И даже лучшая подруга двоюродный сестры моей матери: меня пытались пропихнуть по блату, но не очень получилось. И это даже хорошо. Я бы там ни дня проучиться не смогла, не моё это. И ты не думай как о катастрофе какой-то, что бросила. У нас впереди в любом случае год есть точно, а так… Она потянулась к руке дочери и сжала её. — … целая жизнь.

***

polnalyubvi — Тише, видишь, спит моя любовь Небо набрякло грозой, подступился ветер. Дождь смилостивился и дал людям отсрочку на два часа, но не успела отгреметь музыка с последней линейки, как зарядил такой ливень, что детей быстро завели в школу. Ева сунула в карман одну руку, во второй крепче сдала зонт: порывы ветра так и норовили вывернуть его или вырвать и унести в небо. Ева прошла мимо школы со стадионом со старыми синими трибунами, мимо чахлой лесопосадки, усеянной разлетевшимися из мусорного контейнера бутылками и пакетами, и свернула к железнодорожным путям. Недостроенный мост был там: она его приметила почти сразу же и, гуляя по Пангодам, исподтишка прошлась туда. Поезда ходили редко, а если и ходили, то только грузовые. Ева прошла мимо большого знака «Надым-Пристань — Ягельная» и, озираясь, осмотрелась. Здесь никого не было, как и каждый раз, когда она приходила. Только возле самой станции тянулась длинная гусеница поезда, который вёз строительные блоки, стальные трубы, изоляционные материалы, сосновые длиннющие доски, запорную арматуру и прочее, прочее, прочее. На станции кипела жизнь и копошились люди, но здесь, у моста, заграждённого печально повисшей цепью, было пусто. Ева спряталась под ним от дождя, устроилась на большом бетонном блоке с узлом арматурины, спрятавшейся под серой каменной толщей, и достала из кармана куртки телефон. В наушниках перебирали гитарные струны.

Тише, видишь, спит моя любовь.

Тише, слышишь, бьет по венам кровь.

Я выбираю огонь и стрелы,

Ты засыпаешь под шум дождей

Долго она смотрела на экран, включив его, и нажимала пальцем каждый раз, когда он норовил погаснуть. В голове ворочались нехорошие мысли. Шрам на руке, как нарочно, чесался, заживал тонкой корочкой, не давал покоя. Сколько сообщений она оставила без ответа?.. «Ты думаешь, я не знаю, куда ты уехала, сучка?». Она поджала губы и прочитала это снова и снова. Конечно, знает, только что ей сделает? Ева отправилась так далеко, как только могла. Дальше только на Луну.

Если бы можно бы было забыть на века города,

Если бы можно бы было сжечь все в сердце дотла,

Я б никогда не любила людей с картечью в руках,

И сердце свое б не хранила в дальних забытых церквах

Она вздохнула и повертела телефон в руке. Сначала пришла занятная мысль выкинуть его или утопить в луже, потом возобладало благоразумие: какой смысл портить дорогую технику? Денег на новый пока не предвидится, с её заказов наберётся максимум полтинник за месяц — роскошная сумма, как по ней, но и расходы в связи с переездом предвидятся те ещё. Быть может, уедет потом в Якутск, а там придётся снимать самой квартиру. Ева поставила в уме галочку: просмотреть список местных институтов. И сняла с плеча рюкзак. Через все лямки шла широкая надпись «Sleepwalker» — эту книжку она зачитала три года назад до дыр — и хорошенько перетряхнула рюкзак прежде, чем достать из внешнего кармашка скрепку. Поковырявшись меньше минуты с боковой панелью, Ева открыла разъём для сим-карты и вынула её: маленький белый прямоугольник, который причинял так много беспокойств вот уже два месяца.

Любишь ярче, горишь быстрей,

Читаешь сказки, мечтаешь вольней,

Ты же не видишь моих измученных рук,

Я оставляю на память тебе лишь звук.

