Слишком разные

Он не отвечал. Ханджи позвонила уже тридцать один раз, двадцать раз — записала голосовое сообщение, но так и не услышала мужской голос по ту сторону телефона. Его не было уже полдня, и даже если бы Ханджи была менее эмоциональна, она уже давно стала бы паниковать. Но Ханджи импульсивна. Поэтому ее разрывало. Она бродила по комнате туда-обратно, теребя все, что попадалось в руки, хоть как-то стараясь снять напряжение. Не помогало. Мрачные мысли окутывали ее сознание, а она поддавалась им, вместо того, чтобы хоть немного реалистично смотреть на ситуацию. Но проблема была в том, что она не знала чертового адреса встречи. Она даже не знала, куда приблизительно он поехал, в какой район, в какое место: парк, ресторан, бизнес-центр. Да куда угодно мог! Уже не на шутку испугавшись, она стала звонить всем знакомым. Спрашивала, не знают ли они, куда он мог поехать, его любимые рестораны, да хоть что-то. Но он же мистер скрытность! Под пушечным прицелом не расскажет, какой у него любимый цвет, если такой, конечно, есть. Только Фарлан и Изабель назвали пару вариантов, и, разделившись между собой, поехали проверять каждое. Ханджи накинула первое попавшееся пальто, явно не подходящее погоде за окном, но ей было все равно. Она судорожно вбивала адрес такси, параллельно матеря весь свет, пока оно так медленно к ней приезжало. Позже поставила одну звезду водителю, хотя тот был ни в чем не виноват. Возможно, она бы пожалела об этом, если бы ее волновало хоть что-то в этот момент. А он не отвечал… Почему он не отвечал? Когда почти добралась до ресторана, ей неожиданно позвонили. С особой надеждой взглянула на экран, ожидая увидеть там «Мой коротышка❤️», но, к сожалению, это был всего лишь Эрен. Хотела сбросить, но случайно смахнула не туда, из-за чего все же пришлось ответить. — Ханджи, здравствуйте, вы заняты? — неуверенно начал малец. — Да, занята. До встречи, Эрен, — гневно ответила шатенка и почти нажала на красную кнопку. — Погодите! — залепетал Йегер. — Не знаю, зачем спросил, все равно должен к вам обратиться. Вы случайно не знаете, что с Микасой? «Да он что, издевается надо мной?» — ее начинала раздражать любая мелочь. — Эрен, скажи мне на милость, откуда мне, блядь, знать, что с Микасой?! Мне бы знать о… В миг замолчала. Стала прокручивать в голове два обстоятельства и никак не могла прийти к логичному обобщению, не хотела приходить. Смотрела в пустоту бешеными глазами, впивалась ногтями в кожу, пытаясь держаться в сознании. «Нет, пожалуйста, нет» — прозвучало так тихо, даже не шепотом, лишь одними губами, не желая издать ни звука. Эрен тоже не решался сказать свое слово. Возможно, они бы так и провисели до утра, если бы Ханджи не решилась первая. — Почему ты решил, что с ней что-то не так? — Ну, она была веселая, мы общались. А потом ей позвонили, и она просто выбежала из комнаты со слезами… Я слишком долго просидел в полном ауте, что не смог ее догнать, даже не понял, куда именно она убежала. Придурок, — сказал уже сам себе и ударил кулаком в дверь. — Мягко сказано, — не жалея парня, выплюнула фразу девушка. Голова раскалывалась, и она свела брови в попытке снять боль. «Пожалуйста, пусть я ошибаюсь» Ведь когда ты в полной заднице, единственное, что остается — это надеяться. Глупо, по-детски, но только бы тебя не затянула эта пучина отчаяния. — Ханджи, так что нам делать? — прозвучало на другой стороне. Совсем забыла, что звонок еще идет. «Я буду делать, а ты будешь сидеть дома и не высовываться». — Не беспокойся, Эрен, я попытаюсь все решить. А ты иди спать или… не знаю, в доту поиграй. — Доту? Ханджи, я хочу… Но девушка не дослушала, нагло сбросив надоедливого юношу. Сейчас было не до него. Сейчас надо было приехать в больницу, извернуться на триста шестьдесят градусов, чтобы оказать должную поддержку. Сейчас надо было стать кем-то другим, потому что Ханджи не знала, что говорить. Честно говоря, она не имела ни малейшего понятия, кто вообще это знает. Нет, не туда ее заводили мысли. О чем она думает, если даже еще не знает, что произошло? Зачем хоронит того, кто, вероятно, сейчас пьет чай с печеньем и даже не думает помирать. Мало ли что случилось у Микасы — может, Эрен ей член свой показал, и она испугалась, а он умолчал со стыда. А Леви… Леви… у него, наверное, телефон разрядился, а сам бухает в баре с новым агентом в качестве закрепления договора. Да, так все и было. Кивала в такт пришедшей идее, а сама отправляла адрес больницы, чтобы друзья Аккермана тоже приехали. Машинально, не отдавая себе отчета.

