Матерь богов

Дом был — панелька, как и с десяток других домов вокруг него. Жёлтые стены, коричневые крыши, во дворе — ржавые качели, песочница и две лавки. Всё как разные бусы на одной нитке, старое и новое вместе. Ева моргнула и потёрла глаза. В дороге её немного растрясло, и приехали уже в зыбких сумерках, всё равно таких светлых, что она сонно подумала, а заходит ли в этих краях солнце? Сейчас вся улица казалась залитой им, обласканной. Вся купалась в рассеянном свете. Дядя Гоша припарковался у бордюра, засеянного травой, и вышел из машины первым. Стоял сильный ветер, волочил по небу облака над Пангодами. Ева открыла дверь и наступила ватными ногами на асфальт, первым делом как следует потянувшись. Семьсот километров по тайге! Устала она сидеть, ужасно устала. Хорошо бы уже оказаться где-то, а не в дороге. Хорошо бы оказаться дома. Но дома оставаться было нельзя. Ева это знала, сама такое решение приняла и почти о нём не жалела. Толку? Всё равно сделать ничего было нельзя. Никто не гнал её из Ростова, разве что из университета пришлось забрать документы, вроде как по собственному желанию. Вообще, некоторая доля правды в этом была: учиться там Ева уже не хотела, противно было. Когда Гоша решил вмешаться, она воспротивилась: ходить туда было уже тошно, так что лучше уйти, сохранив лицо. Да и вообще, кому нужна была эта культурология! — так она себя утешала. Культуролог из неё — что из кобылы балерина, она это прекрасно понимала: дома мама настаивала, что Ева должна получить профессию, применимую в жизни. Потом как-то плюнули, отдали решение Еве на поруки. Особенно Гоше спасибо, вмешался, сказал: пусть учится, где хочет. А она и это профукала. Что скажет мама? Наверное, ничего. По телефону она осторожно узнала, что случилось и как так вышло, что Ева на третьем курсе отчислилась, хорошо сдав летнюю сессию; потом рассеяно начала утешать. Ева вспомнила её «ну ничего, ничего. Раз так вышло, может, и не надо тебе это?» — только мамы умеют говорить таким тёплым голосом, и расслаблено повела плечами. Она сняла с запястья резинку, затянула волосы в хвост. Гоша уже достал из багажника её чемодан и сумку, крякнул: — И это всё, что ли? — А… да, — как-то растерялась Ева и подскочила к нему. — Дядь Гош, давай чего возьму? — Иди уже, — буркнул он себе под нос, но в уголках губ пряталась улыбка. — Только это, сумку не забудь. Ева подхватила с заднего сиденья рюкзак, который брала в ручную кладь, и сумочку. Вещей у неё и впрямь мало: она, конечно, взяла с собой что потеплее, остальное оставила в ростовской квартире, а дубликат ключа отдала соседке, как велели родители. Смысл брать на Север бесконечные летние платья, лёгкие куртки и короткие шорты? Ева окинула быстрым взглядом четырёхэтажный дом на три подъезда. — Симпатично тут, ага? — бодро спросил Гоша и нажал на брелок: асфальтово-серая тойота чероки мягко моргнула фарами. — Да, хорошо. Ева пошла за ним к подъезду. Она осторожничала: читала, что Пангоды — городок очень маленький, всего на одиннадцать тысяч человек. Доехать сюда можно только на машине: дорога была как лоскут. Где разбитая, где целая, где в колдобинах, где как ленточка. Вдоль неё зеркалами простёрлись озёра. Дядь Гоша называл некоторые: Пенкуто, Хантято, Пейласто. Извилистой змейкой бежала и обгоняла машину длинная, обмелевшая река Правая Хетта, в её долине Пангоды и построили. Потом долго ехали вдоль путей. Дядь Гоша рассказал, это Северный широтный ход — его ещё строят, хотя в пятнадцатом году обещали закончить. Денег, как всегда, нет, да и погодные условия жёсткие. Кругом лесотундра. На семьсот километров рассыпаны мелкие посёлки, и те за лесом. Лес Ева видела то вблизи — ниже дорожной насыпи, похожую на зловещую чащу из