Ева посадила симку на кончик указательного пальца, помедлила. А затем стряхнула в грязь и отвела взгляд, будто ничего не делала. Дышать стало немножко свободней, и она даже распрямила плечи и до боли в центре груди вобрала воздуха. Сразу появилось два новых дела: купить карточку, сообщить родным новый номер телефона. Никто, кроме родителей и Пашки знать его не будет, это уж точно. Знакомствами она сыта по гор… — Эй! Крикнули громко, она даже в наушниках услышала и вздрогнула. — Эй, ты чего тут сидишь, м? Ева оторопело взглянула на невысокого худощавого парня, который к ней приближался по камням. Настроен он был серьёзно, хмурился, а почему так — кто его знает? Ева смерила его долгим взглядом, но не шелохнулась. Короткая стрижка, немного вихрастый, капюшон на голове весь вымок. Руки он сунул в карманы толстовки и, наверно, сжал их там в кулаки — уж очень грозный был. На ногах — палёные «Найки». Ева медленно моргнула, убрав дождевую каплю с лица. — Хватит тут колоться, — с вызовом продолжил он. — Ну заколебали уже! — В каком смысле? — Ева вынула наушники и сложила их клубочком в кармане рюкзака. — В прямом. Сколько, блин, раз надо сказать Айсу, что под этим мостом нельзя употреблять, м? — говорил он как-то странно, будто копировал чей-то взрослый тон. Ева нахмурилась. — Ты чего на меня взъелся, малой? Я не наркоманка. — Вы все, мать вашу, не наркоманки. Ты кто такая вообще? Я тебя тут ни разу не видел. — Привыкай, ещё не раз увидишь. — Это я сомневаюсь. — А ты не сомневайся. — Она обвела взглядом мост и уселась удобнее. — Мне тут нравится, прикольно. И я не колюсь и не употребляю. Он с вызовом посмотрел на неё, щуря узкие глаза, чёрные, как перезрелые сливы. — Тогда руки покажи. Еву овеяло холодком даже под толстовкой. Она положила ладони на коленки и едва заметно натянула на запястья манжеты, буркнув: — Не буду я тебе ничего показывать. Парень сжал челюсти. Она тоже. Упрямо замерев друг на друге взглядами, они были неподвижны несколько секунд — а потом он метнулся к ней первым, ловкий и неожиданно быстрый, и схватил за руку. Ева вскочила, вывернулась: — Ты чего делаешь?! Отпусти! Но он успел рвануть наверх толстовку и поднёс её руку к глазам. Может, хотел увидеть синячок от укола. Может, другие следы, но наткнулся взглядом, как на глухую стену, на два длинных шрама — и разжал пальцы. Ева толкнула его в грудь и, закинув на плечо рюкзак, зло выкрикнула: — Больной совсем, что ли?! Я тебе сказала, что не колюсь! С его лица слетела злость, осталось только конфузливое выражение, как у нагадившего посреди комнаты щенка. Ева, тяжело дыша, посмотрела на него и вдруг поняла, что он будет помладше неё года на два. Да пацан ещё совсем. — Прости, не хотел. Я это… — он замялся. — Слушай, не обижайся. Я правда думал, что ты от Айса или от Хмурого. — Чего? — Ева поморщилась, потёрла запястье. — Кто это вообще? Я сюда недавно переехала. — Да это ясно. У нас тут кто новенький появляется, сразу видно. — Он замялся, снял с головы капюшон. Уши у него оказались весёлыми, маленько оттопыренными, и чёлка уж очень торчала вверх. — Ладно, не серчай, серьёзно. Я Эрсан. И протянул руку. Ева мучительно взглянула на неё, но пожала. Приехать в Пангоды и сразу с кем-то поссориться — так себе начало. — Ева. — Ты не на Звёздной живёшь? — Ага. — Она подозрительно прищурилась было, но Эрсан улыбнулся. — Просто я газеты по ящикам разношу, всех тут знаю в округе. Видел батю твоего. Очень уж он радостный был. — А… ты про Гошу? Эрсан пожал плечами. — Для кого как. Для меня — Георгий Иваныч. — Он мой отчим, — Ева присела на камень обратно, Эрсан, снова сунув руки в карманы, встал напротив. — А ты где живёшь? — Я… — он замялся. — А я тут, у промзоны. Это ты далеко забралась. — Хотела пройтись. Город посмотреть. — Посмотрела? — он снова улыбнулся и пнул носком кроссовка камушек. — Ты меня просто пойми. Задолбали некоторые ребята. Купят у Айса или его дружков наркоты, приходят сюда, бросают шприцы, иголки. Я тут с друзьями тоже тусуюсь, мост — это моё место. Поэтому приходится за ними убирать. — Понимаю. Это мерзко. — Ева вздохнула. — А место реально классное. Тихо так здесь, спокойно. — Мне тоже нравится. Если на мост подняться, можно вообще на озёра поглядеть. — А туда же нельзя… У Эрсана на лице появилась ухмылка. — Ну да, нельзя. Но если очень хочется, то можно.