***

На пороге здания вдруг стало нечем дышать. Девушка схватилась за грудь, будто бы это помогло открыть дыхательные каналы, и бегала глазами от плитки к плитке, не решаясь поднять взгляд. Она не хотела смотреть. Боялась увидеть его там. И снова Зоэ это делает. Снова придумывает то, чего нет, а надо лишь сделать шаг и узнать наконец правду. Но нога не поднимается. Она весит тонну, приросла к земле, и, если хочешь сдвинуться, пожалуйста, можешь вырвать себе ноги. Можешь идти на одних лишь руках. Больно сглотнув, вскоре девушка открыла стеклянную дверь. Никогда не любила больницы, а сейчас атмосфера была еще более гнетущей, чем обычно. Если раньше хоть один медбрат мог одарить тебя приветливой улыбкой, то в этом помещении не было ни одной не измученной гримасы. Только у младенца. Мирно сопевшего под колыбельные матери, и лицо его выражало ровным счетом ничего. Это было единственное лицо, на которое можно было смотреть. — Почему вы не можете пропустить нас? — раздумья прервал почти что крик мужчины. — Потому что вы не являетесь членами семьи миссис Аккерман. «Они что, уже приехали?» — девушка повернулась на звук и увидела Изабель с Фарланом. — Да, но мы близкие! Вы обязаны нас пропустить! — еще более громогласно завопила рыжая. — Я не могу этого сделать, девушка, — бескомпромиссно ответил администратор. Ханджи закипала внутри. Она понимала, почему медперсонал так осторожничает. Так и любой человек мог зайти в палату, тем более к звезде, но как же те, кто не зарегистрирован официально, но также беспокоится о своем близком человеке? Кто не член семьи, не супруг, но также важен и дорог? Друг или… Или девушка, с которой он знаком три недели. Охренеть, важный человек. Как она вообще могла подумать, что может быть здесь в такой момент? Наравне с близкими, поддерживать его. Какое она имеет право? Никакого… — Вы хоть ее пропустите! Ханджи будто окатило ледяной водой. Она растерянно подняла взгляд и еще больше сгорбилась от всеобщего лицезрения. — Вы его жена? — спросила женщина. — Нет… я просто… — Какая разница, есть ли кольцо или нет, если они любят друг друга! Вам что, богом поклясться? Не зная, почему эти слова так повлияли на нее, но девушка быстро осмелела, сжала руки в кулак и стрельнула глазами, прожигая, почти испепеляя всех смотрящих. — Где он?! Пропустите меня. Я нужна ему! — ей уже стало все равно на то, как верещала женщина за стойкой, просто пробиралась вперед, не зная, куда точно идти, действуя чисто по интуиции. Бежала на верхний этаж, скрываясь от охранников. Часто врезалась в людей, извинялась и снова врезалась. Ей казалось, что Ривай был повсюду, отчего она не знала, куда именно бежать. Ей казалось, что Леви нет нигде, и нет смысла больше двигаться с места. Еще один человек пострадал от ее невнимательности. — Извините, — проговорила шатенка, не смотря, и уже сделала шаг в сторону, как ее схватили за руку. — Ханджи?.. Зоэ обернулась на знакомый голос. Перед ней стояла Микаса с заплаканными глазами и трясущимися руками. Ее взгляд резко переменился и стал сиять от надежды. Ханджи понимала, что не ей он был предназначен. — Леви! Он приехал? — Микаса оглядывалась по сторонам, искала мужчину, которого не было в здании. Так и не найдя, начала трясти шатенку за плечи, прорывалась возгласом в вакуум, построенный Зоэ. — Где он, где он, Ханджи?! Его тут не было. И Ханджи не знала, где он. Микаса столкнулась с таким же непониманием и ужасом в глазах. Руки рухнули по швам, а голова уткнулась куда-то в ключицу, постепенно начиная содрогаться от слез. От вырывающегося крика, от боли, которую несла всю свою жизнь. Когда ее голову коснулись тонкие пальцы, дрогнула, а затем стала обнимать слишком тонкую талию. Слишком хрупкое, женское, чужое тело. Должна была обнимать сильный мужской, родной корпус, но выбирать не приходилось. А Ханджи делала, что могла. Придерживала за плечи, гладила по макушке, прижимая к себе как можно ближе, желая подарить хоть немного тепла в этом холодном, теперь уже одиноком мире. Хотела поддержать, а у самой по щеке стекала горячая слеза, оставляя за собой мокрый, едва ощутимый след. Думала: «И что же делать дальше?»