сказок, то вдали, за широкой полосой широкого поля, заросшего разнотравьем. — Дождик, что ли, будет, — сказал Гоша, поглядев на небо прежде, чем скрыться в подъезде. Ева пожала плечами. Здешняя погода странной была. Солнечно и пасмурно одновременно, кругом тучи — а свет очень яркий, хотя день перевалил за половину. Они поднялись на третий этаж; ступеньки были мелкими, на пол-ступни. Гоша нажал на чёрную кнопку звонка, за дверью разлилась резкая трель, и Ева услышала быстрые шаги. — О! — это было первое, что сказала мама. Дальше только замахала рукой, поторапливая. — Заходите, заходите! У Баринцева опять собака по подъезду гуляет. — Как это — гуляет? — оторопела Ева и с опаской поглядела наверх, на спираль лестничной клетки. В подъезде пахло горькой полынью, дождём и мокрым гранитом. — Да ерунда, — поморщился Гоша. — Сосед у нас есть, собака его — Альма — она хаски, ну совершенно его не уважает… Ева моргнула и вошла за отчимом в квартиру. — …он только выпьет, а она лапой дверь открывает — и в подъезд! Мама провернула за её спиной щеколду, кивая на каждое Гошино слово. У неё на плече висело клетчатое белое полотенце. — Разувайтесь. Куртки вешайте, руки мойте. Ну-ка! И, сама смешавшись, она первой полезла к Еве целоваться. Руками обхватила её так крепко, что та только неуклюже уткнулась в мамино плечо, вдохнула запах её крема и шампуня — мята и морской бриз, и зажмурилась. Вроде бы дома.

***

Евина комната выходила окнами на другие дома. Кухня смотрела во двор. Ева неловко осмотрелась. Кровать была двуспальная, её посетила догадка. — Мам, а может, я на диване… — она выглянула за дверь. Дядь Гоша ответил вместо мамы: — Мы в зале и так чаще спим, там телевизор. Да ты, это, раскладывайся. Что, серьёзно вещей больше нет? Или ты их отдельным рейсом заказала? Ева покачала головой. Дядь Гоша почесал выпуклый лысый затылок, такой же загорелый, как и лицо. — Ну, ладно. Что-нибудь придумаем. Ты куртку тёплую взяла? Пуховик? — Ага. Зимний. — Демисезонный, — поправил он. — Тут другие зимы. Так, ты разбирай всё, устраивайся. Мама к соседке вышла, сейчас вернётся. Ева кивнула. После обеда её клонило в сон: разница в шесть с лишним часов давала о себе знать, как и дорога. «Если сяду на кровать, — подумала она, — быстро усну». И осталась на ногах, медленно обойдя маленькую родительскую спаленку, которая теперь была уже её. Зелёные обои с блёклым рисунком — сверху неровно поклеенные, наливной пол, покрытый красным ковром с узорами, большущая коричневая кровать с резным деревянным изголовьем и с пёстрым тёмно-зелёным покрывалом в белый цветок. Такая вот комната. Рядом с кроватью — шкаф на ножках с лакированными дверцами, весь облеплен старыми, полуистёртыми наклейками, какие Ева помнила в детстве, тогда их собирали из жвачек и из пакетиков с мармеладом. На шкафу лежала картонная коробка из-под обуви, на ней — пыльная стеклянная ваза. У окна — узкий старый стол, такой же стул с круглой спинкой, как с кухни взятый, и книжная полка. В углу приютилось большое хорошее кресло, добротное, с бархатной синей обивкой. Оно Еве понравилось. Комната была длинной, с большим стеклопакетом на две створы. С потолка почти над кроватью низко свисала очень нарядная и очень пыльная люстра, вся в хрустале, с подвесками в четыре ряда, позвякивающими даже от шагов. Квартирка эта — с откровенно старым ремонтом. Ева не стала ничего спрашивать, это было не её дело, хотя знала, что мама такие терпеть не может, а дядь Гоша зарабатывает прилично. Она только открыла шкаф, посмотрев на узкую полку сверху и штангу для вешалок. Ева уже заскучала по своей отдельной комнате в Ростове. «Я сюда сама приехала, — подумала она, — никто меня пинками не гнал». И вжикнула молнией чемодана. Стопку