***

Кофеен тут не было, фаст-фуда — тоже. Ева немного растерялась, но Эрсан предложил зайти в здешний магазин и купить что-нибудь, а потом обосноваться на мосту. Дождь-то уже почти кончился. — Только заскочим сначала в салон сотовой связи, — попросила Ева. — Мне надо симку новую купить. Эрсан снова широко заулыбался и тронул вихры на затылке рукой: — Сразу видно, в большом городе жила. У нас такое в табачном киоске продаётся. — Чего? — округлила глаза Ева. — Хорошо, что ты подсказал, иначе я бы бегала как оголтелая по всему городу. — Ладно тебе. Пошли. Симку им продали действительно в киоске с табачными изделиями, паспорт даже никто не спросил. Ева сунула её в карман толстовки, подумав, что вставит в телефон н мосту. Потом пошли в крошечный магазин, где вход заставили коробками с только что прибывшим товаром. Там народу было — только продавщица и какой-то чахлый старичок за опохмелом. Пока они самозабвенно ругались, Эрсан купил себе и Еве по булке с изюмом, а она раскошелилась на пакетик хрустящего картофеля и лимонад в банках. — Вернёмся на мост? — спросила она, засовывая еду в рюкзак. — Ага. — А нас оттуда не прогонят? Эрсан поморщился, но торопливо заозирался, став похожим на взъерошенного воробья: — Да с чего бы? Нет, никаких проблем, плюс сегодня состав принимают — не до нас. Они дошли до моста, посмотрели по сторонам — было пусто, и поднырнули под цепь, случайно задев рюкзаками выцветшую табличку «Вход воспрещён». Под ногами поскрипывали старые деревянные ступеньки. Железнодорожный мост, протянувшийся над путями метров на сорок, со слов Эрсана уже который год не могли достроить, так что все ходят прямо через рельсы где попало. — Хотя так ходили бы даже с мостом, — подумав, добавил он. Ева впилась пальцами в железный проржавевший поручень и улыбнулась: она думала, Эрсан шутил, но на его лице не было ни тени улыбки. Он легко взбежал по ступенькам наверх и посмотрел на Еву. — Ты чего, — удивился он, — высоты боишься? — Немного. Мост был выложен досками ровно наполовину, дальше оставалась только арматура, и всё. Ева посмотрела на железный скелет, кажущийся на фоне пасмурных небесных круч хрупким и тонким, и передёрнулась. — Ну вот, — беспечно сказал Эрсан и бросил рюкзак под ноги, а затем сел рядом и свесил ноги вниз, положив локти на середину ограждения, на ржавую железную палку между поручнем и полом. — Гляди, сколько озёр. — Ух, да, — протянула Ева и устроилась с ним рядом, но подальше от щербатого края досок, за которым была только пропасть — и пути, над которыми они высоко-высоко оказались. — Красиво тут. — Есть будешь? — Ага. Они захрустели пакетиками, прыснули алюминиевыми жетонами на лимонадных банках. Эрсан намял полную щёку булки и закусывал картофельными ломтиками, жмуря узкие глаза от удовольствия. Ева держала булку в двух руках, с опаской свесив ноги, как и он. — Ты учишься где-нибудь? — спросила она. Эрсан кивнул. — В этом году поступил. На информатику и вычислительную технику в Надыме. Но, это… — он прожевал и с трудом проглотил булку прежде, чем продолжить. — Я с братом живу. Не знаю, как он меня одного отпустит. — Так трясётся за тебя? Эрсан помотал головой. — Нет. Я ему зимой помогаю с работой. Мы, это… мы на охоту ездим. Там лишние руки очень кстати. — Твой брат — охотник? — Ага. — Он насторожился. — А ты не это… как его… — Нет, я не зоозащитник, не веган и не кто-нибудь в том же духе, расслабься. Эрсан ухмыльнулся и жадно впился зубами в булку, откусив столько, что краешек остался торчать между губ. Еве пришлось тоже рассказать о себе: где жила раньше, где училась, почему бросила. Она на всё отвечала спокойно и безразлично. Лучший вариант, если не хочешь заинтересовать своей историей человека — сказать ему правду, но с поправкой на детали, потому что картину целиком рисуют именно они. Эрсан под конец рассказала воскликнул: — А ты не хочешь к нам в Надым поступить? Учились бы вместе. — Где я и где технический факультет, — рассмеялась Ева. — Поверь, в этом смысле я безнадёжна. — Тундра! — фыркнул