***

А он был готов. С первого грудного кашля, с первого чертова приступа, с первого обморока. Это был лишь вопрос времени, и даже эффект неожиданности не подлил бы масла в огонь. Все это не могло быть неожиданным. Сегодня просто стало пусто, просто одиноко и больше ничего. Наверное, он должен был чувствовать еще что-то, наверное, должно было жечь, резать, изнывать от боли. Но этого не было. Лишь пальцы подрагивали от холода, но не более. Привычное желание закурить дало импульс к рукам, и он потянулся за сигаретами. Стоило взглянуть на белую свертку, как сразу ударило током, и он отбросил ее. Папироса ударилась о землю. — Леви, ты совсем рехнулся? — гневно произнесла женщина, с укором уставившись на своего сына. — Мама, какого хрена? — почти ругнулся, но вовремя остановился, наблюдая за тем, как тонет в снегу его сигарета. — Ты это у меня спрашиваешь? — не дала ему ответить на риторический вопрос. — Когда начал? — Два года назад, — безразлично ответил шестнадцатилетний юноша. Из взбешенного ее взгляд постепенно стал обеспокоенным и тревожным. Она смотрела на курящего ребенка, которому нисколько не было стыдно, и, боже, он даже не пытался ничего скрывать. Она смотрела на сына, который курил уже два года, а она и не заметила, а он не видел ничего проблемного. — Леви, курение оно… — Вызывает преждевременное старение, импотенцию, ампутацию, — чуть помедлил, — рак. Я умею читать надписи на упаковках. — И тебя это не волнует? Брюнет тяжело вздохнул. Долго не смотрел в глаза, а затем резко обернулся и смерил стальным взглядом. — Мам, ты же понимаешь, что все это просто страшные слова, а на деле влияют только генетика и чистое везение. — И что, в нашей семье отличная генетика?! А?! — Кушель переходила на повышенный тон. — Леви, почему ты так беспечно относишься к своему здоровью? — А не похуй ли? Мать недоуменно посмотрела на сына. Надеялась, что ослышалась, ведь его лицо было слишком спокойным для того, кто мог говорить такие слова. Даже не заметил, что сматерился, и уже потянулся за второй. — Главное — дожить до тридцати. Устроить Микасу, набрать капитал для вас обеих, и скатертью дорожка из этого мира. Послышался шлепок. Щека горела, и холодный ветер еще больше обжигал покрасневшую кожу. Леви прикоснулся рукой и посмотрел на мать, совершенно не понимая, чем заслужил. Физически было легче, чем от избиения Кении, морально — больнее. — Не смей так говорить! Не смей! — По лицу текли слезы, она почти захлебывалась ими. — Ты хочешь мучиться? Хочешь поиграть в биологическую лотерею? Хочешь сократить себе годы жизни, не зная, не закончишь ли ты завтра в автомобильной аварии? Слова вырывались из нее диким криком, врезались в юное тело, вгрызаясь и окисляя ядовитой щелочью. — Хочешь начать ценить жизнь, когда уже ничего не останется?.. Резко замолчала. Затем подошла ближе и взяла за руку, притягивая к своей груди. — Леви, милый, я тебя умоляю, — просила явно больше, чем о прекращении зависимости. — Не кури. Я не могу дышать с тобой этим воздухом. Он воспринял иначе. Больше никто не будет дышать с ним этим воздухом, он будет один. Пока не начнет задыхаться. Да он и не против. Воспоминание резко исчезло. Он вытащил пачку и, с омерзением окинув ее взглядом, выкинул в ближайший мусорный бак. Стало легче. Стало свободнее дышать. Как бы ни было поздно. Наконец, найдя в сугробах телефон, попытался его включить, но всё без толку. Мобильный полетел вслед за сигаретами. Проверив, на месте ли ключи, он направился к своему авто. В больницу ехать даже не думал — поехал домой. Он и так все понял.