за стопкой, она достала оттуда всю одежду и выложила её на кровать. От покрывала пахло чем-то чужим: незнакомый порошок или просто запах старой ткани, она не знала, но поморщилась. На верхнюю полку в шкафу уместились футболки, пара толстых свитеров и сложенные рулетиками джинсы, тёплая пижама и домашняя длинная футболка. Несколько платьев, осенняя ветровка, худи на молнии, пальто и пуховик кое-как втиснулись на вешалки, больше места не было. Впрочем, как и одежды. Ева сложила чемодан вниз, в шкаф, и открыла спортивную сумку. Там была всякая мелочь: нижнее бельё, два спортивных комплекта, осенние кроссовки, туфли без пятки и зимние ботинки. Ева подозревала, что всё зимнее она здесь будет носить ранней осенью, едва посмотрела за окно на термометр: тот показывал тринадцать градусов. Из рюкзака на стол она выложила ноутбук, планшет, зарядки, толстый блокнот, в котором делала наброски, и пенал-скатку с карандашами и линерами. На книжной полке притулилась косметичка. Ева скомкала спортивную сумку и запихнула в чемодан: больше ничего с собой у неё не было. Ева села в кресло, подобрав к груди ноги и прижавшись к коленям подбородком. Дом был пока чужой, хотя здесь и жила её семья. Дело даже не в этом. Такое чувство, что он и для них остался чужим. Необжитым. Ева вышла из комнаты и прошла в гостиную. Там — другое дело: ворчал телевизор, на жёлтом диване напротив дремал Гоша. На пол были брошены два ковра внахлёст; в стенке стоял фарфоровый сервиз, стопкой — белая посуда, мамины чайные чашки. Это успокаивало, напоминало о Ростове. Ева прошла в зал — залом комнату с телевизором традиционно называл Гоша, всех это очень веселило — и заглянула в маленькую дверку в углу. Там была подсобка, где хранили гладильную доску, швабру, пылесос, утюг и много неподписанных коробок, одну на другой. Гоша приоткрыл глаз. — Хочешь — сюда чемодан сложи. — Нет, я его уже в шкаф уместила, — она осторожно закрыла подсобку. — Можно, кофе выпью? — Конечно. Ты хватит спрашивать, не в гостях, в конце концов. Сказал и снова закемарил. Ева тепло улыбнулась. Гоша — он такой. Улыбчивый, весёлый, добрый. Она была рада, когда мама сказала, что распишется с ним: это не то что их отец, которому вечно был недосуг, всегда не хватало времени на семью. Точнее сказать, на эту семью: сейчас-то у него новая, и детки там маленькие, не то что взрослая Ева. На кухне она поставила электрический чайник и села за стол, вынув телефон из кармана джинсов. Связь здесь ловила плохо, а так жалко! Хотелось бы позвонить Алине, рассказать, как добралась. Сколько сейчас времени в Ростове, одиннадцать вечера? Может, ещё не спит? Она выглянула во двор, беспокойно посмотрела по сторонам. До сих пор нервное напряжение стискивало плечи и холодило пальцы. До сих пор казалось ей, что кто-то наблюдает, следит, смотрит, прячется и ждёт удобного момента, чтобы подойти и претворить в жизнь каждую брошенную угрозу. Это была тревога беспочвенная, Ева всё понимала. Ну не поедет она за ней сюда, к чёрту на куличики! Семьсот километров от поезда, шутка, что ли. Делать больше нечего? Чайник дал пар из носика, выдохнул его в воздух, отщёлкнул выключателем. Ева взяла из шкафа кружку — чужую, конечно. Надо бы свою купить. В неё насыпала сухие гранулы, налила кипятка, добавила две ложки сахара и залила кофе молоком. На улице, за двором, мальчишки играли в футбол на бесхозном поле, плешиво поросшем травой. Ева слышала, как они кричат и восклицают, и даже пинки по тяжёлому мячу слышала тоже — звук здесь далеко разносился. В вазочке на столе возле маленького второго окна, окутанного жёлтыми шторами в мелкий цветочек, Ева взяла конфету «Коровка», медленно сунула в рот и съела вместе с кофе. И кажется, ей стало немного лучше.