Эрсан и снова мощным глотком одолел булку. — Там же много направлений. — А-а-а… Ну, тогда может быть, — Ева задумчиво смахнула с толстовки крошки. — Я не знаю. Думаю пока, чем хочу заняться. Планирую работать весь следующий год. — Где ж тут работу найдёшь. Кругом тайга, газовики и нефтяники. Никаких мест особо нет. Это я хитрожопый… так Егор говорит, брат мой. А что ты улыбаешься? Не каждого берут на почту. — Ты там подрабатываешь, значит? — По графику, — сказал Эрсан. — Разнесу письма и газеты быстренько — свободен. — Много платят? — Пять тысяч… Небо всё хмурилось, ветер вздыхал. Странное было чувство, но Еве показалось, что впервые за долгое время у неё выдался приятный день. Они болтали ни о чём, и каждая клеточка тела расслаблялась, совсем как в старые времена, до… Она запнулась и ахнула: — Блин, Эрсан! Ты меня уболтал! Я забыла про телефон! — Ну, подумаешь. — Не «подумаешь», — беззлобно передразнила она и быстро полезла в карман. — Ты знаешь этот анекдот про сорок пропущенных звонков, и все от мамы? — Ну? Ева свирепо зыркнула на него: — Вот в моём случае это ни разу не анекдот. Она кое-как вставила карту, включила телефон и живо набрала мамин номер. Подумав, сбросила и на всякий случай позвонила Гоше: если мама рвёт и мечет, лучше сначала связаться с отчимом. Так и было. — Ева, ну ты чего! — воскликнул он. Гошу было плохо слышно: кто-то кричал «Замеряй давай!», шумела техника. — Ты не с мамой? — Я на врезке, в поле… — он с укором вздохнул. — Ну Ев, мама с ума чуть не сошла. — Да симка размагнитилась. Вот так внезапно, ага. — Я пошла искать новую, познакомилась с… — она с опаской покосилась на Эрсана, тот махнул рукой. — С Эрсаном. — А-а-а, это с Кондаковым? Ты сейчас вообще где? — Да так, гуляю. — Ну гуляй, — он снова вздохнул. — Маме я сам позвоню, только к ужину тогда не опаздывай. Может, она до того остынет. — Очень злилась? — робко спросила Ева. Гоша рассмеялся. — Говорит, «если она умерла или с ней чего случилось, я её оживлю и снова убью». — Ясно. Они распрощались, и Ева уронила лоб на скрещённые запястья. Эрсан комкал пустой пакетик, бросая на Евину булку красноречивые взгляды, пока она не сказала: — Если хочешь, съешь. — Ага! — он повеселел и кивнул. — Крутой у тебя телефон. — Гоша подарил. — Ну да, он хорошо зарабатывает. Газовики все хорошо зарабатывают. — Он помолчал. — Говорят, газа к тридцатому году больше не будет, и Пангоды — тю-тю. — Брось ты, найдут что ещё добыть, — тяжко вздохнула Ева. — Ладно, уже четыре. Мне пора. — Куда? Домой? — пробубнил Эрсан. — Пока меня не прибили, да. А то мама, она такая, знаешь… — Знаю, Егор такой же. Пошли вместе, сейчас дождь начнётся, чего мокнуть? Они спустились по мосту и добрели до развилки на улице Строителей. Улицы были пусты, все — кто на работе, кто в школе; а может, праздновали первое сентября в каком-нибудь кафе. Возле промзоны сегодня было оглушительно тихо. Даже машины почти не ездили. Вдруг Эрсан встрепенулся, в одном из дворов заприметив вишнёвую «четырнадцатую»: — Слушай, брат чего-то приехал. А должен был только на следующей неделе. Вокруг машины о чём-то говорили двое мужчин, оба — в куртках: один в светло-серой спортивной, он был молодой ещё, другой, постарше и с бородкой — в чёрной из кожзама с потрёпанными рукавами. — Вон мой брат, — указал на светло-серую куртку Эрсан. — Хочешь, подойдём? — Да нет, мне пора… — Ева засобиралась. — Ладно, увидимся ещё. — Погоди, — вдруг спохватился Эрсан. — А может, запишешь мой номер? — Ну давай. — Отличненько. Так, смотри. Восемь, девятьсот пять… Мужчины их заметили, Егор окликнул Эрсана. Тот, что в кожанке, молча сунул сигарету между губ, привалившись спиной к машине, и достал зажигалку. Огонёк на ней озарил его скуластое лицо оранжевым светом, и он медленно выдохнул дым в воздух, почему-то пристально глядя вперёд. Еве неприятно показалось — на неё, поэтому она поторопилась записать номер и быстро попрощалась с Эрсаном, шагая вверх по улице и слушая первые раскаты грома над головой.