***

Чувство такта большей части людей незнакомо. В целом, в эпоху интернета жизни перестали иметь особую ценность. Они оцифрованы, стали потребляемым контентом, шли наравне с видео с котиками и кулинарными рецептами. И как же быстро эти новости попадали в ленту. Ни о каком уважении тут речь и не шла. Случилось наводнение, унесшее жизни сотен тысяч людей — интернет узнает об этом сегодня же. Сегодня же начнется обсуждение, осуждение, попытка найти виноватых и даже сожаление. Но нужно ли оно родственникам погибших, которые даже не успели принять свою боль? Они идут в интернет отвлечься, а встречаются со сплошным напоминанием о трагедии. Они видят эти «добрые» тексты в комментариях и ничего не чувствуют. Ничего. Только злость от того, что кто-то тыкает их в свежую рану. А что же до тех, кого не коснулась катастрофа? Они обычно сидят дома на диване, бездумно смотрят ленту, а затем натыкаются на подобные события, и глаза расширяются, будто готовы лопнуть от напряжения. Вот и Зик застыл. Поднося кружку к губам, так и замер, не отпив и не поставив обратно. Всматривался в странные, совсем нескладные буквенные сочетания. Не мог понять. Если точнее — не мог понять, что теперь делать. Всё кричало о том, что лучше и быть не может. Вот он, рычаг давления, невыносимая сила — от такого шанса нельзя было отказываться. Он даже ничего не сделал, а всё вышло слишком хорошо. Для него. Он знал, что люди слишком уязвимы, когда в их жизнь приходит горе. У них не хватает сил на придумывание тактик и логических подходов, они делают то, что проще, и не всегда лучше в их пользу. И даже если у Аккермана и был туз в рукаве, в таком состоянии он не смог бы им воспользоваться. Мысли были бы не о том, да и вряд ли он вообще видел смысл бороться. Если Зик правильно понимал семейную проблему. Оставалось сидеть и не дергаться, ожидая, как сама судьба распорядится своими подопечными. Но не сиделось. Какое-то ёбаное, мерзкое, давно забытое чувство жалости просилось наружу. Оно пронизывало всё тело, заставляя чувствовать ноющую боль в конечностях. Он небрежно поставил чашку, из-за чего часть содержимого вылилась, пачкая белую скатерть. Скривился и направился на кухню за водой, так как в горле неожиданно пересохло. Ему нужно было что-то чистое, что-то безвкусное, что-то святое… Жадно глотая жидкость, не замечал, как та стекала по подбородку из-за обильного потока. А ему всё равно не хватало. Мысли смешались в кашу, и он уже перестал отдавать отчет своим действиям. Взял телефон и написал сообщение. Как уже говорилось: не будь журналисты такими бесчувственными, не было бы в мире хитовых статей. Но, как оказалось, у любой бесчувственности тоже есть свой предел. «Я сожалею.» Да и не все статьи могут выйти в свет. «Даю вам еще пару дней на раздумье.»

***

Повернув ключ в замочной скважине, Ханджи заметила, что дверь была не заперта. Подумала, что на нервах забыла закрыть, и скромно надеялась, что именно сегодня никто не решил украсть огромную плазму из гостиной. Замерла, лишь ступив на порог. В доме было тепло, но от одного лишь взгляда на мужчину прошибало холодом. Пробивало до дрожи, заставляло сжаться до микроскопических размеров. Он не смотрел на вошедшую. Казалось, он никуда не смотрел. Его взгляд был затуманен, а сам он не двигался, и единственное, что намекало на признаки жизни этого измученного тела, — частое, прерывистое дыхание. Единственное, что было слышно. Ханджи подходила медленно, тихо, боялась сделать лишнее движение. Дойдя до мужчины, опустилась рядом на пол, придерживаясь за коленку, и пыталась заглянуть в глаза. Наконец он повернулся к ней лицом. Прижался лбом и обнял за плечи. Его объятие было таким невесомым, таким несвойственным ему, что Зоэ сама прижалась и стиснула с такой силой, что казалось — хочет сломать ему пару ребер в придачу. Она просто боялась его потерять. Думала, что, если будет чувствовать его тело так близко, он не растворится, не исчезнет, не оставит ее. А он не собирался. Ведь он справится. Он был готов. Просто сегодня ему нужна была передышка. Он со всем разберется завтра. А она ему поможет, потому что сама хочет, потому что понимает, что нужна ему. И он поблагодарит ее. Завтра. Всё завтра. Сегодня он не чувствует ничего. Сегодня умерла Кушель Аккерман.