***

Когда пришло время ложиться спать, ночи не было. Это удивляло. Ева взяла футболку, щётку и мочалку, снова вытаращилась в окно — в одиннадцать небо налилось тусклым светом, но всю мебель в комнате видно было хорошо. Ева прошла в ванную комнату, замкнула щеколду и набрала воды, чтобы немного полежать после дороги. Пены не было; она опустила туда две крышки геля для душа и погрузилась по подбородок, откинув голову на плитку. Очень скоро стало жарко; над губой и на лбу выступил пот. Ева перевязала волосы в высокий пучок и умылась, чтобы не уснуть прямо здесь. Потом опустила руки под воду, и впервые за сутки взгляд снова упал на едва затянувшиеся шрамы. Она неотрывно смотрела на свежие длинные полосы, протянувшиеся от запястья до локтя левой руки. Ровно два, сделанные почти крестом, глубокие. Ева накрыла их другой ладонью и крепко зажмурила глаза. «Зачем ты это сделала?». «Я не хотела. Я не хотела! И я не делала ничего!». Пришлось умыться снова, чтобы согнать морок плохих воспоминаний. Спать хотелось всё сильнее. Ева вылезла из ванны, вынула пробку и быстро ополоснулась из лейки. Стараясь не смотреть на левую руку, она вытерлась полотенцем, натянула футболку и вернулась в спальню. Шкаф и кровать роняли сизые длинные тени на пол и стены. Ева легла под одеяло, на свежую простынь, пахнущую порошком, и задумалась, почему мама сегодня так много молчала. В глубине души она знала ответ, но признаться в нём было сложно. Гораздо сложнее, чем она предполагала.

***

Тундра слышит, тайга помнит. Когда мужчины уходят на охоту, они стараются побольше молчать. Лишнее брошенное слово похоже на камень; можно метнуть и больно ранить. Уж Володе ли было не знать. Он достал скрутку из-за уха, сел на старое крыльцо, чикнул зажигалкой и закурил. — Посмотрим на тропы, — предложил Егор. — Зимовье подготовить надо. Расчистить тут всё. Недавно случилась настоящая буря, ураган прямо — с ветром, с грозами. Много деревьев поломало. Володя закивал, выдыхая дым: Егор правильные вещи говорил. Зимовье — главная помощь охотнику; и передохнуть можно, и добычу припрятать, и капканы поставить. Зима скоро будет. Что тут осталось-то? Август, сентябрь, а с четырнадцатого октября из Ледовитого океана выйдет Эhээ Дьыла, великий Бык Холода, предвестник суровой зимы, задышит ледяными туманами, взглянет глазами, глубокими и чёрными, как промёрзшие проруби. Тогда-то начнётся главная охота, которую Володя так ждёт: на ласку, на норку, на горностая, но главное — на соболя, а если очень повезёт — на рысь. Пока будет бить лису, зайца и тетерева; да ещё бумага пришла, что надо в этом году пострелять волков. Опять их много стало в этих краях. Ходят в Пангоды, дерут собак домашних, забредают в частные секторы, человека не боятся. Когда так случается, плохо всем: зверю тоже. Зверь в лесу сидеть должен. Перекурили, повычистили домик, вымели его, оставленный на целое лето. Кругом высились в небо бесконечные ели; пахло смолой и хвоей, иглами и тёплой землёй. Егор взял мешок на плечо, Володя поднял свой, отогнал мошкару — и оба пошли в лес. Их встретили тишиной, птичьим токованием, слабым перезвоном голосов. Сосны, ели, лиственницы обступили со всех сторон, сначала казались прозрачными, солнечными, словно отражали лучи от каждой иголки. Чем дальше заходили, тем тише было, тем темнее становилась тайга. Шли больше часа, времени не наблюдали: в это время года день длинный. В глубине уже виднелись поросли низких кустарников, темнели кедр и пихты. В нужных местах охотники аккуратно силки ставили и помечали, где будут капканы; готовились к добыче. В последние дни августа сюда соберутся и другие — те, что пушного зверя не бьют, а бьют оленя, косулю, барана. Надо было устроить ловушки так, чтобы олени в них не попались: они были якутам не нужны, разве что на дичь — но на дичь и без силков одного выследят и завалят. Другое дело — хищная рысь или хитрый соболь. А может, лисица. Шли молча. Поклажа тянула плечи, но не сильно: Володя неслышно брёл за