***

Мужчины сидели на кухне и курили. Было дымно. Открытая форточка не помогала, поэтому настежь распахнули окно. Ополовиненные бутылки с пивом стояли на столе, покрытом красной клетчатой клеёнкой. Свет был только над вытяжкой, верхний давно выключили, думая, что Эрсан спит, но он не спал: в соседней комнате, в своём уголке, устроенном за шифоньером, куда братец поставил ему кровать — чтоб было собственное пространство — он вслушивался в тихие голоса и хмурился. — Надо поехать к аҕа баһылык, — сказал Егор и стряхнул пепел в консервную банку из-под сайры. — Чего он скажет. — Надо бы, — спокойно кивнул Володя. — Ты и поезжай. — А я-то почему? — Тебя послушают. Меня нет. — Ты старше, — возразил Егор. — И ты всё сам видел. — Не могу я. Мин онно үөскээн тахсыбытым. Егор покачал головой, наблюдая за тем, как растворяется в дыму его широкое, словно из тёмной кости грубо вырезанное лицо. — Ну а что мне сказать? Мы даже сами не знаем, что это было. — Это мы обсудим. Главное, чтобы они знали, потому что зима будет в этом году лютая, — Володя помедлил и затянулся. — И если так… И замолчал, но оба знали, что будет. Что-то очень дурное. — Значит, когда поедем в деревню? Завтра? — Можно на неделе, — Володя запнулся и почесал коротко бритый висок над чёрной короткой шапкой стриженых волос. — Съездим ещё разок, возьмём мужиков из наших и посмотрим. Если найдём, что прежде, значит, куһаҕан дьыала. — Ис дьыала, — мрачно поправил Егор. — Договорились.