Егором, вслушиваясь и всматриваясь уже по привычке, и в тёмно-карих холодных глазах отражались еловые ветки. И вдруг оба как по команде остановились. Егор заозирался, не сильно вертя головой — а так, осторожно, искоса. Володя посмотрел на него, но и сам чувствовал: что-то не то. Тишина стояла такая колючая, такая острая, что была сама словно капкан. И даже воздух здесь был другой: глубокий, густой, режущий лёгкие. Как можжевеловая ветка, вымоченная в воде. — Истэҕин дуо оргууй, — одними губами сказал Егор. Володя кивнул и снял капюшон, проведя ладонью по коротко стриженым чёрным волосам. Охотники встали плечом к плечу, развернувшись в обе стороны и наблюдая за тайгой. Хотя каждому казалось — тайга наблюдает за ними. — Манна куһаҕана суох, — сказал Володя и положил руку на ремень ружья, которое нёс на плече. — Чуешь, тухло пахнет? Егор кивнул. Не сговариваясь, оба сошли с тропы и рассеялись между деревьев, держась начеку. Егор был младше, ему было двадцать восемь; Володе — тридцать девять. Егор поглядывал на него, и ему было легче, что Володя оставался спокоен, хотя по лицу у того никогда понятно не было, что он чувствует: даже когда на него однажды медведь пошёл, Володя оторопел, но испуганным не выглядел. Все в наслеге над ним посмеивались, но по-доброму: шибко вредным Тахаянов никогда не был, своим подсобить мог, хотя поворчать любил — это за милую душу. Запах становился всё ярче и гуще, к горлу подкатила первая тошнота. Тайга спускалась в низину, похожую на щель в земле больше, чем на простой овраг; поросшая крепкими старыми деревьями, струхлявившимися на вид, она была вся погружена в сизую дымку, похожую на болотный пар. — Я эти места хорошо знаю, — сказал Егор. — С батей ходил часто. Откуда тут такой овраг? У Володи не было ответа, он сам здесь охотился и этого не помнил. Может, пошли не по той тропе? Может, заблукал их кто, так, что набрели не на то, что надо? Охотники поглядели друг на друга. Егор беспокойно заломил брови. Оба точно спрашивали друг у друга: спускаться будем? — Пахнет так, — поделился он, — будто сдох кто-то. Володя прикрыл глаза. Этот запах был ему немного знаком; вспоминать не хотелось. Но понять, что тут не так, он должен был. Это же их охотничья тропа. — Я пойду, — решил он. — А ты стой тут. Только верёвку достань. Егор кивнул, ему ничего не надо было пояснять. Он порылся в мешке и вынул моток крепкой верёвки, которую обвязал вокруг широкой ели. Володя начал осторожно спускаться. Под толстыми подошвами охотничьих ботинок хрустели иглы, крупитчато пересыпалась земля. Кудлатые еловые ветви свисали донизу, все жёлтые и бурые, высохшие, как плети. В одном месте овраг уходил под наклон очень резко, и Володя придержался рукой за выступившие из земли корни: они змеились и лезли наружу, свиваясь в узлы, и тоже торчали, будто ветки. Наконец, он мягко спрыгнул вниз, коренастый, ловкий, холкастый, как туго набитый шерстью кот, и осмотрелся. Туман висел такой, что на вытянутую руку ничего не рассмотреть. Возле Володи плеснула в воздухе верёвка, и он взял её в руку, а затем поднял с земли палку и сделал вслепую несколько шагов, прощупав путь перед собой. Пахло сероводородом, тухлятиной, скисшей травой, плесневелыми яйцами. Володя кашлянул и спрятал под рукавом камуфляжной куртки нос, ткнул землю палкой ещё, как слепой. И нахмурился, когда кроме земли он нащупал что-то. Сердце на короткий миг перестало биться, мышцы закаменели. Володя беспокойным взглядом окинул то, что лежало перед ним, и сглотнул. Как серебряная, в грязной сырой земле, засыпанная иглами, торчала бледная рука по запястье. И болотный мох, затянувший почву, подымался и опускался, как грудь при дыхании. Тайга дышала. Нехорошо это. Шаг за шагом, как и пришёл, Володя попятился и застыл на месте, когда под его ботинком снова поднялась земля. Он убрал палку, взял её на вес и обмотал верёвку на запястье, больше не собираясь бередить покой этих мест. Лишь бы только удалось подняться наверх и уйти, как пришёл.